Работа над проектом "Санкт-Петербургские антиковеды"
ведется при поддержке РГНФ и Комитета по науке и высшей школе Сагкт-Петербурга
Санкт-Петербургские антиковеды

О проекте

Алфавитный указатель

Хронологический указатель

Сcылки



Уваров Сергей Семенович (1786-1855)

Краткая биография

Уваров Сергей Семенович [25.08(5.09).1786, Петербург, - 4(16).09.1855, Москва], государственный деятель, мыслитель. Получил домашнее образование. В совершенстве владел основными европейскими языками. Учился в Германии. В 1805 поступил на дипломатическую службу. С 1806 - сотрудник российского посольства в Вене, с конца 1809 - секретарь посольства в Париже. По возвращении в Россию в 1811 стал вскоре попечителем Санкт-Петербургского учебного округа. С 1818 - президент Императорской академии наук. В начале 1832 был назначен товарищем министра нардного просвещения, а спустя год, 20 марта 1833, вступил в управление министерством, которое и возглавлял в течение 16 лет, уйдя с должности главы ведомства в 1849.

Подробный биографический очерк и обзор научной деятельности

Потомок старинного дворянского рода, Уваров родился в Петербурге 15 августа 1786 г. Его отец был подполковником конной гвардии (чин по тем временам весьма не малый), а его восприемницей при крещении была сама государыня - императрица Екатерина II. Уваров получил отличное домашнее воспитание и образование, которым руководил ученый аббат Манген. Мальчик рано обнаружил влечение к словесности и истории и недюжинные способности к изучению языков. В зрелые годы этот аристократ, помимо родного своего русского наречия, отлично говорил и писал на важнейших западноевропейских языках - французском, немецком, итальянском и английском, и очень хорошо овладел древними языками - греческим и латинским. Позднее современников поражала его глубокая эрудиция, в особенности в вопросах истории, филологии и искусства, - поражала, а подчас и раздражала, поскольку он не отказывался при случае щегольнуть ею и опереть свое природное дворянское высокомерие также и на свои особенные познания.

Подобно многим отпрыскам аристократических семей Уваров рано начал служить, именно в Коллегии иностранных дел, куда он определился в 1801 г. Служба эта быда необременительной, и молодой человек мог с головою окунуться в светскую жизнь. Хорошо воспитанный, с отличными манерами и привлекательной внешностью (свидетельство - великолепный портрет кисти Ореста Кипренского, хранящийся в Третьяковской галерее), он умел нравиться, и эти успехи в обществе послужили предпосылками последующей его успешной карьеры. Он стал завсегдатаем многих салонов, и перед ним открылись двери даже дома Марии Нарышкиной, возлюбленной Александра I. Именно тогда царь обратил внимание на этого подававшего большие надежды молодого человека.

Но не одни только соблазны светской жизни увлекали юного Уварова. Он много читал, продолжал изучать историю и древние языки и совершил несколько путешествий в Германию, Австрию и Италию, где с прилежанием и искренним интересом знакомился с картинными галереями и музеями. Кстати, служба, на которую он определился, давала повод для заграничных командировок, для знакомства с европейскими столицами, с их достопримечательностями и знаменитостями.

В 1806 г. Уваров был откомандирован к русскому посольству в Вену, что дало ему возможность в течение двух лет близко наблюдать жизнь европейского общества. Среди людей высшего света, с которыми Уваров свел тогда знакомство, были, разумеется, и русские - граф Андрей Кириллович Разумовский и князь Александр Борисович Куракин (последний был его непосредственным патроном), но были и европейские знаменитости - последний осколок старого аристократического мира князь Шарль-Жозеф де Линь, модная французская писательница, своим выступлением против деспотизма возбудившая ненависть Наполеона Жермена де Сталь, наконец, яростные противники французского императора, прусский барон Карл фон Штейн и корсиканец Поццо ди Борго.

В 1809 г. Уваров был определен в секретари русского посльства в Париже, однако этим назначением он так и не воспользовался. Помешали материальные затруднения, которые Уваров окончательно разрешил только к осени 1810 г., когда он женился на Екатерине Алексеевне Разумовской, дочери только что назначенного министром народного просвещения графа Алексея Кирилловича Разумовского, одного из самых влиятельных и богатых людей России. По протекции Разумовского, которая, впрочем, нашла самый благожелательный отклик у царя, Уваров 31 декабря 1810 г. получил новое высокое назначение на пост попечителя Петербургского учебного округа, что открыло ему дорогу к самой вершине чиновного Олимпа.

Годы попечительства (1811-1821) были отмечены не только энергичною служебною деятельностью, доставившей Уварову столь необходимый административный опыт, но и интенсивными научно-литературными занятиями, принесшими ему европейскую известность. Стимулом к этим занятиям служил прежде всего собственный искренний и глубокий интерес к науке, главным образом к истории и филологии. Насколько серьезным было увлечение Уварова научными занятиями, об этом можно судить хотя бы по тому примечательному факту, что, уже будучи высокопоставленным чиновником, он занялся совершенствованием своей историко-филологической подготовки, в первую очередь по части древних языков. Его новым наставником стал как раз тогда (в 1810 г.) прибывший в Петербург и определившийся поначалу в качестве преподавателя греческого языка в духовной академии выдающийся немецкий классик Христиан-Фридрих Грефе.

Тесная дружба связала Уварова с Грефе. По его собственному свидетельству, он на протяжении пятнадцати лет занимался под руководством Грефе изучением грамматики и чтением древних авторов, в особенности столь любимого его наставником позднегреческого поэта Нонна из Панополя (V в.н.э.). Значение таких длительных занятий может оценить только тот, кто сам в свое время прошел долголетнюю школу под руководством опытного мэтра-классика. Впрочем, выгода была обоюдной, поскольку близость с всесильным сановником содействовала академической карьере и самого Грефе. При поддержке Уварова он стал профессором сначала Петербургского Педагогического института, а затем и университета, стал членом-корреспондентом, а чуть позже и действительным членом Академии наук.

Другим, дополнительным стимулом обращения Уварова к научно-литературным занятиям было воздействие тех литературных кружков, в которых он вращался с юношеских лет. Именно здесь он близко сошелся с лидерами неоклассицистического движения в России - с видным обшественным деятелем и вместе с тем ученым знатоком и исследователем классических древностей А.Н.Олениным, с замечательным, тонким поэтом, много потрудившимся над переводами из греческой антологии и римской элегии К.Н.Батюшковым и, наконец, с Н.И.Гнедичем, трудившимся в те годы над переводом Гомеровой "Илиады".

Кстати, в разразившейся в русских литературных кругах в 1813-1815 гг. дискуссии о том, как надо переводить Гомера, - по традиции, александрийскими рифмованными стихами, или размером подлинника,- принял участие и Уваров. Более того, именно он одним из первых решительно высказался за применение при переводе Гомера древнего размера - гекзаметра и поддержал опыт Гнедича в этом направлении.

Наконец, в случае со столь честолюбивым человеком, каким был Уваров, свою роль сыграло и поощрение со стороны авторитетных специалистов и деятелей культуры, усиливавшееся по мере того, как становились все более известными труды молодого вельможного ученого. Среди тех, кто откликался таким образом на работы Уварова, были крупнейшие представители немецкой классической филологии лейпцигский профессор Готтфрид Герман и гейдельбергский профессор Фридрих Крейцер, также выдающийся ученый-филолог и общественный деятель, основатель Берлинского университета Вильгельм Гумбольдт и, наконец, признанный глава немецкого неоклассицизма и романтизма Иоганн-Вольфганг Гёте.

Для аристократа, с юных лет обратившегося к служебной карьере, Уваров написал не так уж мало, и написанное им, что бы ни говорили его недруги, несомненно представляет большой интерес, как политический, так и собственно научный. По жанру его сочинения могут быть подразделены на несколько групп: к первой относятся различные трактаты и доклады, касающиеся постановки образования и науки в Российской империи, ко второй - собственно ученые сочинения (большею частью на темы классической древности), к третьей - некрологи и воспоминания.

Нас сейчас, в связи с темой классицизма, интересуют главным образом произведения второй группы, знакомство с которыми облегчается тем, что большая их часть, опубликованная первоначально отдельными брошюрами, была затем переиздана в рамках одного собрания. Однако начать стоит с относящегося к первой группе этюда под названием "Проект Азиатской Академии" (тоже, впрочем, переизданного в том же собрании), во-первых, потому, что этим этюдом Уваров вообще дебютировал в серьезной литературе, а во-вторых, потому, что в этом, по видимости обращенном на реформу современного образования трактате уже проявилось столь характерное для Уварова стремление опереть эту реформу на прочное наследие классической культуры, а само дело просвещения связать с более широкими политическими задачами.

Уваровский "Проект Азиатской Академии" стоял в русле постоянно растущих в России научных и политических интересов к сопредельным странам Востока. Он не был первым; до него с подобными проектами выступали и другие: в 1733 г. - переводчик с восточных языков Коллегии иностранных дел и одновременно сотрудник Академии наук Георг-Якоб Кер, а в 1802 г. - Ян Потоцкий. Однако их проекты остались Уварову неизвестны; в любом случае они не имели практических последствий, тогда как за выступлением Уварова - и по его инициативе - последовало учреждение кафедр восточных языков в Петербургском Главном Педагогическом институте (1818 г.), а позднее в Петербургском университете, и даже целого факультета такого профиля (в 1855 г., еще при жизни Уварова).

Не вдаваясь сейчас в подробности уваровского "Проекта", подчеркнем только то интегральное единство научных, культуртрегерских и державно-политических интересов, которое проникает весь этот примечательный документ. Указав на успехи развиваемых на Западе восточных штудий и политических инициатив, автор проекта призывает Россию последовать этому примеру, к чему, по его мнению, у нее есть все основания, среди которых главнейшее - ни с чем не сравнимая сопредельность России с Азией.

Все же надо заметить, что ясно выраженная державная подоплека востоковедной инициативы Уварова не исключала у него и собственно познавательного, научного интереса, стимулированного всплеском ориеталистских увлечений тогдашних западноевропейских ученых (в особенности под влиянием исследований о санскрите немецкого филолога и философа Фридриха Шлегеля). А с другой стороны, признание огромного значения Востока как колыбели человеческой цивилизации не мешало ему видеть культурное родство России с европейским Западом и в античности усматривать общий с Западною Европою источник образованности и культуры. Только для России он признавал большее значение не латинской образованности, как это было в случае с Западной Европой, а греческой, через Византию смыкавшейся с Древней Русью.

Для вящего обоснования этого особенного источника русского классицизма он сумел найти поддержку в самой западной науке, у такого проницательного и авторитетного судьи в вопросах культуры, каким был один из основоположников новейшей историко-филологической науки в Германии Христиан-Готтлоб Гейне. "Россия, - цитирует он статью Гейне 1768 г., - имеет особенное преимущество пред всеми другими народами Европы. Греческая словесность может служить основанием ее собственной и может ей способствовать к заведению новой, ни с какою другою не сходствующей школы. Россия не должна подражать ни литературе немецкой, ни французскому остроумию, ни учености латинской. Основательное знание греческого языка откроет для русских неистощимый источник новых идей и образов высоких. История, философия и поэзия могут замствовать от него чистейшие и более к истинным образцам приближенные формы. Надобно заметить и то, что греческий язык имеет тесную связь с религиею русских и языком славянским, который по-видимому от него получил свое образование".

Позже мы увидим, в какой большой степени высказанный только что взгляд о фундаментальном значении греческого классицизма для новой русской культуры найдет реализацию в образовательной политике Уварова-попечителя и министра, но раньше мы должны убедиться в том, что и для Уварова-ученого следование этому взгляду стало важным творческим импульсом.

У нас нет возможности подробно анализировать научное творчество Уварова-классика. Но даже беглого знакомства с его учеными сочинениями достаточно, чтобы убедиться как в оригинальности развиваемых в них идей, так и в несомненной большой эрудиции их автора. Так, в "Исследовании об Элевсинских таинствах" (1812 г.) представлен не только весьма содержательный общий очерк этих наиболее значимых в греческом мире мистерий, но и высказан ряд интересных идей о возможном происхождении этих обрядовых действ с Востока, об их окончательном формировании в период становления у греков гражданского общества, об отражении в доктрине Элевсинских мистерий философии зрелого политеизма, о позднейшем подключении к этим таинствам также и таинств Диониса-Иакха и т.д.

Конечно, характерное для Уварова, проявляющееся и в других его ученых сочинениях стремление вывести начала греческой религии и культуры с Востока, из Азии, из Индии, едва ли найдет опору в современной науке. Эту тенденцию надо всецело отнести на счет той ориенталистской моды, которая была так распространена в ученом мире в начале ХIХ столетия. Однако прочие наблюдения и суждения Уварова о религиозной жизни древних греков представляются достаточно обоснованными и сохраняют научную ценность и поныне. В особенности интересно проводимое Уваровым различие между грубыми, примитивными танствами Диониса и отражающими пору зрелого политеизма и упорядоченной гражданской жизни мистериями Деметры и Коры в Элевсине. "Бакхические или орфические мистерии, - пишет он, - по своему характеру совершенно противоположны элевсинским таинствам: можно сказать, что между поклонением Бахусу и Церере такая же разница, как между необузданною силою дикой жизни и правильным устройством жизни гражданской".

В изданном пятью годами позже, с посвящением Гёте, большом этюде "Нонн Панопольский, поэт" Уваров представил своеобразный промежуточный итог своих филологических занятий под руководством Грефе. Здесь дан общий обзор, а местами и подробный мифолого-филологический анализ поэмы Нонна "О Дионисе", что должно было служить предварением нового критического издания этой поэмы, которое подготавливал Грефе. Автор начинает с общих суждений о развитии эпической поэзии у греков от Гомера до Нонна. При этом выразительно характеризуется духовная атмосфера той эпохи, когда жил Нонн, - времени позднего античного политеизма, который пытался отстоять свои позиции с помощью философии неоплатоников и той вычурной поэзии, где тёмная ученость заслоняла свежее дыхание искусства.

Следующий далее обзор поэмы Нонна сопровождается обильным цитированием отрывков из греческого оригинала, причем в конце соответствующих разделов добавлены эксцерпты из комментария Грефе для объяснения принятых от него же исправлений в греческом тексте. Завершается очерк общею защитою Нонна от укоренившегося среди филологов нового времени пренебрежения: по мнению Уварова, Нонн - интересный, значительный поэт, достойно завершающий историю греческой эпики.

В другом этюде "О предгомеровской эпохе" Уваров откликается на недавно вышедшее сочинение Г.Германа и Ф.Крейцера "Письма о Гомере и Гесиоде". Его отклик носит полемический характер: по его мнению, новейшая филологическая критика в лице Ф.-А.Вольфа и Г.Германа, усмотрев в Гомере не личность, но целую поэтическую эпоху, остановилась на полдороге. Хотя, замечает он, Г.Герман и Ф.Крейцер по видимости признают существование у греков догомеровской, религиозной, пришедшей с Востока поэзии, они все же недооценивают значение этого факта.

Уваров ставит своей целью восполнить этот недостаток и показать, что Восток действительно сыграл важную роль в предуготовлении греческой поэзии. По его мнению, раннему периоду греческой поэзии - Гомеру и Гесиоду - предшествовала эпоха религиозной ("жреческой"), теогонической и космогонической первичной поэзии, чей праисточник находился на Востоке, откуда соответствующие веяния, в частности через Фракию, проникли в Грецию. Упоминающиеся в греческом предании древнейшие певцы Олен, Тамирис, Орфей, Лин и др., хотя они являются фигурами не историческими, а вполне мифологическими, суть знаки древнейшего переходного времени, когда происходило воздействие восточного начала на рождающуюся греческую культуру. Впрочем, ориентализм Уварова не идет так далеко, чтобы совершенно отрицать значение греческого гения, оригинальность творчества самих греков.

Очень интересна и даже актуальна в наше время, когда отечественные математики взялись пересматривать древнюю историческую традицию, другая работа Уварова - "Критическое исследование сказания о Геракле, как оно истолковано у Дюпюи". Автор откликается здесь на новейшие попытки интерпретации античной мифологии с помощью астрально-солярной символики. Объектом рассмотрения служит труд одного из основоположников мифологической школы в изучении христианства, французского математика Шарля-Франсуа Дюпюи ("Происхождение всех культов, или всеобщая религия", 1795), в частности те места этого труда, где речь идет о Геракле.

Согласно Дюпюи, Геракл был богом Солнца, а его 12 подвигов символизируют 12 знаков зодиака. При этом, упоминает Уваров, Дюпюи и бога христиан также считает богом Солнца, а 12 апостолов - другими 12 божествами. Не входя в обсуждение последнего тезиса, слишком деликатного для научной полемики, Уваров сосредоточивается на теме Геракла. Он показывает, что собственно греческое предание не дает оснований для заключения в духе Дюпюи. В греческой традиции (у Гомера, Гесиода, великих трагиков) Геракл - историко-мифологический персонаж, не бог, а герой, лишь позднее подвергшийся деификации. Для доказательства своего тезиса Дюпюи приходится идти на ухищрения, опираться на маргинальную традицию о так называемом Геракле у египтян и на опыты поздних философов-неоплатоников, старавшихся всеми способами укрепить и расширить языческий пантеон.

Затронутый в этой работе вопрос о границах научной критики и субъективного произвола нашел новую трактовку в опубликованном треть века спустя другом этюде под провоцирующим названием: "Подвигается ли вперед историческая достоверность?" Поводом к написанию этюда послужило мнение французского критика Абеля-Франсуа Вильмена о том, что в отличие от истории древней, которая по необходимости носит гипотетический характер, история новейшая, начиная с ХV в., с изобретения типографского станка, носит совершенный характер, поскольку и издаваемым материалам несть числа, и критика стала поистине виртуозной.

История древности, соглашается Уваров, во многом гипотетична, ее достоверность условна, поскольку она опирается на наше доверие к древнему преданию. Однако, подчеркивает он, это предание являет собой синтез положительного знания древних, устоявшегося и согласного с их представлениями и верованиями. Новейшая критика в этой области оправдана постольку, поскольку она направлена на уточнение хронологии и отдельных фактов, но ее атака на изначальные и основные устои предания и подрыв ею авторитета традиции в целом, как это делал Ф.-А.Вольф с Гомером, а Б.-Г.Нибур - с началом Рима, ведут к разрушению самой древней истории, поскольку уcтраняемую традицию заменить нечем.

Обращаясь к новой истории, Уваров указывает, что по видимости она превосходит древнюю и массою доступных источников и изощренным искусством критики. Однако, продолжает он, это превосходство во многом кажущееся. Само обилие доступных сведений порождает разнобой во мнениях, а научная критика, лишенная совестливого критерия, представляет собой квинтэссенцию разрушительного скепсиса.

Итак, на вопрос, поставленный в заголовке статьи, Уваров по существу отвечает отрицательно; во всяком случае, он сомневается в возможности категорического положительного ответа. Не правда ли, поучительный итог? Впрочем, это не должно давать повод к каким-то обобщениям на предмет исторического пессимизма Уварова. Напротив того, его научно-литературное творчество, как и его политика, скорее являли собой исполненную положительного пафоса, хотя и проникнутую консервативной тенденцией, реакцию на крайности политического и духовного радикализма.

И в классицизме, в занятиях древностью, в приобщении к осененной великими именами исторической традиции, он надеялся найти не только источник интеллектуального наслаждения, но и некое твердое основание, опираясь на которое можно было противостоять нарастающему неверию и разрушению, найти прибежище от общественных бурь. "Изучение древности, - говорит он в предисловии к первому изданию своего этюда об Элевсинских мистериях, - не есть занятие, отделенное от других: всякий раз, когда оно поднимается выше мертвой буквы, это благородное изучение становится историею ума человеческого. Оно не только уместно во всех возрастах и во всех положениях жизни, но еще открывает уму столь обширное поле, что мысль с удовольствием тут останавливается и хоть на короткое время забывает бедствия, неразлучные с великими переворотами политическими и нравственными".

Обращаясь от личности Уварова-классика к его деятельности как поборника классического образования и науки, мы должны принять во внимание, сколь важное положение он занимал в тогдашнем российском истеблишменте. Он начал с того, что занял весьма важный пост попечителя Петербургского учебного округа; в этой должности он оставался 10 лет (1811-1821). Затем долгие годы он был министром народного просвещения (1833-1849). Наконец, он рано возглавил Российскую Академию наук, президентом которой оставался более трети века (1818-1855), вплоть до самой смерти. Иными словами, в первой половине ХIХ столетия, в значительную часть царствования Александра I и все правление Николая I, он занимал главенствующие посты в системе образования и науки, что и позволило ему реализовать исповедуемые им принципы классицизма в заглавных областях интеллектуальной жизни России.

Переходя непосредственно к обзору общественно-политической деятельности С.С.Уварова, мы вполне можем положиться на убедительную трактовку этого вопроса у современной американской исследовательницы Цинции Виттекер, что избавит нас от необходимости слишком подробного вхождения в эту тему. Вслед за Виттекер надо подчеркнуть замечательное своеобразие общей политической установки Уварова - стремление соединить усвоение Россией европейских форм образования с сохранением собственной традиционной социально-политической системы. "Во всем пространстве государственного хозяйства и сельского домоводства, - заявлял он, - необходимы: русская система и европейское образование; система русская, ибо то только полезно и плодовито, что согласно с настоящим положением вещей, с духом народа, с его нуждами, с его политическим правом; образование европейское, ибо больше как когда-нибудь мы обязаны вглядываться в то, что происходит вне пределов отечества, вглядываться не для слепого подражания или безрассудной зависти, но для исцеления собственных предрассудков и для узнания лучшего".

Сохранение русской системы мыслилось Уваровым как опора на такие фундаментальные устои русской истории, как православие, самодержавие и народность. Как известно, эта концепция была подвергнута в демократически или прогрессивно настроенных кругах русского общества самой жестокой критике, вследствие чего самая уваровская "триединая формула" в русской демократической традиции фигурирует не иначе как с определением "пресловутая". Не будем сейчас вдаваться в подробное обсуждение этого вопроса, который отнюдь не так прост и однозначен, как это обычно представляется. Главное в "формуле" Уварова - указание на необходимость при любом движении вперед, при любой реформе, направленной на дальнейшую модернизацию и европеизацию России, обязательно учитывать самобытность ее уклада, а это положение не так просто оспорить.

Вместе с тем Уваров понимал историческую целесообразность приобщения русского общества, поначалу, разумеется, его социальной верхушки, к современному европейскому образованию, эталоном которого было именно образование классическое. Ибо тогда, справедливо указывает Ц.Виттекер, в первой половине ХIХ в., " изучение классических дисциплин оставалось общеевропейской традицией в среднем образовании. Классическое образование еще ценили как способствующее гармоническому интеллектуальному и нравственному развитию личности, полагая, что оно оттачивает ум, дает знания об античности как высочайшем достижении цивилизации и готовит учащихся к занятиям в университете, а заодно являет им примеры чести, долга, служения государству - добродетелей правящего класса. По сути дела классическое образование создавало общую основу, объединявшую элиты всех европейских стран. Это был знак отличия, без которого русское дворянство не могло рассчитывать на равенство с себе подобными за границей ни в интеллектуальном, ни в социальном отношении. Более того, внутри каждой страны оно служило средством приобщения к культурной элите".

Исходя из этих убеждений, Уваров непрестанно заботился о внедрении классического образования в среднюю и высшую школу, о развитии его интеллектуального фундамента - науки об античности. Для этого он с выгодою использовал свое высокое общественное положение - положение человека, который на протяжении нескольких десятилетий курировал в России всю систему просвещения. После назначения своего в конце 1810 г. в попечители Петербургского учебного округа он уже в октябре следующего года добился утверждения нового плана развития среднего образования, который к концу десятилетия был практически распространен на все учебные округа. По этому плану в гимназиях сильно было расширено преподавание латинского языка и намечено было введение также и греческого.

Будучи попечителем Петербургского учебного округа, Уваров добился реорганизации Петербургского Педагогического института по типу университета, в связи с чем он был переименован в Главный Педагогический институт (1816 г.), а вскоре и формально стал университетом (1819 г.). В новом этом высшем учебном заведении были созданы специальные кафедры римской и греческой словесности, где ведущей фигурой стал друг и наставник Уварова Грефе.

В начале 20-х годов в деятельности С.С.Уварова на поприще народного просвещения наступил перерыв. В 1821 г. под давлением реакционных кругов, чье влияние усилилось в конце правления Александра I, он вынужден был уйти в отставку с поста попечителя Петербургского учебного округа. Однако этот перерыв был недолог. В 1826 г. Уваров был приглашен преемником Александра Николаем I войти в новый Комитет устройства учебных заведений, который уже в 1828 г. принял новый устав для начальных и средних учебных заведений, опиравшийся на положения уваровского проекта. Несколько лет спустя он и формально возглавил ведомство образования: в 1832 г. он был назначен товарищем министра народного просвещения, а в 1833 г. стал главою этого министерства. Под его руководством были разработаны, а затем и приняты в 1835 г. новые уставы как для начальных и средних учебных заведений, так и для университетов.

Эти уставы закрепили основополагающее значение классических дициплин в системе российского образования: в гимназиях наряду с латынью стали преподавать и греческий, а в университетах было укреплено и расширено преподавание греческой и римской словесности и древней истории. С этой целью из числа лучших выпускников русских университетов на базе Дерптского университета, с последующей стажировкой за границей, в Германии, была налажена подготовка новых, по-европейски образованных специалистов-классиков. В 1835 г. первая их группа заступила на университетские кафедры. То были: в Петербурге - М.С.Куторга, в Москве - В.С.Печерин и Д.Л.Крюков, в Харькове - М.М.Лунин. Добавим к этому, что в основанном Уваровым в 1834 г. "Журнале министерства народного просвещения", который стал центральным ученым периодическим изданием в России, ведущее положение с самого начала занял отдел классической филологии.

Все эти меры проводились Уваровым с опорою на авторитет и при самой деятельной поддержке Академии наук, где его же стараниями возродился и окреп разряд греческих и римских древностей. Напомним, что в 1803 г. был принят новый академический регламент, который положил конец одностороннему преобладанию физико-математических наук в Академии: история, вместе с политической экономией и статистикой, вновь была включена в круг дисциплин, разработкой которых должна была заниматься Академия. Вскоре последовало учреждение в составе гуманитарного класса специальной кафедры греческих и римских древностей, которую, согласно новому уставу 1836 г., полагалось замещать двум ординарным академикам. Таким образом, Академия наук вновь стала центром изучения античной истории и литературы, правда, уже не единственным, поскольку появились университеты.

Возродившийся в Академии наук разряд классических древностей многим был обязан целеустремленной поддержке С.С.Уварова, который, возглавив в 1818 г. Академию, старался сделать ее цитаделью классицизма в России. При этом нельзя отрицать того, что, постоянно оказывая покровительство академическим занятиям античностью, он столько же руководствовался интересами науки, сколько и расчетом - разрушительному натиску современных идей противопоставить ориентированные на сохранение классицистических традиций занятия древностями, за счет антиковедения укрепить позиции официальной академической науки

Основные работы

  • Ouvaroff S. Etudes de philologie et de critique. Saint-Petersbourg, 1843.
  • Ouvaroff S. Essai sur les mysteres d' Eleusis. St.-P., 1812. Русский перевод: Исследование об Элевсинских таинствах // Современник, т.I, 1847, № 2, отд.II, с.75-108.
  • Uwarow S. Nonnos von Panopolis, der Dichter. Ein Beitrag zur Geschichte der griechischen Poesie. St.-P., 1817.
  • Uwarow S. Uber das Vor-Homerische Zeitalter. Ein Anhang zu den Briefen uber Homer und Hesiod von G.Hermann und F.Creuzer. St.-P., 1819.
  • Ouvaroff S. Examen critique de fable d' Hercule, commentee par Dupuis. St.-P., 1818.
  • Ouvaroff S. La certitude historique est-elle en progres? // Bulletin de la Classe des sciences hist., philolog. et polit. de l' Academie imp. des sc. de St.-Petersbourg, t.VIII, 1851, p.145-154. Русский перевод: Современник, т.ХХV, 1851, отд.II, с.121-128.
  • Goethe und Uwarow, und ihre Briefwechsel / Mit Erlauterungen von Dr. Georg Schmid (Sonderabdruck aus der "Russischen Revue", Bd.XXVIII, H.2). St.Petersburg, 1888.
  • Уваров С.С. Мысли о заведении в России Академии Азиатской // Вестник Европы, 1811, № 1, с.27-52; № 2, с.94-116.
  • А.В. [Уваров С.С.] Литературные воспоминания // Современник, т.27, 1851, отд.II, с.37-42.

Доп. литература

  1. Виттекер Ц.Х. Граф С.С.Уваров и его время. Пер. с англ. Н.П.Лужецкой. СПб., 1999.
  2. Лонгинов М.Н. Воспоминание о графе С.С.Уварове // Современник, т.53, № 10, октябрь 1855 г., отд.II, с.119-124.
  3. Плетнев П. А. Памяти графа С. С. Уварова, президента имп. Академии наук. СПб., 1855.
  4. Погодин М. П. Для биографии графа С. С. Уварова // Русский архив, 1871, № 12, стлб.2078-2112 (со списком трудов Уварова).
  5. Фролов Э. Д. Русская наука об античности. Историографические очерки. Изд. 2-е. СПб., 2006, с. 140-154.