Работа над проектом "Санкт-Петербургские антиковеды"
ведется при поддержке РГНФ и Комитета по науке и высшей школе Сагкт-Петербурга
Санкт-Петербургские антиковеды

О проекте

Алфавитный указатель

Хронологический указатель

Ссылки



Ростовцев Михаил Иванович (1870-1952)

Краткая биография

Ростовцев Михаил Иванович [29.10(10.11).1870, Киев, - 20.10.1952, Нью-Хейвен (США)], русский историк античности и археолог. Образование получил в Киевском и Петербургским университетах. С 1898 приват-доцент, в 1901-18 профессор Петербургского университета. В 1918 эмигрировал из Советской России. В 1920-25 профессор в Мадисоне (штат Висконсин, США), в 1925-44 профессор Йельского университета в Нью-Хейвене. В 1928-37 возглавлял раскопки Дура-Европос. Член многих академий и научных обществ, почётный доктор ряда университетов мира. Исследовал преимущественно проблемы социально-экономической истории эллинизма и Римской империи, а также древнюю историю юга России (им было выявлено сложное взаимодействие греческой, иранской и местных культур).

Ростовцеву принадлежит критический обзор литературных и археологических источников по истории скифов и Боспорского царства ("Скифия и Боспор", 1925). Общая концепция развития греко-римского мира, изложенная Р. в его обобщающих трудах по социально-экономической истории эллинизма и Рима, является модернизаторской (она строится на признании существования в древности капитализма, предприимчивой греческой и римской буржуазии, пролетарских революций). Вместе с тем собранный Ростовцев громадный фактический материал, его тщательная обработка и синтез, а также ряд частных выводов представляют большой научный интерес.

Подробный биографический очерк и обзор научной деятельности

В высшей степени яркой и примечательной оказалась судьба другого родоначальника социально-экономического направления в русском антиковедении Михаила Ивановича Ростовцева (1870-1952 гг.). В ней, как в капле воды, отразился бурный процесс духовных исканий, общественных и политических перемен, который так характерен для истории России конца прошлого и особенно всего нынешнего столетия. Мало того, общий процесс радикальных перемен не просто отразился на внешних обстоятельствах жизни ученого, но еще и произвел во внутреннем его мире, в его научном творчестве такую существенную и, как оказалось, плодотворную трансформацию, что это стало основанием нового научного подъема, невероятной по масштабам духовной реализации, преобразовавшей, в свою очередь, и личную судьбу Ростовцева и, благодаря его трудам, лик современной науки об античности.

Но чтобы по достоинству оценить феномен Ростовцева, нужно, конечно, подробнее ознакомиться с его жизнью и деятельностью. До недавнего времени это была непростая задача. Подробной своей автобиографии или каких-либо мемуаров М.И.Ростовцев, насколько мы знаем, не оставил. Известным восполнением недостающих первоисточников могло бы быть своеобразное духовное завещание, с обзором собственной научной деятельности, которое Ростовцев составил в 1941 г. и передал своему американскому ученику С.Б.Уэллсу, но оно нам недоступно. Дореволюционная русская историография успела откликнуться на ученую деятельность Ростовцева лишь несколькими рецензиями на отдельные его труды да весьма краткими и к тому же немногочисленными общими обзорами. В советское время имя Ростовцева как "белоэмигранта" оказалось фактически под запретом. За весьма сжатым обзором его научных заслуг в труде В.П.Бузескула, по существу примыкающем еще к дореволюционной историографической традиции, последовала длительная полоса молчания, прерываемая лишь изредка критическими выходками самого резкого свойства. И только в 1969 г., с публикацией небольшой заметки В.И.Кузищина, обозначился поворот к более взвешенной позитивной оценке творчества великого ученого. Этот поворот нашел свое отражение и в вышедшем под редакцией того же В.И.Кузищина коллективном пособии "Историография античной истории", где, впрочем, замечания о Ростовцеве носят по необходимости весьма сжатый характер.

Иначе обстояло дело с зарубежной литературой, где имя Ростовцева рано стало известно и где своевременно было оценено значение его научных свершений. Это и достаточно информативная статья русского историка-эмигранта Г.В.Вернадского, опубликованная еще при жизни Ростовцева и недавно переизданная Х.Хайненом в переводе на немецкий язык, и целая серия некрологов и воспоминаний, среди которых выделяются своею обстоятельностью и глубиною оценок статьи упомянутого уже С.Б.Уэллса и А.Момильяно. Своеобразным синтезом зарубежных публикаций о Ростовцеве являются обширные обзоры его жизни и научной деятельности, составленные французским историком Ж.Андро и приложенные, вместе со списками трудов Ростовцева, к недавно вышедшим французским изданиям его капитальных трудов "Социально-экономическая история Римской империи" и "Социально-экономическая история эллинистического мира".

Но вот, наконец, тронулся лед и в самой России. В 1989 г. Ленинградским отделением Института археологии АН СССР была проведена конференция, посвященная памяти М.И.Ростовцева, и с того же года в "Вестнике древней истории" началась публикация сначала обнаруженных в ЦГИАЛ В.Ю.Зуевым рукописных заготовок Ростовцева ко второму тому его труда "Скифия и Боспор", а затем и целой серии материалов о самом ученом. Кульминацией этого процесса стало роскошное издание, осуществленное под руководством академика Г.М.Бонгард-Левина и озаглавленное "Скифский роман". Здесь даны обзоры архивного наследия Ростовцева, в специальных статьях прослеживаются этапы его жизненного пути и его отношения с выдающимися деятелями науки и культуры, публикуются подборки писем Ростовцева к разным лицам и конспекты отдельных его публичных лекций. Это издание, в подготовку которого, помимо самого Бонгард-Левина, огромный вклад внесли молодые петербургские ученые В.Ю.Зуев и И.В.Тункина, является богатейшим, поистине неисчерпаемым источником сведений о крупнейшем русском антиковеде ХХ в.

Опираясь на имеющиеся теперь в нашем распоряжении материалы, можно дать достаточно полную характеристику ученой деятельности М.И.Ростовцева. Однако прежде необходимо познакомиться с его биографией, поскольку в обстоятельствах его жизни, в его происхождении, воспитании, усвоенных общих воззрениях и научных традициях, в его общественных и личных связях, наконец, в испытаниях, выпавших на долю его страны, людей его круга и его самого, - во всем этом, что составляет личную судьбу человека, мы найдем разъяснения особенностям научного творчества Ростовцева. Здесь кроется разгадка направленности его ученых разысканий, концептуального содержания его работ, наконец, даже формы их литературного воплощения. При этом еще раз подчеркнем, что жизнь Ростовцева, замечательная сама по себе, интересна еще и как своеобразное зеркало, в котором отразилась судьба целой социальной группы - русской буржуазно-дворянской интеллигенции на исходе ХІХ и в начале ХХ столетия.

Михаил Иванович Ростовцев родился 29 октября (10 ноября нового стиля) 1870 г. в Житомире в семье учителя местной гимназии. Его прадед Павел Ростовцев был купцом, выходцем из Ростова Великого (откуда и прозвище), и принадлежал к низшему городскому сословию мещан. Но уже его дед Яков Павлович Ростовцев сумел получить университетское образование, стал учителем, а затем и директором гимназии и дослужился до чина тайного советника, получив благодаря этому права потомственного дворянства. А отец будущего ученого Иван Яковлевич Ростовцев был уже потомственным интеллигентом и дворянином и сделал большую карьеру, дослужившись до должности попечителя учебного округа (в Оренбурге) и чина действительного тайного советника.

По своему происхождению будущий историк принадлежал, таким образом, к буржуазно-дворянской служилой интеллигенции, а через нее был, что называется, кровно связан с той социальной группой - верхушкой городской буржуазии, интерес и симпатии к которой определили позднее социальную направленность всего его научного творчества. Современный исследователь "русской подосновы" Ростовцева Маринус Вес отлично показал, как сквозь картину жизни Римской империи у Ростовцева отчетливо проступает та русская среда, к которой он сам принадлежал, и как в жизненных установках дорогой его сердцу римской городской буржуазии сквозит тот набор ценностей, которые он сам исповедовал.

"В своей "Социально-экономической истории Римской империи, - замечает Вес, - Михаил Ростовцев описывает падение Римской республики и основание принципата Августа и его преемников как процесс, посредством которого нация фермеров, руководимая полуфеодальными лендлордами, стала трансформироваться в в капиталистическое и все более урбанизированное государство. Городская буржуазия играла все более важную роль, между тем как старая знать постепенно, но неуклонно отодвигалась в сторону. Политика, однако, до поры до времени была оставлена в распоряжении знати. Для того, чтобы смягчить какие-либо возможные потрясения во время этого процесса, было необходимо иметь сильную и хорошо организованную центральную власть. Ростовцев постоянно подчеркивает ту мысль, что императоры, как правило, поддерживались городской буржуазией в провинции. Эта последняя была главной силой в империи во времена Флавиев и Антонинов, или, как называет этот режим Ростовцев, "просвещенной монархии". Принципат II века в особенности является в его глазах триумфом "образованных классов". Ключевые слова в его описании - "дисциплина", "долг", "служба государству" и "повиновение". Все эти понятия были исполнены для Ростовцева вполне определенного внутреннего смысла. Все это, возможно, более говорит о самом Ростовцеве, его семье и среде русской "буржуазии" ХIХ в. вообще, чем о городской элите Римской империи. Согласно Ростовцеву не столько рождение и состояние, сколько личные качества, умение и интеллектуальные способности были необходимы для назначения на административную должность в Риме II века".

Социальной и политической ориентации того класса, к которому принадлежал Ростовцев, соответствовали и те интеллектуальные интересы и, в частности, то предпочтение классическому образованию, которые были характерны для официальных верхов и связанной с ними части русской дореволюционной интеллигенции. Как и его дед и отец, Ростовцев обучался в классической гимназии сначала в Житомире, а потом в Киеве. Более того, у него рано пробудился особенный, специальный интерес к классической древности, свидетельством чего стало написанное еще в гимназические годы сочинение "Администрация римских провинций во времена Цицерона", в котором уже обнаружилось характерное для Ростовцева направление научной мысли. Не удивительно, что по окончании гимназии он поступил на историко-филологический факультет Киевского университета, где стал специализироваться по классической древности.

Наставниками Ростовцева в Киевском университете были хорошие специалисты: классики Ю.А.Кулаковский и А.И.Сонни (первый скорее - историк, а второй - филолог чистой воды, занимавшийся, в частности, Дионом Хрисостомом) и знаток древней русской (малороссийской) истории и археологии В.Б.Антонович. Хотя сам Ростовцев позднее отзывался о своих киевских профессорах довольно скептически, а Кулаковского даже третировал за его будто бы неудачные занятия керченскими древностями, нельзя сомневаться в том, что эти ученые могли оказать на него известное воздействие, может быть, даже направить его интересы на изучение тех проблем, которые позднее стали заглавными в его научной деятельности. По справедливому замечанию В.Ю.Зуева, Антонович мог пробудить в молодом Ростовцеве интерес к древностям юга России, к проблеме древнейших в этом районе этно-культурных взаимодействий, а Кулаковский - поддержать и развить интерес к финансово-административной системе Римского государства, равно как и к античной декоративной живописи. Напомним, что Кулаковский сам занимался вопросами экономической истории Рима, а с другой стороны, проявлял живой интерес к помпейским фрескам, а позднее также и к росписям керченских склепов.

Два года Ростовцев проучился в Киевском университете (1888-1890), а затем, в связи с назначением отца в Оренбург, перевелся в Петербургский университет, где пробыл еще два года (1890-1892). В Петербургском университете новыми его наставниками стали выдающиеся специалисты - профессор всеобщей истории Ф.Ф.Соколов, бывший, как мы знаем, зачинателем в России нового, эпиграфического направления, его коллеги филологи-классики И.В.Помяловский и П.В.Никитин, тоже обратившиеся к эпиграфическим занятиям, а также молодой еще тогда преподаватель, ученик Соколова В.К.Ернштедт, позднее ставший крупнейшим специалистом по греческой палеографии. Особенная близость установилась у Ростовцева с профессором Ф.Ф.Зелинским, одним из самых глубоких знатоков древней греческой и латинской литературы и языческой религии, блестящим лектором и пропагандистом античной культуры. Ему Ростовцев был обязан своим совершенным знанием античной литературной традиции, умением представить творчество древних писателей в контексте идей и настроений, характерных для их эпохи, наконец, вкусом к религиозным древностям.

Тогда же, в годы обучения в Петербургском университете, Ростовцев сблизился и с другим корифеем дореволюционной русской науки, выдающимся знатоком византийского и древнерусского искусства академиком Н.П.Кондаковым, который приобщил его к таинству иконографического анализа. Увлечение методом и личностью Кондакова было столь сильным, что Ростовцев и его университетские друзья С.А.Жебелев, Я.И.Смирнов и Б.В.Фармаковский составили небольшой кружок "фактопоклонников" (как они сами себя называли), объединенных общим интересом к памятникам древнего изобразительного искусства и общим же почитанием учителя - Кондакова. Сложное переплетение интересов к античной социальной истории, к античному городу и искусству нашли отражение в увлечении Ростовцева темою Помпей, чьей историей он стал заниматься еще в студенческие годы. По окончании университетского курса в 1892 г. он на свой счет совершил первую поездку за границу и посетил Италию и, конечно, Помпеи.

Между тем началась его самостоятельная преподавательская и ученая деятельность. Хотя по окончании университского курса он был зачислен в аспирантуру, или, как тогда выражались, "был оставлен при университете для приготовления к профессорскому званию", начать службу в университете (и, следовательно, получать жалованье) до сдачи магистерских экзаменов было невозможно. Обычно в таких случаях будущие профессора зарабатывали себе на жизнь преподаванием в средних учебных заведениях, и Ростовцев, хотя он мог рассчитывать на поддержку семьи, не стал исключением: три года (1892-1895) он провел преподавателем в царскосельской Николаевской гимназии, славившейся прекрасной постановкой классического образования (напомним, что одно время директором этой гимназии был близкий друг Ф.Ф.Зелинского, филолог-классик, переводчик и поэт И.Ф.Анненский). Тем временем он сдал магистерские экзамены, после чего получил от университета ставшую уже традиционной для молодых петербургских классиков командировку за границу для завершения своей профессиональной подготовки.

Годы заграничной стажировки (1895-1898) составили важный этап в формировании Ростовцева как ученого. За границей он много потрудился и для совершенствования своих знаний, и для установления контактов с западноевропейскими учеными, и для выбора тем будущих научных работ. Летом 1895 г. он совершил поездки по Анатолии и Греции, затем направился в Рим, где усиленно работал в библиотеке Германского Археологического института и свел близкое знакомство с Августом Мау, руководителем раскопок в Помпеях. Зиму 1895-1896 г. он провел в Вене, работая в семинарах археолога Отто Бенндорфа и эпиграфиста Евгения Бормана. Последний обратил его внимание на тему государственного откупа в Риме, побудив заняться одной надписью из Галикарнасса от ІІ в. н.э., содержавшей сведения об откупщиках - сборщиках портовых пошлин в провинции Азии. Летом 1896 г. Ростовцев совершил поездку в Испанию, примкнув к направлявшейся туда группе друзей во главе с Н.П.Кондаковым. Зимой 1896-1897 г. он работал в Национальной библиотеке и в Кабинете медалей в Париже, где свел знакомство с известным нумизматом Эрнестом Бабелоном и подружился с Морисом Пру, вместе с которым занялся изданием и исследованием древних коммерческих пломб. Летом 1897 г. - поездка в Тунис и Алжир, затем пребывание и работа в Лондоне, где он познакомился (по-видимому, именно тогда) с издателями египетских папирусов Б.П.Гренфеллем и Дж.Магаффи, и снова Париж. Наконец, в 1898 г., прежде чем вернуться в Россию, - новая поездка по странам Средиземноморья.

К этому надо добавить интенсивную переписку и многочисленные заочные знакомства, в частности с учениками великого Моммзена Отто Гиршфельдом и Ульрихом Вилькеном, которые и сами были выдающимися специалистами: первый - по проблемам римского имперского управления, а второй - по папиро- и остракологии и истории эллинизма. Знакомство с этими представителями западноевропейской науки сыграло большую роль в становлении Ростовцева как ученого, равно как и в дальнейшей его научной карьере. Заметим в этой связи, что крупнейшая из работ Ростовцева, увидевших свет до революции в зарубежных изданиях, - его "Исследования по истории римского колоната" - была напечатана в издававшейся У.Вилькеном серии ученых трудов - в приложении к так называемому "Архиву по папирологии и родственным дисциплинам".

Современному историографу бросается в глаза особенная связь молодого Ростовцева с немецкой наукой, но в этом ничего удивительного не было. Германия являлась ближайшим западным соседом России и русское антиковедение складывалось под сильнейшим воздействием немецкой науки. В особенности это воздействие ощущалось в Петербурге, и оно достигло своего апогея к исходу ХIХ столетия, когда немецкая наука по классической древности добилась безусловно лидирующего положения в мировом антиковедении. Для Ростовцева в бытность его за границей контакты с такими немецкими учеными, как О.Гиршфельд, У.Вилькен, а затем еще и У.Виламовиц-Меллендорф и Эд. Мейер, были тем более естественными, что они шли в русле уже сформировавшегося у него собственного научного интереса, и они оказались для него тем более продуктивными, что он никогда не становился безусловным, рабским приверженцем какой-либо одной национальной школы.

Но не только кабинетная наука об античности, на каком бы высоком уровне она ни находилась на Западе, оказала благотворное воздействие на молодого русского ученого. Важно было и непосредственное приобщение к культуре средиземноморских стран, где на каждом шагу можно было натолкнуться на впечатляющие остатки античности, где элементы древней цивилизации продолжали жить не только в живописных развалинах, но и в планировке поселений и жилищ, в языке и обычаях местного населения - греков, итальянцев, французов, испанцев, жителей Северной Африки. Для Ростовцева современный средиземноморский город стал реальной опорой и источником вдохновения в живой работе мысли, старающейся воссоздать черты античной городской цивилизации. Он полюбил эти южные города и никогда уже не мыслил ни жизни своей, ни работы вне живой связи с ними. Арнальдо Момильяно, лично знавший Ростовцева, замечает по этому поводу: "Быть может, качеством, наиболее примечательным в нем, была его любовь к уличной жизни. Улицы, сады, многообразная наружная деятельность средиземноморского города взывали к нему самым непосредственным образом. Можно было видеть, что его любовь к классической истории была внушена его личным знакомством и его большой любовью к современной южной жизни, будь то в Средиземноморье или в Анатолии. Помпеи были его любимым городом с юности. Позднее он влюбился в Остию и Большую Лептис. А открытие другого города - Дуры на Евфрате - было одним из величайших свершений в его жизни".

Вообще годы заграничной командировки были замечательным периодом в жизни Ростовцева. Он был молод, его любознательность, энергия и работоспособность не знали пределов, мозг его без устали впитывал новые знания и впечатления. Он установил контакт со многими европейскими специалистами и стал своим человеком в крупнейших центрах западного антиковедения - Риме и Вене, Париже и Лондоне. Его статьи с 1896 г. непрерывно появлялись в западноевропейских изданиях - в венских "Археолого-эпиграфических сообщениях", в "Сообщениях Германского археологического института (в Риме)", в парижском "Нумизматическом обзоре", в берлинском "Филологе", в "Сборнике по археологии и истории Французской школы в Риме" и др., - и его имя все более становилось известным в ученом мире. Но самое главное: он стремительно расширил сферу своих научных интересов и занятий и, сохраняя верность общему направлению - исследованию социальной жизни Римской империи, осуществил ряд глубоких разработок по разным линиям. Картина древнего римского города по раскопкам в Помпеях, административное управление и откупная система в Римской империи, коммерческая жизнь (в частности. по свинцовым пломбам-печатям) и аграрные отношения в эллинистическо-римском мире - вот те безусловно важные темы, которые были затронуты им в годы заграничной стажировки и которые в большей или меньшей степени остались главными для него и в последующее время.

В Россию Ростовцев возвратился совершенно сложившимся специалистом. В 1898 г. он начал преподавать в качестве приват-доцента в Петербургском университете и одновременно на Высших женских (Бестужевских) курсах. Его предметами были латынь (чтение древнего автора), римская история и специальный семинар, по-видимому, по римским древностям. Его ученая карьера развивалась стремительно: в 1899 г. он защитил магистерскую диссертацию (об откупной системе в Риме), в 1903 - докторскую (о римских тессерах). Число публикуемых им работ неуклонно возрастает, скоро он становится одной из самых авторитетных фигур в научном мире Петербурга. С 1901 г. он - профессор Петербургского университета, в 1908 г. становится членом-корреспондентом, а в 1917 - действительным членом Российской Академии наук. Наряду с преподавательской и научной деятельностью он все более активное участие принимает в общественной жизни: после 1905 г. примыкает к кадетской партии и становится ее видным деятелем, активно сотрудничает в больших литературных и научно-политических журналах, таких, как "Вестник Европы", "Мир Божий" и "Русская мысль" (оба первых издавались в Петербурге, а последний - в Москве). В общественной деятельности активную помощь ему оказывает его жена Софья Михайловна Ростовцева, урожденная Кульчицкая (Ростовцев женился на ней в 1901 г. и счастливо прожил с ней до конца своих дней). Дом Ростовцевых становится одним из важных центров научной и литературной жизни в Петербурге.

Нас, естественно, более всего интересует научная деятельность М.И.Ростовцева, которая с первых шагов оказалась отмечена не просто крупными достижениями, но совершенно новым - новаторским в полном смысле слова - качеством. Действительно, в истории русской науки об античности с именем Ростовцева более чем с чьим-либо еще связано формирование того актуального социально-экономического направления, которому суждено было стать заглавным в науке ХХ в. В сравнении с научным творчеством Ростовцева вклад других зачинателей этого направления, таких, как И.М.Гревс и М.М.Хвостов, оказывается гораздо более скромным, и они все отступают в тень его поистине колоссальной фигуры.

Характерный для научных занятий Ростовцева особенный интерес к социально-экономической истории античного мира первоначально реализовался на римском материале. Экономической жизни древнего Рима были посвящены обе его диссертации, изданные по тогдашнему обыкновению в качестве самостоятельных больших монографий: магистерская диссертация - "История государственного откупа в Римской империи (от Августа до Диоклетиана)" (СПб., 1899) и докторская - "Римские свинцовые тессеры" (СПб., 1903). Обе опирались на материал, собранный и изученный Ростовцевым в значительной степени еще в годы его заграничной стажировки: подступом к первой послужила публикация им новонайденной галикарнасской надписи, содержавшей сведения о деятельности откупщиков в Малой Азии, содержание второй непосредственно примыкало к изданию свинцовых пломб, осуществленному Ростовцевым совместно с М.Пру.

В магистерской диссертации Ростовцевым был внимательно исследован важнейший элемент экономической политики античного государства - откупная система. Начав с самых ранних свидетельств об откупах в классической Греции (в частности, в речи "О мистериях" афинского оратора конца V в. до н.э. Андокида), охарактеризовав затем ситуацию с откупами в эллинистическом Египте и республиканском Риме, он напоследок подверг самому обстоятельному анализу данные об откупной системе в Римской империи - сведения, содержащиеся как в литературной традиции, так и в эпиграфических и папирусных документах и относящиеся как к собственно Риму, так и к вошедшим в его состав Египту и Иудее.

Замечательны зрелость и ясность мысли, отличающие этот первый большой труд молодого ученого (Ростовцеву тогда не было еще и 30 лет). Свою задачу он видит прежде всего в изучении тех "следов", т.е. тех документальных свидетельств, которые оставило по себе развитие откупной системы и постепенно сменявшей ее практики более или менее непосредственного взимания налогов имперским чиновным аппаратом. Посредством скрупулезного источниковедческого анализа удается показать и общие контуры традиционной откупной системы, включая деятельность компаний публиканов, и те модификации, которые для оздоровления экономики вносили в эту систему императоры, используя для этого и возможности полисной (муниципальной) структуры римского общества и опыт эллинистической монархии. При этом автор отлично сознает важность исследуемого им вопроса. "Распространяться о том, - пишет он, - какое значение имеет экономическая история человечества для понимания его судеб, излишне; не надо настаивать и на том, каким важным показателем экономической жизни народа является его финансовая администрация. Базу же финансовой администрации составляют агенты взимания, способ взимания стоит в тесной и непосредственной связи с экономической жизнеспособностью народа, и если это откуп, то нет ничего важнее для выяснения себе экономического состояния страны, как уразуметь, какая форма откупа господствует в стране, в какие отношения становится государство к свободным предпринимателям, в какой мере оно регулирует и направляет их деятельность" (Предисловие, с.Х-ХI).

Но он не только хорошо представляет себе заглавное значение экономики в жизни общества - он отдает себе отчет также и в том, каким сложным историческим целым было Римское государство и как важно различать в его структуре и политике традиции, восходящие к эллинскому полису и эллинистической монархии, с одной стороны, и начало собственно римское, с другой. "Римская империя, - поясняет он, - создалась из таких диспаратных элементов, вобрала в себя государственную жизнь стольких народов, что в истории тех ее учреждений, которые касаются жизненного нерва каждой из этих частей, мы необходимо должны искать и найти элементы прежнего, элементы государственной мудрости доримского времени. Римское государство основалось на двух главных формах античной государственности: на эллинской политии и на эллинистической монархии, слившей элементы политии с восточным территориальным единовластием. Эти основы вобрала в себя Римская империя: Римская республика есть высшее развитие греческой политии, Римская империя - распространение принципов эллинистической монархии на весь греческий, италийский и варварский мир, подразумевая под варварами и носителей старой восточной культуры и свежие кельто-германские народности. Отделить элементы эллинской политии и эллинистической монархии от того, что было продуктом чисто римской государственной мудрости, указать на то, как из этих элементов создалось то, что мы зовем римским государственным откупом императорского времени, явилось второй нашей задачей" (там же, с.ХI).

Другой аспект экономической жизни древнего Рима и другой круг источников затронуты в докторской диссертации Ростовцева. Здесь специальному изучению подверглись римские свинцовые тессеры - своеобразные жетоны, широко распространившиеся в обиходе со времен Августа и служившие заменителем денег, своего рода контрамарками или ордерами. Они использовались государством при раздачах народу хлеба или денег, но также и частными лицами и корпорациями в их разнообразных отношениях с клиентами. Этот материал, должным образом препарированный, проливает дополнительный и подчас весьма яркий свет на экономическую жизнь и повседневный быт древнего римского общества. Введение его в оборот - несомненная научная заслуга Ростовцева.

Магистерская и докторская диссертации Ростовцева заложили прочное, поистине фундаментальное основание его занятиям римской историей. В последующие годы он с успехом продолжал исследования в первую очередь административного управления и финансовой политики Римской империи. Здесь, помимо большой критической рецензии на книгу (магистерскую диссертацию) своего коллеги, петербургского историка Э.Д.Гримма о развитии римской императорской власти, выделяется целый ряд статей по сюжетам римской экономической истории, опубликованных в специальных зарубежных энциклопедиях: "Conductor" - в "Эпиграфическом словаре римской древности" Э. де Руджьеро, "Congiarium", "Ab epistulis", "Fiscus" и "Frumentum" - в "Реальной энциклопедии науки классической древности" Паули - Виссовы. Тот, кто пользовался энциклопедиями такого рода, знает, что публикуемые в них статьи являют собой подлинные минимонографии, знакомство с которыми составляет непременное условие для всякого, кто вновь пожелал бы обратиться к этим сюжетам. Другая серия статей на схожие или иные сюжеты римских государственных древностей была опубликована Ростовцевым в русских энциклопедических словарях: "История города Рима", "Сенат римский", "Форум", "Царская власть в Греции и Риме", "Эдилы", "Юлий Цезарь" - в "Энциклопедическом словаре" Брокгауза - Ефрона, "Август", "Ауспиции", "Вилла", "Ворота городские и триумфальные", "Колонат" - в "Новом энциклопедическом словаре". Эти статьи носят более популярный характер, но и они полезны, особенно для начинающего историка,

Параллельно продолжались и развивались исследования по двум другим аспектам римской истории, составлявшим - при видимом отличии - своеобразное диалектическое единство. С одной стороны, следуя усвоенному еще в студенческие годы интересу к "живой", предметной античности, представленной в археологических остатках, в развалинах древних поселений и жилищ, в памятниках древней архитектуры и изобразительного искусства, Ростовцев продолжал внимательно следить за работами археологов, особенно в Италии. Он живо откликался на все новые находки как в любимых им Помпеях, так и в самом городе Риме, в своих публикациях стараясь со всею возможною точностью воссоздать облик римского дома и сельской усадьбы, равно как и города в целом - маленького, муниципального, каким являлись Помпеи, и столичного центра, каким был Рим. Итоги этих увлечений и изысканий нашли отражение отчасти в популярных брошюрах "Римский дом" (СПб., 1902) и "Древний город Рим" (СПб., 1910), а еще более в обстоятельной монографии "Эллинистическо-римский архитектурный пейзаж" (СПб., 1908), отдельные разделы которой посвящены городской истории Рима (Палатин) и Помпей, сельским виллам и сакрально-гробничным сооружениям.

Воссоздавая архитектурный облик римского города, а вместе с тем и картину жизни городских слоев римского населения, которые возбуждали в нем особенный интерес и симпатии, поскольку в них он видел аналог близким ему городским слоям современного русского общества, Ростовцев, однако, не оставлял без внимания и всегдашний антипод городу - крестьянство. И здесь, явно откликаясь на актуальнейшую тему русской действительности, он с особым вниманием занялся разработкой проблемы колоната, стремясь понять судьбы едва ли не самого многочисленного класса сельского населения Римской империи, природу его закрепощения, столь, казалось, сходную с недавно еще крепостным состоянием русского крестьянства. Поначалу Ростовцев коснулся этой темы в ряде статей общего или предварительного характера, а затем появилась и монография, к неудобству для русского читателя сразу же и только в немецком издании, монография, которая до сих пор остается едва ли не самым фундаментальным трудом по истории колоната: "Studien zur Geschichte des romischen Kolonates" (Leipzig-Berlin, 1910).

И вот что замечательно: как в римском архитектурном пейзаже, так и в колонате Ростовцев осознанно принимал в расчет роль исторических традиций, силу воздействия, которое оказывала на Рим цивилизация эллинизма. Сопоставляя сходные формы социальной жизни, Ростовцев выводил корни колоната как вида полусвободного арендаторства, чреватого закрепощением, из эллинизма, из практики македонских и эллинистических царей, жаловавших своим друзьям и служителям земли с крестьянами, становившимися, по воле жалователя, зависимыми и даже прикрепленными к земле арендаторами.

Вообще интерес к эллинистической эпохе у Ростовцева, начавшего с изучения истории Римской империи, был типологически вполне оправдан. В практике греко-македонских царей, управлявших обширными территориальными державами, он без труда находил истоки административной и финансовой политики римских императоров (в частности, в откупной системе), в бурном развитии греческих городов на Востоке видел прообраз расцвета городской жизни в ранней империи, а в положении зависимого сельского населения в эллинистических царствах - аналог и предвосхищение зависимого, крепостного состояния арендаторов-колонов в империи поздней. Показательно, что в одном и том же столь примечательном в научной биографии Ростовцева 1900 году, когда началась публикация серии его энциклопедических статей по римской экономике и была напечатана первая заметка о колонате, увидели свет практически одновременно еще две его работы, знаменовавшие обращение к тематике эллинизма: обширная рецензия на труд Ульриха Вилькена о греческих острака из Египта и Нубии, проливавших новый свет на финансовое управление в эллинистическо-римском Египте, и принципиальная статья теоретического плана о развитии капитализма в древнем мире. В этой последней Ростовцев решительно выступил против примитивизирующей концепции К.Бюхера, относившего классическую древность к стадии натурального, ойкосного хозяйства. Вслед за Эд. Мейером Ростовцев признавал высокий уровень развития коммерции и промышленности в античном мире, а в птолемеевском Египте склонен был усматривать особенное воплощение капиталистического начала в древности.

Интерес Ростовцева к эллинизму и прежде всего к экономической жизни птолемеевского Египта в последующие годы набирал силу и находил выражение как в обстоятельных рецензиях на труды современных ученых (например, на книги М.М.Хвостова о торговле и промышленности в греко-римском Египте и В.Отто - о жречестве и храмах в эллинистическом Египте), так и в собственных оригинальных исследованиях, в том числе и в опубликованных на немецком языке статьях о зерновом хозяйстве и торговле птолемеевского Египта. И как в работах об экономической жизни и финансовой политике Римского государства, о римском городе и колонате накапливались наблюдения, легшие позднее в основу фундаментальной "Социально-экономической истории Римской империи", так в этих рецензиях и частных исследованиях по проблемам эллинистической экономики зрели идеи, нашедшие отражение в еще более обширной "Социально-экономической истории эллинистического мира".

Социально-экономическая история Рима и эллинизма - это, по сути дела, одна главная тема в научном творчестве М.И.Ростовцева - одна, но не единственная. Другой такой же сквозной для него темой стала история античного юга России. В своем обращении к истории античного Причерноморья Ростовцев следовал традиции, естественной для русского антиковедения, однако у него был здесь и свой особенный интерес. Античное Причерноморье с естественными для него контактами местных племен и греческих колонистов стало для Ростовцева своеобразным опытным полем для решения проблемы всемирно-исторической важности, которая также была подсказана русской действительностью и волновала его не меньше, чем судьбы города или крестьянства, - проблемы взаимодействия Востока и Запада, возможности сближения и интеграции различных по происхождению культур. Русский патриот по своему характеру и западник по убеждениям, Ростовцев тяжело переживал отстраненность России от западного мира. Будущее своей страны он связывал с возможностью преодоления этой отстраненности, прежде всего посредством развития городов с их буржуазией, этих естественных носителей культуры западного типа, и в любых взаимодействиях восточных и западных начал в древности или в новое время искал подтверждения своим историко-политическим расчетам.

Работы Ростовцева по истории античного Причерноморья весьма многочисленны, касаются самых разнообразных сюжетов и потому лишь весьма условно могут быть разнесены по определенным рубрикам. Все же, поскольку это входит в задачу любого историографического обзора, мы попробуем распределить северопричерноморские штудии Ростовцева по известным группам и коротко их охарактеризовать. Прежде всего можно, по-видимому, выделить группу работ, посвященных архитектуре и изобразительному искусству античного Северного Причерноморья. Начав с короткой "Заметки о росписи керченских катакомб", написанной как отклик на только что опубликованную работу Ю.А.Кулаковского, Ростовцев упорно продолжал заниматься этим сюжетом, пока, наконец, не дал исчерпывающее его исследование в фундаментальном труде "Античная декоративная живопись на юге России" (СПб., 1913-1914). Это издание состоит из двух частей: в первой даются описание и всестороннее исследование памятников, причем не только собственно искусствоведческое, но и историческое (например, по росписям склепов и саркофагов воссоздаются черты религиозных воззрений, военного дела и даже быта населения античного Причерноморья), вторая часть являет собой роскошно изданный атлас - 112 таблиц рисунков, многие из которых, за утратою или порчей самих памятников, могут теперь служить первоисточниками для их изучения.

В другую группу можно свести большое число статей, посвященных отдельным городам и государствам Причерноморья - Ольвии, Херсонесу, Хараксу, но более всего Боспору. Здесь есть подлинные исследовательские шедевры, как, например, опирающиеся на новые эпиграфические находки статьи об отношениях понтийского царя Митридата VІ Евпатора с Ольвией и о херсонесском историке Сириске. Отметим также изящные источниковедческие этюды, заново препарирующие уже известные литературные тексты и показывающие их значение для занятий историческим прошлым Причерноморья. Мы имеем в виду написанные примерно в одно время статьи о Страбоне и Полиэне, где, в частности, определяются возможные источники этих авторов в тех разделах их трудов, где они касаются Северного Причерноморья: для Страбона это, по мнению Ростовцева, - Артемидор Эфесский и Гипсикрат из Амиса, а для Полиэна - Тимаген из Александрии (первый - географ рубежа II-I, а два других - историки 2-й половины I в. до н.э., все трое хорошо осведомленные в понтийских реалиях и делах). Эти статьи касались истории Боспора, так же как и две другие великолепные работы, специально посвященные вопросу о монархической власти в Скифии и на Боспоре. Последние ярко характеризуют научный метод Ростовцева - присущее ему виртуозное владение самым разнообразным историческим материалом, как литературным, письменным, так и археологическим, и высокую способность его идейной интерпретации.

Своеобразным итогом этих северопричерноморских штудий Ростовцева явились две его книги: "Эллинство и иранство на юге России" (Пг., 1918) и "Скифия и Боспор (критическое обозрение памятников литературных и археологических)" (Пг., 1925). В первой из них дается общий и достаточно популярный очерк истории народов, населявших Северное Причерноморье в античную эпоху. Описываются, с одной стороны, рано заселившие этот край киммерийцы, скифы (их-то Ростовцев и считает в соответствии с господствующим в науке мнением ветвью иранских племен), синды, меоты и сарматы, а с другой - явившиеся сюда чуть позже греки, но более всего внимание уделяется их контактам, экономическому, политическому и культурному взаимодействию. Всю работу пронизывает ряд важных идей, делающих эту небольшую книжечку подлинным кладезем исторической мудрости. Это - представление об оригинальном характере местной скифской культуры, которая не может считаться примитивной, варварской только оттого, что греки вообще все другие народы именовали варварами. Это, далее, убеждение в плодотворности контактов греков с местным скифо-сарматским населением, поскольку итогом этого взаимодействия явилось сложение на Боспоре такой социально-политической системы и такой культуры, которые и типологически и по уровню достижений предвосхищали или даже превосходили свершения восточного эллинизма (Ростовцев указывает, в частности, на реализм и пафос боспорского искусства, соперничавшего в этом отношении с искусством пергамской школы). Наконец, здесь выражается уверенность в том, что свершавшееся в глубочайшей древности в Причерноморье плодотворное взаимодействие восточной и скифо-иранской культур не прошло бесследно для восприемников этого древнего симбиоза - славянских племен, и что уже таким путем Россия была вовлечена во всемирно-исторический культурный процесс.

Общим образом совершенно отчетливо эти мысли выражены Ростовцевым в конце его очерка, когда он характеризует состояние и судьбу северопричерноморских городов в конце античной эпохи: "Это были уже не те города, которые когда-то основали здесь греки. Создалось новое население и новая культура. Две струи - греческая и скифо-сарматская - слились, пока и ту и другую не залили волны германских, тюркских и славянских племен, которым принадлежало будущее. Культуру свою, однако, эти новые народы унаследовали от старых ее носителей и творцов и понесли ее с собою далеко на север и на запад" (с.186).

В то время как "Эллинство и иранство на юге России" носит научно-популярный характер, вторая книга - "Скифия и Боспор" является фундаментальным источниковедческим исследованием, в котором сведены воедино и подвергнуты анализу важнейшие виды источников, литературных и археологических, относящихся к истории Северного Причерноморья, и прежде всего Боспора, в античную эпоху. Книга эта являет собой лишь первую часть - обширное источниковедческое вступление - широко задуманного труда, вторая часть которого должна была содержать изложение самой уже истории Боспорского царства и сопредельного с ним мира скифских и сарматских племен. Поспешный отъезд Ростовцева за границу летом 1918 г. прервал работу над этим капитальным произведением. Первая часть позднее, в 1925 г., была опубликована главным образом стараниями С.А.Жебелева, от второй части в архиве Ростовцева в Петербурге остались разрозненные фрагменты - отдельные главы, публикация которых, как уже упоминалось, сравнительно недавно была осуществлена в "Вестнике древней истории" (1989-1990 гг.).

Из приведенного обзора научной деятельности М.И.Ростовцева явствует, какой крупной величиной был он в русском дореволюционном антиковедении. Значимость и авторитетность его позиции в ученом мире дополнительно подчеркивались и утверждались интенсивной критической и публицистической деятельностью. Он был непременным и подчас весьма суровым рецензентом всех сколько-нибудь заметных трудов русских и иностранных ученых по интересующим его проблемам эллинистическо-римской истории или античного Причерноморья (к указанным выше наиболее крупным рецензиям добавим в этой связи еще одну - на сочинение И.И.Толстого о религиозных древностях и, в частности, о культе Ахилла в Причерноморье). Его публицистическая деятельность ярко иллюстрируется статьями исторического или историко-публицистического характера в популярных журналах "Русская мысль", "Мир Божий" и "Вестник Европы" (и здесь тоже к ранее названным таким его статьям добавим еще одну - "Мученики греческой цивилизации в I и II вв. по Р.Х.", где античный материал использовался для полемики с антисемитизмом).

Еще одним свидетельством научной энергии и авторитета Ростовцева может служить то, что в 1900-е гг. он неоднократно выступал инициатором и редактором переводов на русский язык крупнейших трудов западных антиковедов: "Очерка римской истории и источниковедения" Б.Низе (изд.3-е, СПб., 1910), "Истории античного коммунизма и социализма" Р.Пельмана (СПб., 1910), "Эллинистическо-римской культуры" Ф.Баумгартена, Ф.Поланда и Р.Вагнера (СПб., 1914). С другой стороны, показательна широкая публикация его собственных трудов за границей. Практически все его крупные работы по эллинистическо-римской тематике довольно скоро переиздавались за границей в переводе на немецкий язык (так именно было с обеими его диссертациями и с работой об эллинистическо-римском архитектурном пейзаже), а некоторые сочинения (как, например, серия энциклопедических статей по истории Рима, статьи об экономике греко-римского Египта и большой труд о колонате) сразу же составлялись им для публикации за границей и в русской версии их просто нет (о чем, конечно, приходится только пожалеть). Наконец, значение ученой деятельности Ростовцева подчеркивается его участием в международных конгрессах - І и ІІІ Археологическом (в Афинах и Риме, 1905 и 1912 гг.) и ІІІ и ІV Историческом (в Берлине и Лондоне, 1908 и 1913 гг.), где его доклады всегда возбуждали внимание и интерес. О признании его ученых заслуг Российской Академией наук мы уже упоминали.

Таким образом, не будет преувеличением сказать, что уже в дореволюционный период Ростовцев стал одним из самых выдающихся лидеров современной науки об античности. Но он был не только ученым - он был еще и учителем, и об этой стороне его деятельности также необходимо сказать несколько слов. Конечно, своеобразным наставником он выступал уже и в своих трудах, содержавших не только богатую историческую информацию, но и широкие новые идеи, оригинальную интерпретацию исторических явлений и процессов, а для внимательных читателей, для желающих учиться - также и массу ценнейших методических указаний. Но он был учителем науки и в самом прямом смысле, поскольку преподавал в Петербургском университете и на Высших женских курсах. При этом надо подчеркнуть, что он отнюдь не был преподавателем-эмпириком, но обладал продуманной системой взглядов на задачи и методы классического образования. Что это были за взгляды, какой широтой и благородством они отличались, - об этом можно судить, в частности, по статье Ростовцева, посвященной памяти одного из его университетских учителей - филолога-классика П.В.Никитина. С полным одобрением перелагает здесь Ростовцев текст официальной записки, составленной Никитиным в защиту классического образования в России (см. выше, в разделе, посвященном П.В.Никитину). С интересом и сочувствием выписывает он также и те девизные высказывания древних, на которые любил ссылаться его наставник (приводим их в современных переводах):

- "Не беда сказать лишний раз, если этому сколько ни учись, все мало" (Сенека, Нравственные письма к Луцилию, 27, 9, пер. С.А.Ошерова).

- "Любое умение в отрыве от справедливости и других добродетелей оказывается хитростью, но не мудростью" (Платон, Менексен, 246 е, пер. С.Я.Шейнман-Топштейн).

- "Свободнорожденному человеку ни одну науку не следует изучать рабски. Правда, если тело насильно заставляют преодолевать трудности, оно от этого не делается хуже, но насильственно внедренное в душу знание непрочно" (Платон, Государство, VІІ, 536 е, пер. А.Н.Егунова).

С полным одобрением перелагает Ростовцев и текст официальной записки, которую Никитин составил в связи с обсуждавшимся уже тогда вопросом о судьбе классического образования в России. И, как и его старший коллега, он прозревал огромную опасность для всего историко-филологического цикла наук, если бы оказались осуществлены предложения радикальных критиков "докучного классицизма" и, в качестве первого шага, было бы уничтожено преподавание древних языков в средней школе.

Но Ростовцев был не только теоретиком, но и великолепным практиком университетского преподавания. Он обладал редким сочетанием педагогических талантов, позволявших ему с одинаковым блеском читать лекции, вести семинарские занятия и руководить работою начинающих исследователей. В России у него было немало учеников, старавшихся усвоить его методы, и среди них - известный специалист по римской истории профессор Мария Ефимовна Сергеенко (1891-1987 гг.). В ее неопубликованных воспоминаниях, копию с которых она в свое время любезно предоставила нам, содержится следующий исполненный любви и признательности отзыв о Ростовцеве, ученицей которого она была на Бестужевских курсах: "Михаил Иванович играл в жизни Курсов роль не меньшую, чем Гревс. С какой щемящей отрадой вызываю я в памяти его облик: невысокую коренастую фигуру с волосами бобриком и бритым квадратным лицом римлянина. Был он неумолимо строг, беспощадно требователен к нашей работе и трогательно заботлив о нас, наш грозный учитель и наш добрый старший брат... Он знал своих учениц, любил их и любил их учить. Занятия у него захватывали круто и властно. Время для нас, учениц его семинария, мерялось промежутками от четверга до четверга, т.е. от одного занятия до другого, и свободным был только четверговый вечер, остальные дни надо было "готовиться к Ростовцеву". Читался ли текст древнего автора, читались ли надписи - все нужно было комментировать, и обязанность эта распределялась между слушательницами. Комментарий был делом нелегким: перебирали груды материала, часто упускали нужное, терялись среди сшибки противоречивых утверждений. А надо было прийти к каким-то стойким заключениям и обосновать их. "Судагыня (Михаил Иванович слегка картавил), важно не то, что вам кажется, а то, что есть на самом деле; благоволите это доказать". Quod est demonstrandum - слова эти были постоянно на устах нашего учителя, и до сих пор они звучат для меня как колокол, зовущий на верную дорогу".

Выдающийся ученый и признанный мэтр, Ростовцев в силу своего активного темперамента не только не избегал, а, напротив, вращался в самой гуще внеуниверситетской общественной жизни. Стараниями его самого и его жены квартира их в Петербурге (на Большой Морской) стала одним из влиятельных литературных салонов, где обсуждались все художественные и научные новинки и где формировалось общественное мнение. На вечерах по вторникам у Ростовцевых можно было встретить выдающихся представителей русской культуры: поэтов И.А.Бунина и А.А.Блока, художника Л.С.Бакста, известных ученых - историка Н.И.Кареева и литературоведа Н.А.Котляревского и др.

Приверженец либеральных взглядов западнического толка, Ростовцев, как уже упоминалось, рано примкнул к кадетской партии и близко сошелся с ее лидером П.Н.Милюковым. Переворот, осуществленный большевиками в октябре 1917 г., он решительно не принял, увидев в нем проявление темной силы - бунта низов, грозящего России полным уничтожением культуры. Всегда актуализировавший свои научные занятия, Ростовцев немедленно откликнулся на новую революцию в России очерком о Гражданских войнах в Риме (очерк этот под заглавием "Рождение Римской империи" печатался в "Вестнике Европы" за 1918 г., № 1-4, а затем в том же году вышел и отдельным изданием). Здесь Ростовцев впервые и именно по отношению к Гражданским войнам ІІ-І вв. до н.э. развил идею о губительном выступлении армии, составленной из низов и возглавляемой честолюбивыми политиками, как главной причине разрушительной социальной революции - идею, которую он позднее перенес на трактовку смут в Римской империи в ІІІ в. н.э.

Позицию неприятия Октябрьской революции Ростовцев выражал и открыто, в различного рода публичных заявлениях. Последствия неминуемо должны были сказаться, и Ростовцев летом 1918 г. решился покинуть Россию. Его отъезд, оформленный как академическая командировка для научных занятий в библиотеках и музеях Западной Европы, фактически был бегством, поэтому он ничего практически не смог взять с собой - ни своих бумаг, ни книг. Бумаги - записные книжки, письма, рукописи лекций, научных и публицистических работ - оказались впоследствии распылены, но все же значительная их часть хранится и поныне в ЦГИА и в Архиве РАН. Что же касается книг Ростовцева, его личной библиотеки, то она впоследствии была передана Научной библиотеке Ленинградского университета, составив там отличный, хорошо подобранный фонд античных авторов и пособий по классической древности.

Оказавшись за границей, Ростовцев через Швецию добрался до Англии, где он провел первые, самые трудные для него два года эмиграции. Какое-то время он пробыл в Оксфорде, но дружеских контактов с английскими коллегами не сложилось и должности в Оксфордском университете он не получил (впрочем, не известно в точности, добивался ли он этого места). В эти годы он кое-что перепечатывал из своих прежних работ, перерабатывая их для английских или французских изданий, а также активно занимался политической публицистикой, публикуя язвительные статьи против большевиков и новой утвердившейся в России власти.

Жизнь Ростовцева за границей вошла в сравнительно нормальную колею только тогда, когда он получил приглашение в США, в Университет Мэдисона (штат Висконсин). Проработав там пять лет (1920-1925), он перешел в несравненно более престижный Йельский университет (в Нью-Хейвене, штат Коннектикут), где его по-настоящему оценили и где для него были созданы самые благоприятные условия. По предложению Ростовцева Йельский университет даже включился в начатые еще французами широкомасштабные раскопки древнего поселения на Евфрате Дура-Европос, развалины которого были обнаружены после Первой мировой аойны. Совместная американо-французская экспедиция провела здесь десять археологических сезонов (1928-1937 гг.), благодаря которым эллинистическая (а позднее парфянская, римская и снова иранская) крепость Дура-Европос стала "сирийскими Помпеями". Ростовцев руководил как самими археологическими работами, так и изданием девяти томов предварительных сообщений (окончательная публикация материалов была осуществлена лишь после Второй мировой войны).

В Йельском университете Ростовцев активно работал до 1939 г., когда, отойдя от преподавания, он перешел на положение заслуженного профессора. Он тяжко переживал начало Второй мировой войны, которая вновь пробудила в нем опасения за судьбу западной цивилизации, культуры и науки. По свидетельству одного из его учеников, тоже эмигрировавшего из России и прижившегося в Америке Э.Бикермана (его свидетельство известно нам в передаче С.Л.Утченко), мучила Ростовцева и сильная тоска по родине. В довершение ко вcему в последние годы жизни его постиг тяжелый недуг, лишивший возможности продолжать творческую работу. Он умер в Нью-Хейвене 20 октября 1952 г.

В американский период научная деятельность М.И.Ростовцева пережила новый подъем. По меткому наблюдению А.Момильяно, то, что для другого человека в его возрасте (Ростовцеву было к моменту эмиграции 48 лет) обернулось бы совершенной трагедией, для Ростовцева, сумевшего пережить кризис, стало новым импульсом к творчеству. В написанных и изданных за границей новых катитальных трудах по социально-экономической истории античного мира он на свой лад, со страстью и увлечением, свел счеты с действительностью. В "Социально-экономической истории Римской империи" (The Social and Economic History of the Roman Empire. Oxford, 1926) и "Социально-экономической истории эллинистического мира" (Social and Economic History of the Hellenistic World, Vol.I-III, Oxford, 1941) он не пожалел красок на описание античных городов, этих главных очагов цивилизации, и их деятельного населения, тех общественных слоев, которые он определял общим понятием "буржуазия". И каждый раз он пытался понять причины упадка и римской цивилизации, и - что случилось еще ранее - эллинистической.

В случае с Римской империей он видел причину исторической трагедии отчасти в косной политике Римского государства и вторжениях варваров, но еще более - и здесь его пером прямо водил его русский опыт - в роковом отрыве городской цивилизации и буржуазии от крестьянства, от всех вообще низов, которые, наполнив армию и увлекая за собой "солдатских" императоров, взяли в ІІІ в. губительный верх над городом. В случае с эллинизмом он главную причину упадка относил на счет государственной политики эллинистических царей, своими регламентациями сковавших предпринимательскую инициативу и деятельность средних городских классов, а кроме того, разумеется, и на счет римских завоевателей, своими разрушениями и вымогательствами довершивших общий кризис.

Заключая этот раздел, попытаемся сжато оценить тот вклад, который М.И.Ростовцев внес в современную науку об античности. Его деятельность как исследователя античного мира была исключительно разнообразной и плодотворной. Все же можно выделить те главные разделы древней истории, которые в особенности привлекали его внимание и где он сделал более всего. Это - социально-экономическая история Римской империи, эллинизм и античное прошлое Причерноморья. В каждом из этих разделов он вскрыл своими исследованиями глубинные пласты социально-экономической жизни, знание которой признано теперь непременным условием адекватного постижения античности.

В истории Римской империи Ростовцев обнажил и исследовал важнейший нерв древней государственной жизни - финансовую, именно откупную систему, проследил истоки и показал существо важной социальной новации - колоната, наконец, изучил по существу и предложил общее истолкование - пусть спорное и тенденциозное - имперскому кризису ІІІ в. и последующему крушению античного мира. В истории эллинистического времени, куда его увело стремление познать истоки той универсальной системы, которая при римском господстве охватила весь античный мир, Ростовцев не только исследовал отдельные структурообразующие элементы, такие, в частности, как самоуправляющийся город, крупное поместье и царская власть, но и определил общие контуры и судьбы как социально-экономической системы, так и цивилизации эллинизма в целом. Наконец, в истории античного Причерноморья, области, особенно дорогой отечественному антиковедению, Ростовцев досконально разработал тему взаимоотношений античности с миром окружающих варваров, показал оригинальность вклада обоих контрагентов - греческих городов и скифо-сарматских племен и, таким образом, обосновал значение этнокультурного взаимодействия как решающего фактора исторического развития. Некоторые увлечения, проявленные Ростовцевым при оценке достижений причерноморских "иранцев" (т.е. скифов) в государственном строительстве и культуре, равно как и степени конструктивного взаимодействия их с греками, не могут поставить под сомнение его большие заслуги в разработке темы "античность и варвары".

Обладая концептуальным складом ума, непрерывно обогащая изучение античности все новыми и новыми идеями, Ростовцев всегда старался опереть их на должное документальное основание. При этом он резко расширил источниковую базу и открыл новые возможности интерпретации: свинцовых пломб и тессер - для реконструкции римской экономической жизни и быта, папирусов - для изучения экономической системы эллинизма, памятников архитектуры и изобразительного искусства - для воссоздания живого облика античности как в классических, центральных ее регионах, так и на периферии, в Причерноморье и на Переднем Востоке. Но и в работе с традиционными видами письменных источников, с памятниками литературными и эпиграфическими, он показал себя несравненным мастером. Его источниковедческие штудии по античному Причерноморью, и среди них в особенности, конечно, "Скифия и Боспор", являют собой сокровищницу драгоценных мыслей, проливающих свет не только на значение тех или иных конкретных исторических данных, но и на более общие аспекты античной традиции (например, на роль Эфора в развитии идеализирующей варваров тенденции или на развитие в Причерноморье собственной, местной исторической традиции).

В лице Ростовцева в русской науке ярко выступил новый тип деятельного человека, столь характерный для России рубежа ХІХ-ХХ вв. Интеллектуально одаренный и энергичный, эрудированный и богатый идеями, разносторонний, но и предельно дисциплинированный в своих занятиях, Ростовцев воплощал в себе ту новую европейскую культуру творчества, которая проявилась и в таких его замечательных соотечественниках и современниках, как И.А.Бунин, С.В.Рахманинов, Ф.И.Шаляпин, а еще раньше - П.И.Чайковский. Его научное творчество оказалось исключительно результативным именно потому, что оно было в высшей степени органичным: оно питалось традициями мирового антиковедения, но в то же время получало импульсы и от отечественной действительности. В ряду проблем античной истории, которыми занимался Ростовцев, главнейшие безусловно те, что были навеяны русской современностью: города и средние городские классы ("буржуазия") как главные носители цивилизации; драматическая коллизия города и деревни, городских классов и крестьянства; соотношение индивидуального предпринимательства и регламентаций, исходивших от сильной государственной власти, чье существование необходимо для поддержания державного политического единства; наконец, взаимоотношения культур Востока и Запада и возможность их плодотворного взаимодействия и интеграции.

До какой степени направление исследований Ростовцева оказалось созвучно общему движению научной мысли нашего столетия, с ее характерным вниманием к фундаментальным социально-экономическим и этнокультурным процессам - это видно из того, что творчество Ростовцева, будучи интегральной частью мирового (после эмиграции - западного) антиковедения, обнаруживает вместе с тем удивительную близость с последующей, утвердившейся на его родине марксистской историографией - близость и в выборе предметов исследования и даже в наборе понятий и терминов. Это замечено не только современными исследователями его творчества - это ощущал и сам Ростовцев. Недаром в предисловии к "Социально-экономической истории эллинистического мира" он с таким упорством открещивается от всякого родства с марксизмом. Но сходство, очевидно, и объяснялось тем, что и Ростовцев, и позднейшая советская историография получали импульсы от сходных или даже одних и тех же сил - от новейшей социологической философии и современной российской действительности. При всем том решающим оказалось не сходство, а различие, именно принципиальное расхождение политических установок и обусловленная этим разность идейных трактовок исторических явлений и процессов.

Отсюда понятно и другое: как бы ни складывались обстоятельства позднее, не приходится отрицать большого воздействия трудов Ростовцева на последующее развитие русской (советской) науки об античности. В советское время имя Ростовцева или вовсе обходилось молчанием, или упоминалось в сугубо критическом контексте, но его не забывали, его работы читались, и идеи, брошенные им, давали всходы. Можно без труда назвать целый ряд крупных тем или направлений в советской историографии античности, которые так или иначе восходили к Ростовцеву: архитектурный облик и жизнь античного города; противостояние и взаимодействие полиса и территориальной державы, эллинистической монархии и Римского мирового государства; роль государства в экономической жизни эллинистического и римского общества; типология форм зависимости, в частности на примере колоната; проблема взаимоотношений античности с миром варварских племен, в первую очередь в Причерноморье; продиктованные определенным решением этой проблемы представления о "двусторонности" греческой колонизации, о высоком уровне и оригинальном характере скифской государственности и культуры, об эллинизме на Боспоре, упреждающем эллинизм на Переднем Востоке; развитие универсальной и локальной античной историографии; формирование в русле историко-этнографической традиции нового жанра этнографической утопии (начиная с Геродота и Эфора) и т.д. и т.п.

Древнее изречение гласит: habent sua fata libelli - книги имеют свою судьбу. В данном случае приходит на память и его парафраза: habent sua fata scriptores - писатели имеют свою судьбу. Отрадно сознавать, что имя М.И.Ростовцева, трудами которого мы никогда не переставали пользоваться, теперь в полном объеме возвращено отечественной науке об античности.

Основные работы

  • Зуев В.Ю. Материалы к биобиблиографии М.И.Ростовцева // Скифский роман / Под ред. Г.М.Бонгард-Левина. М., 1997 (с.200-230).

Доп. литература

  1. Бузескул В.П. Всеобщая история и ее представители в России в XIX и начале XX в. Ч. II, Л., 1931, с.172-175, 183-184, 207-210.
  2. Вернадский Г.В. М.И.Ростовцев // Seminarium Kondakovianum. IV, Prague, 1931, c.239-252.
  3. Парфянский выстрел / Под ред. Г.М. Бонгард-Левина и Ю.Н. Литвиненко. М., 2003.
  4. Скифский роман / Под ред. Г.М. Бонгард-Левина. М., 1997.
  5. Фролов Э.Д. Русская наука об античности. Историографические очерки. Изд. 2-е. СПб., 2006, с. 391-420.
  6. Christ K. Von Gibbon zu Rostovtzeff. Leben und Werk fuhrender Althistoriker der Neuzeit. Darmstadt, 1972, S.334-349, 372-373.
  7. Gilliam J.P. Addenda to the Bibliography of M.I.Rostovtzeff // Historia, Bd.XXXVI, 1987, p.1-8; Wes M.A. The Russian Background of the Young M.Rostovtzeff // Historia, Bd.XXXVII, 1988, p.207-221.
  8. Momigliano A. Studies in Historiography. London, 1966, p.91-104 (первоначально в "Cambridge Journal", Vol.VII, 1954, p.334-346).
  9. Preaux C. M.Rostovtzeff // Chronique d' Egypte, t.XXIX, 1954, p.183-190.
  10. Welles C.B. M.I.Rostovtzeff // Architects and Craftsmen in History. Festschrift fur A.P.Usher. Tubingen, 1956, p.55-73.
  11. Welles C.B. M.I.Rostovtzeff // Gnomon, Bd.XXV, 1953, p.140-144.
  12. Wes M.A. Michael Rostovtzeff: Historian in Exile (Historia-Einzelschriften, H.65). Stuttgart, 1990.