На главную страницу ОглавлениеПредыдущая главаСледующая глава

 

 

151

 

того, насколько советы, которые дает Вергилий, продиктованы его собственным хозяйственным опытом (а Вергилий воспользовался разнообразными литературными источниками), насколько они практичны (а древность признавала за ними такое значение), существенно, что мечты об идиллической сельской жизни здесь переводятся в практическую плоскость, и сама она представлена в идеализирующем освещении; именно в этой жизни господствуют добродетели, которых тщетно искать в развращенном городе:[Ibid., 2, 458 — 474.]

Трижды блаженны — когда б они счастье свое сознавали! —
Жители сел. Сама, вдалеке от военных усобиц,
Им справедливо земля доставляет нетрудную пищу.
Пусть из кичливых сеней высокого дома не хлынет
К ним в покои волна желателей доброго утра,
И не дивятся они дверям в черепаховых вставках,
Золотом тканных одежд, эфирейской бронзы не жаждут;
Пусть их белая шерсть ассирийским не крашена ядом,
Пусть не портят они оливковых масел корицей, —
Верен зато их покой, их жизнь простая надежна.
Всем-то богата она! У них и досуг, и приволье,
Гроты, озер полнота и прохлада Темпейской долины,
В поле мычанье коров, под деревьями сладкая дрема —
Все это есть. Там и рощи в горах, и логи со зверем;
Трудолюбивая там молодежь, довольная малым;
Вера в богов и к отцам уваженье. Меж них Справедливость
Прочь с земли уходя, оставила след свой последний.

Заказывая Вергилию именно такую по теме и по содержанию поэму, Меценат хотел получить и, очевидно, получил своеобразный манифест правительства Октавиана, намеревающегося возвратить Рим к сельской идиллии, ко временам Цинцинната, к суровым нравам и обычаям предков.

Свою главную поэму, «Энеиду», Вергилий писал с 29 г. до н. э. по инициативе Августа,[Serv., Praef., I, p. 2, 10.] который был в ней чрезвычайно заинтересован и постоянно торопил поэта с завершением его труда,[Donat., p. 61, 14 — 17.] однако Вергилий не торопился, и только много времени спустя (очевидно, после 23 г. до н. э.) он прочел Августу и его окружению вторую, четвертую и шестую книги.[Ibid., p. 62, 1 — 4.] Когда он дошел в своем чтении до упоминания о Марцелле, его мать Октавия, сестра Августа, упала в обморок, и с трудом можно было привести ее в чувство. Поэма осталась незавершенной. Поэт собирался перед смертью ее уничтожить, но ему помешали; после его смерти (22 сентября 19 г. до н. э.) «Энеида» по приказанию Августа была

 
152

 

издана Луцием Варием Руфом и Плотием Туккой, участниками кружка Мецената, в том виде, в каком ее оставил поэт, в том числе с недоработанными и недописанными стихами.[Ibid., p. 61 — 63; Serv., Praef., p. 2, 12.] Такое значение Август придавал «Энеиде», и таким было благоговение современников перед великим поэтом.

Сюжет Энеиды прост: это рассказ о родоначальниках римского народа — Энее, сыне Венеры и Анхиса, и его сыне Аскании-Юле, от которого вели свое происхождение Юлии. Иначе говоря, речь идет о предках Юлия Цезаря и Августа, но именно от них и пошел Рим. Таким образом, основная тема «Энеиды» — происхождение Рима и Августа; так поэма оценивалась уже в древности.[Donat., p. 59, 8 — 12.] По преданию Эней после гибели Трои покинул ее, вынеся оттуда на плечах своего отца; после долгих странствий он, Асканий и другие его спутники прибыли в Италию.

Своим обликом Эней напоминает бога;[Verg., Aeneid., 1, 588 — 589.] он не просто благочестив,[Ibid., 1, 220; 10, 591; 12, 175; 12, 311.] он славен благочестием;[Ibid., I, 9.] эта формула почти дословно повторится и позже:[Ibid., 6, 403.] «троянец Эней, благочестием славный и мужеством». Благочестие вообще есть свойство, присущее Энею.[Ibid., 5, 783.] По другой характеристике:[Ibid., I, 544 — 545.]

справедливостью, храбростью в битвах
И благочестьем никто не мог с ним в мире сравниться.*

Эней, таким образом, является носителем староримских добродетелей. Эней благочестив, — и он выносит на своих плечах отца из пылающей Трои. Эней тщательно соблюдает религиозные обряды, исполняет обеты и покорен воле богов. Повинуясь ей, он отвергает любовь карфагенской царицы Дидоны и спешит в Италию, где для наследников Юла, т. е. Юлия Цезаря и Августа, он заложит основы могучего государства. Здесь, несомненно, читатель должен был вспомнить о предосудительном поведении Антония, который Риму предпочел любовь чужеземной царицы. По зову отца Эней приходит к нему в подземное царство — его благочестие преодолевает все преграды. Эней храбр в битве, прямодушен в своих отношениях с людьми — и с друзьями, и с врагами.

__________

* Здесь и далее перевод С. Ошерова.

 

153

 

От этой характеристики пролагается прямой путь к фигуре пока безымянного мужа, отличающегося благочестием и заслугами, усмиряющего бунтующую толпу;[Ibid., 1, 148 — 153.] но кто же не узнает в этом анониме Августа, положившего предел Гражданским войнам? И разве не является Эней, прародитель римского народа, прототипом Августа?

В подземном царстве Анхис перечисляет Энею мужей, создавших силу и могущество Рима; он говорит о высоком предназначении римлян:[Ibid., 6, 847 — 853.]

Смогут другие создать изваянья живые из бронзы,
Или обличье мужей повторить во мраморе лучше,
Тяжбы лучше вести и движенья неба искусней
Вычислят иль назовут восходящие звезды, — не спорю:
Римлянин! Ты научись народами править державно —
В этом искусство твое! — налагать условия мира,
Милость покорным являть и смирять войною надменных.

Правление Августа есть возвращение золотого века и кульминация римского могущества:[Ibid., 6, 789 — 795.]

Вот Цезарь и Юла потомки:
Им суждено вознестись к средоточью великого неба.
Вот он, тот муж, о котором тебе возвещали так часто:
Август Цезарь, отцом божественным вскормленный, снова
Век вернет золотой на Латинские пашни, где древле
Сам Сатурн был царем, и пределы державы продвинет,
Индов край покорив и страну гарамантов, в те земли,
Где не увидишь светил, меж которыми движется солнце,
Где небодержец Атлант вращает свод многозвездный.
Ныне уже прорицанья богов о нем возвещают,
Край Меотийских болот и Каспийские царства пугая,
Трепетным страхом смутив семиструйные нильские устья.

Описание щита Энея в сжатом виде излагает всю историю римского народа, и ее высшая точка — битва при Акциуме,[Ibid., 8. 671 — 713.] представленная как сражение двух миров. С одной стороны

Цезарь Август ведет на врага италийское войско,
Римский народ, и отцов, и великих богов, и пенатов.

Ему противостоит Восток, которым предводительствует Антоний:

В битву привел он Египет, Восток и от края вселенной
Бактров; с ним приплыла — о нечестье! — жена-египтянка.

На его стороне сражаются и египетские чудища-боги. Победа Августа — это победа Рима над Востоком, по-

 
154

 

беда сил порядка и высшей гармонии над темными силами хаоса и мрака. Собственно, так же, хотя и более прозаично, предводителем всеиталийского ополчения в битве при Акциуме изображал себя и сам Август.[RgdA, 25, 2.] Вергилий, несомненно, поэтически разрабатывал здесь официальную концепцию.

Произведение Вергилия было, конечно, самым значительным, но вовсе не единственным в своем роде. Панегирик в честь Августа, пользовавшийся широкой известностью и отличавшийся общепризнанными литературными достоинствами, написал и Луций Варий Руф.[Porphyr., In Horat. Epist., 1, 16; cf. Horat, Epist., 1, 16, 27 — 29; Horat., Sat., 1, 10, 43 — 44.] Эпический поэт Рабирий был, очевидно, автором эпоса, где изображалась гибель Антония и Клеопатры; некоторые современники ставили его как выдающегося поэта в один ряд с Вергилием.[Seneca, De benef., 6, 3, 1; Fragm. Hercul., 817; Veil. Paterc., 2, 36, 3.] Корнелий Север был известен как автор поэмы о Сицилийской воине,[Quintil., 10, 1, 89.] т. е. о войне Октавиана с Секстом Помпеем; впрочем, это сочинение могло быть частью большого эпоса Корнелия Севера по истории Рима, где он, между прочим, воспел трагическую гибель Цицерона.[Seneca, Suasor., 6, 26.] Однако именно «Энеида» Вергилия стала своеобразным воплощением режима, его идейным знаменем.

Еще более сложным путем пришел к воспеванию Августа и Квинт Гораций Флакк (8 декабря 65 г. до н. э. — 27 ноября 8 г. до н. э.). Гораций был выходцем из низов римского общества; он родился в захолустной Венусии; его отец был вольноотпущенником и сборщиком платежей на аукционах, а по некоторым сведениям, продавцом соленой рыбы.[Horat., Sat., 1, 6, 6 — 8; Epist. 1, 20, 20; Scholia in Horat. Epist., 2, 1, 1.] Несомненно, Горацию-отцу стоило немалых усилий и денежных средств дать сыну образование, которое могло бы позволить ему выкарабкаться на поверхность. Гораций учился в Риме и получил возможность в 45 г. до н. э. отправиться в Афины, где отпрыски римской аристократии обычно завершали курс наук под руководством крупнейших греческих философов эпохи. Тогда он был, несомненно, республиканцем. Оставив учебу, Гораций примкнул к Бруту и участвовал в битве при Филиппах. Разгром республиканцев был для него тяжелой жизненной катастрофой; он потерял и отцовскую землю в Венусии (ее отдали ветеранам), и наследство.[Horat., Epist., 2, 2, 50 — 51.] Воспользовавшись амнистией, Гораций вернулся в Рим и там добился должности квесторского писца.[Scholia in Horat. Epist, 2, 1, 1.] «Смелая бедность» побудила Горация обратиться к поэтическому

 
155

 

творчеству:[Horat., Epist., 2, 2, 51 — 52.] несомненно, Гораций видел в нем средство избавиться от нужды и выбиться в люди. Он не ошибся — уже первые его произведения, появившиеся в 41 г. до н. э., обратили на себя внимание Вергилия и Вария; они рекомендовали его в 39 г. до н. э. Меценату.[Horat., Sat., I, 6, 55.] Весной 38 г. до н. э. поэт встретился с Меценатом, зимой 38/37 г. до н. э. вошел в круг его друзей[Ibid., I, 6, 56 — 62.] и с тех пор до самой смерти (Гораций ненадолго пережил Мецената) пользовался его неизменной поддержкой и благоволением; отношения между ними всегда были самые дружеские. Выбор Горация был сделан.

Мецената привлекли в Горации не только его личные качества, хотя они, конечно, способствовали укреплению взаимной приязни. Меценат увидел в Горации выдающегося поэта, которого чрезвычайно важно привлечь, обласкать и побудить писать то, что нужно. Гораций был для этого вполне подходящим человеком. Он уже давно расстался с республиканскими иллюзиями своей молодости. Правда, иногда прошлое давало о себе знать. Гораций счел возможным упомянуть о том, как высоко его ценит Асиний Поллион,[Ibid., I, 10, 85.] и посвятить ему хвалебную оду.[Horat., Carm., 2, 1.] Он даже отказался от хорошей должности — быть секретарем у самого Августа.[Scholia in Horat. Epist., 2, 1, 1.] Когда Август его упрекнул, что в своих писаниях он, Гораций, не беседует преимущественно с ним, Августом,[Ibid.] поэт отвечал, что он совершил бы государственное преступление, если бы своими речами отнимал время у Августа.[Horat., Epist., 2, 1, 3 — 4.] Большое рассуждение на литературные темы он завершает вежливым отказом (из-за .неспособности) писать эпическое повествование, посвященное Августу. Иногда в его сочинениях прорывалось и утомление от долголетней дружбы с Меценатом,[Ibid., 1, 1; 1, 7.] которую он, по-видимому, все же ощущал как клиентскую зависимость, хотя и в очень мягких, щадящих самолюбие формах. Вероятно, основываясь на собственном опыте, он дает советы, как себя вести в свите богатого и знатного человека.[Ibid., I, 17 — 18.] И все же Гораций с готовностью поставил свое перо на службу Августу и его режиму, посвятил себя восхвалению Августа и, разумеется, Мецената. Не случайно в качестве официального поэта именно Гораций сочиняет «Вековую песнь». И стихотворных од, посланий и сатир, обращенных к Августу, в его наследии достаточно много,

 
156

 

несмотря на тот обмен упреками Августа и ответом на них поэта, о котором мы говорили выше.

В творчестве Горация мы находим воплощение подхваченных Августом расхожих идей века. В момент Перузинской войны поэт ужасается тому, что Рим разрушается своею собственной силой; он советует гражданам бежать куда-нибудь на блаженные острова Океана.[Horat., Epod., 16.] О разрушительном результате Гражданских войн говорит и еще одно произведение Горация.[Ibid., 7.] За этим, конечно, следует страстное ожидание мира. Счастья следует искать, живя сообразно с природой, вдали от суетных забот, в уединении деревенской жизни.[Horat., Sat., 2, 6; Epist., 1, 10; 1, 14 etc.] Поэт восклицает:[Horat., Sat., 2, 6, 60 — 63.]

О деревня, когда же тебя я увижу, когда же
Из старинных книг, из сна и часов беззаботных
Почерпну я отрадное жизни мятежной забвенье? *

От того, что однажды эту мечту Гораций вкладывает в уста ростовщика, [Horat., Epod., 2.] идеал не становится менее привлекательным; контраст между ним и реальной жизнью, между реальным человеком и заложенными в нем потенциями подчеркивается особенно выразительно.

С этим впрямую связаны призывы к нравственному возрождению общества. Поэт призывает воспитывать в себе воинскую доблесть, сознание того, что сладостно и почетно умереть за отечество.[Horat., Carm., 3, 2.] В качестве примера для подражания Гораций предлагает «благочестивца» (в переводе А. Фета: «муж правоты»), упорного в достижении своих целей: [Ibid., 3, 3.]

Муж правоты, неотступный в обдуманном,
Не поколеблется ни пред кипучею
Волей граждан, коль потребуют низкого,
Ни перед властью тирана могучею,
Ни пред волной разъяренного Адрия,
Ни пред десницей, где гром зарождается...
Он, если б небо со треском разрушилось,
И под обломками не испугается.

Этими словами начинается ода, адресованная Августу, и само собой понятно, что именно он, которому уготовано место среди богов, является носителем всех этих качеств. Столь же разительный пример доблести и вер-

__________

* Здесь и далее перевод А. Фета.

 

157

 

ности — древний герой Регул; в далекие времена I Пунической войны он пожертвовал собой, убедил римлян отвергнуть предлагавшийся им карфагенянами унизительный мир и, верный своему слову, вернулся в карфагенский плен на мучительную смерть.[Ibid., 3, 5.] В противоположность развращенной современности Гораций рисует портрет суровых создателей римского могущества, возвращающий читателя ко времени Цинцинната:[Ibid., 3, 6, 37 — 44.]

То были воинов-оратаев сыны,
Привычные вращать сабинскою киркою
Бразду; им матерью заране внушены
И страх, и труд: они вечернею порою
Несли ей дров, когда над сумраком земли
От солнца выси гор блистали багряницей,
И без ярма волы, качаясь, тихо шли,
И ночь гналась вослед за быстрой колесницей.

Заключается ода горестной сентенцией об измельчении поколений:[Ibid., 45 — 48.]

Все уменьшается, мельчает каждый час:
Отцы, которых стыд и сравнивать с дедами,
Родили нас, еще негоднейших, а нас
Еще пустейшими помянет мир сынами.

И, конечно, Август. Поэт молит Юпитера, чтобы Август царствовал над вселенной;[Ibid., I, 12, 49 — 60.] одною из од, обращенной к Икцию,[Ibid., I, 29.] он откликается на поход Элия Галла в Южную Аравию; он предрекает Августу грядущее обожествление;[Ibid., 3, 3.] он посвящает оду возвращению победоносного Августа из Испании:[Ibid., 3, 14.] ему не страшны ни война, ни насильственная смерть, пока Август владеет землею; Август происходит от благих богов, он лучший страж Рима, дающий изобилие, мир, добронравие;[Ibid., 4, 5.] Август могучий, победоносный полководец;[Ibid., 4. 14.] Август возродил древние добродетели, которыми созданы могущество и слава латинского имени и Италии.[Ibid., 4, 15.] Вот как поэт изображает благополучие Рима, которым он всецело обязан Августу:[Ibid., 4, 5.]

...бродит вол покойно средь полей,
Обильные плоды Цереры край питают,
И плаватель летит вдоль стихнувших морей
И честь наветы не пугают.
Разврат не стал домов почтенных осквернять,
Порок преследуем законами и мненьем,
А кара рядом с преступленьем.
И сходством чад своих гордиться может мать,

 
158

 

Про скифов и парфян и знать мы не хотим,
Сурового никто германца не боится:
Ведь Цезарь * между нас, могуч и невредим, —
Так кто ж иберца устрашится?
Всяк в винограднике проводит день своем,
К сухому дереву побеги лоз склоняя,
И, отойдя к вину, с отрадой за столом
Тебя с богами поминает.

Все это развивает темы, которые находили свое воплощение и в надписях, где Август именуется отцом отечества еще до того, как ему был официально присвоен этот титул, где он — охранитель Римского государства и защитник всего земного круга.[CIL, X, 823; ILS, 108, 139.] Надписи происходят из италийских городов, и они свидетельствуют, что пропаганда успешно делала свое дело и что Гораций говорил то, что Август и его окружение не без успеха стремились внедрить в сознание всех римлян, всех италиков.

Разумеется, Гораций не мог обойти тему победы при Акциуме. В оде «К друзьям» [Horat., Carm., 1, 37.] он ведет речь о Клеопатре, готовившей гибель Капитолию и всему государству; ее усмирил Август. Интересно, что поэт все же с нескрываемым восхищением говорит о решимости Клеопатры покончить с собой, но не пойти за триумфальной колесницей победителя. В эподе «К Меценату» Гораций воспевает победу и обличает Антония, который грозил Риму цепями, снятыми с рабов, который готов был прислуживать женщине, точно евнух.[Horat., Epod., 9.]

Не избежал восхвалений Августа и поэт-элегик Секст Пропорций (умер ок. 15 г. до н. э.). Правда, он ответил Меценату отказом, когда тот попытался направить его творчество из сферы любовной лирики в более широкую литературную область.[Propert., 3, 9.] Тем не менее в одном из своих поздних стихотворений он прославляет Августа и яркими красками рисует битву при Акциуме.[Ibid., 4, 6.] Поэт особо подчеркивает участие в ней Аполлона, который торжественно обращается к Августу; Юлий Цезарь с небес взирает на его подвиги...

Чрезвычайно важное место в общем контексте идейной жизни эпохи занимает монументальный труд Тита Ливия (59 г. до н. э. — 17 г. н. э.), посвященный истории Рима от основания города и до современной ему эпохи.

__________

* Август.

 

159

 

Труд Ливия определенно противостоит современной грекоязычной историографии эпохи. И «Историческая библиотека» Диодора Сицилийского, и «Всемирная история» Николая Дамасского имели своим предметом историю всего эллинистического мира, в которую как один из компонентов была включена и история Рима. К ним примыкают и написанные на латинском языке «Филипповы истории» Помпея Трога, романизированного галла. В центре его повествования — Македония и царства диадохов, преемников Александра Македонского; рассказывается, как Рим постепенно их поглощает и как они растворяются в государстве Августа. К тому же сочинение Помпея Трога было откровенно антиримским.

У Тита Ливия речь идет о Риме; его интересует прежде всего Рим и история Рима как учитель жизни, как некое зерцало нравственности. Он продолжает традиции римской историографии, как они были заложены анналистами и Катоном Старшим; по своей глубинной тенденции он — несомненный продолжатель Саллюстия. Ливий подробно рассказывает, как Рим сложился, как из небольшого городка, окруженного со всех сторон врагами, он постепенно, благодаря суровой дисциплине и самоотверженности предков, одолел всех неприятелей, создал республику и превратился во владыку всего средиземноморского мира. Он стремится пробудить любовь к славному прошлому отечества, представить древний Рим как идеал для Рима, ему современного. Везде, где только можно, подчеркиваются истинно римские качества — доблесть, скромность, постоянство, верность, готовность к самопожертвованию. Тит Ливий скорбит об утрате древней чистоты, простоты, суровой умеренности, равенства граждан, величия души, о том, что под влиянием корыстолюбия и честолюбия, не раз приводивших Рим на край гибели, государство разлагается и дошло уже до такого состояния, когда люди не могут выносить ни своих пороков, ни средств для их исправления. Но ведь .и сам Август, по свидетельству его биографа,[Sueton., Aug., 31, 5.] оказывал почести вождям, которые создавали величие Римской державы, восстанавливал их памятники с надписями и поставил в портиках на построенном им Форуме их статуи в триумфальном облачении. В специальном эдикте он объявил: он делает это затем, чтобы и его

 
160

 

самого, пока он жив, и тех властителей, которые будут в последующие времена, граждане побуждали брать с них пример. Тем более они должны были быть примером и для остальных граждан. Вполне последовательно и в погребальной процессии самого Августа помимо изображений предков и сородичей умершего, кроме Юлия Цезаря, причисленного к богам, несли изображения всех выдающихся деятелей римской истории начиная от Ромула, в том числе и Гнея Помпея.[Cass. Dio, 56, 34, 2 — 3.] И там, и там было представлено целиком римское историческое предание; история Рима становилась как бы подготовкой к явлению Августа и в известном смысле семейной историей династии Юлиев. Таким образом, то, что писал Ливий, хорошо укладывалось в идеологию режима, созданного Августом.

Сам Август у Ливия — податель мира после битвы при Акциуме, устроитель государственных дел, приведший в порядок провинции;[Liv., Epit., 134.] он — всех храмов основатель или восстановитель.[Liv., 4, 20.] Из дошедших до нас кратких изложений не сохранившихся книг Ливия, в которых освещалась эпоха Августа, можно заключить, что Ливий изображал Августа правителем, воссоздавшим государство из хаоса, возродившим доброе старое время, хотя во введении к своей книге Ливий Августа и не поминает. Но разве в этом было главное? Все указанные выше особенности в сочетании с высокими литературными достоинствами делали исторический труд Ливия своеобразным эпосом в прозе и, несомненно, ставили его в один ряд с «Энеидой» как один из идейных манифестов режима. Вот почему Август был даже склонен мириться с «помпейянством» Ливия.

Попыткой представить эти идеи и греко-язычному миру были «Римские древности» Дионисия Галикарнасского, который в промежутке между 30 и 8 гг. до н. э. был в Риме учителем риторики. В его сочинении излагается римская история от основания города до начала I Пунической войны. Автор прославляет древнюю римскую доблесть, противопоставляемую современному упадку нравов; он стремится побудить римлян вернуться к древним обычаям и образу жизни. В то же время греческий читатель должен был убедиться в близости греческой и римской культур...

Более или менее дружный хор вольных или невольных апологетов режима заглушал в римской словесно-

 
161

 

сти эпохи Августа все другие голоса. Именно он определял духовную атмосферу, в которой жило общество, именно этими миазмами восторженного восхваления, обожествления, рабского пресмыкательства оно вынуждено было дышать. Пройдет время, и Тацит, характеризуя эпоху Августа, скажет: «Долговременное спокойствие и постоянная праздность народа, и беспрерывная невозмутимость сената, и больше всего образ действий принцепса (глава режима. — И. Ш.) и само красноречие, как и все, умиротворили».[Tac., Orat., 38.] Слова Тацита могут быть распространены на всю литературную жизнь эпохи. Именно такого умиротворения Август и добивался.

* * *

Не меньшее значение, чем литературе, Август придавал архитектуре и изобразительному искусству. Величие и мощь возрожденного Рима, древнее благочестие и благочиние, пример предков и божественность самого Августа должны были образовывать ту среду, в которой добрый римлянин рождался, жил и умирал, которая формировала его патриотические чувства, нравственные устои и идейные позиции. Величие государства должно благодаря общественным постройкам наиболее эффективно воздействовать на умы и сердца людей — приблизительно так современник Августа Марк Витрувий Поллион [Vitruv., 1, Praef., 2.] формулировал цели градостроительной политики, и его слова, несомненно, отвечали позиции самого Августа.

Август видел одну из своих заслуг в том, что он развернул в Риме интенсивное строительство. И он, и его ближайшие сотрудники организовывали работы по благоустройству города. В 33 г. до н. э. Агриппа реставрировал древние водопроводы, а в 19 г. до н. э. был построен еще один водопровод. О ремонте и перестройке водопроводов как о своей заслуге упоминает и сам Август; он же говорит и о реконструкции Фламиниевой дороги и мостов.[RgdA, 20, 2; 20, 5; cf. CIL. XI, 365; Sueton., Aug., 30, 1; Cass. Dio, 53, 22, 1 — 2.] Для того чтобы по достоинству оценить эту сторону деятельности Августа и Агриппы, необходимо учесть, что для Рима было характерно сакральное отношение к текущей воде, ко всякого рода водоводам, считавшимся продолжением рек и ручьев, где обитали нимфы. Таким образом, это

 
162

 

были не только работы по благоустройству города, но и сакральные деяния. Однако главным было другое.

По словам Светония,[Sueton., Aug., 28, 3.] Август гордился тем, что оставляет мраморным Рим, который принял кирпичным.[Cf. Aur. Vict, Epit., 1, 21.] По другой версии,[Cass. Dio, 56, 30, 3.] Август говорил перед смертью своим друзьям, что он принял Рим земляным, а оставляет им его каменным. Вероятно, эти слова произносились многократно и в разных вариантах, но суть от этого не менялась. Сам Август тщательно перечисляет все свои постройки;[RgdA, 19 — 21, 1.] Светоний говорит о многочисленных зданиях, воздвигнутых Августом, и отмечает важнейшие из них.[Sueton., Aug., 29, 1 — 4.] Вот почему так ко времени оказались написанными и опубликованными «Десять книг о строительном искусстве» упоминавшегося выше инженера, авторитета в области механики и строительства Марка Витрувия Поллиона; уже в старости, в 33 г. до н. э., он начал работать над ними, а вскоре после 28 г. до н. э. завершил их и посвятил Августу. Это посвящение было естественным завершением отношений, которые их связывали. Сам Витрувий упоминает, что Август дал ему за его инженерные работы вознаграждение и по ходатайству своей сестры Октавии назначил ему постоянную пенсию.[Vitruv., I, Praef., 2.] Трудно отделаться от мысли, что эта материальная помощь была предоставлена Витрувию для написания его труда, так же как она предоставлялась Вергилию, Горацию и не им одним. Кстати, предисловие было выдержано в обычных для литературы этого круга тонах: оно содержало льстивые прославления божественной мудрости Августа, его непобедимой доблести, его триумфа и победы над всеми поверженными врагами. Таким образом, сочинение, где речь шла о технике строительного дела и строительной эстетике, о механике, музыке и астрономии, а также сообщалась отрывочная информация по истории архитектуры, — это сочинение ставилось в один ряд с важнейшими литературными произведениями эпохи, в которых нашли свое выражение идеологические установки режима.

Август, конечно, был главным организатором нового строительства в Риме. Но он активно побуждал и других, тех, кто занимал сколько-нибудь высокое положение в обществе, принимать активное участие в этой деятельности; среди них были не только близкие к нему люди, но и те, кто позволял себе занимать

 
163

 

относительно независимую позицию. Наш источник называет Луция Марция Филиппа — отчима Августа, Луция Корнифиция — полководца Августа, в 35 г. до н. э. консула, а потом наместника Африки, упоминавшегося выше Гая Асиния Поллиона, Луция Мунация Планка — сперва республиканца, потом сторонника Антония, в конце концов перебежавшего к Августу, Луция Корнелия Бальба — полководца Августа.[Sueton., Aug., 29, 5.] Среди них наиболее ярко проявил себя Марк Випсаний Агриппа, ближайший сподвижник Августа.

Материальной основой нового строительства был ввоз мрамора из Греции, а также открытие мраморных карьеров около Каррары.

Одним из объектов строительной деятельности было Марсово поле. Еще Юлий Цезарь в свое время задумал его реконструировать и расширить, а также построить огромное специальное здание для народных собраний и для голосования, так называемые «Ограды». Строительные работы начал Лепид; в 26 г. до н. э. их завершил Агриппа, роскошно «Ограды» украсивший. Неподалеку от них Агриппа построил еще одно здание — Дирибиторий, предназначавшийся для 900 судей, подсчитывавших результаты голосования. Его стены были украшены замечательными произведениями искусства, картинами, статуями, трофеями, всякого рода достопримечательностями и редкостями. Главной достопримечательностью Дирибитория был пролет его крыши (около 30 м). Закончил это строительство сам Август. Смысл данных работ очевиден: и Юлий Цезарь, и Лепид, а в особенности Август и через Агриппу, и лично, стремились продемонстрировать, какое огромное значение они придают народному собранию и соответственно демократическому волеизъявлению народа. Чем меньше была реальная власть народных собраний, тем пышнее и торжественнее они должны были быть обставлены.

Там же, на Марсовом поле, Агриппа построил портик Аргонавтов с басиликой Нептуна (25 г. до н. э.). Они должны были напоминать римлянам о морской победе при Акциуме и, возможно, о победе самого Агриппы над Секстом Помпеем.[Cass. Dio, 53, 27, 1.]

Центром всего архитектурного ансамбля, воздвигнутого Агриппой, был Пантеон («храм всех богов»), впоследствии неоднократно обновлявшийся и перестра-

 
164

 

ивавшийся при императорах Домициане, Адриане и Септимии Севере; в окончательном виде Пантеон сохранился до наших дней. Свое название он получил потому, что вместе со статуями Марса и Венеры там были установлены статуи многих других богов. Агриппа хотел там же поместить и статую Августа (бог среди богов!) и дать храму его имя, но Август отказался, и среди богов была поставлена статуя обожествленного Юлия Цезаря. В вестибюле, справа и слева от входа, Агриппа все же поставил статую Августа и заодно и свою собственную. Через вестибюль с колоннадой и двускатной крышей посетитель попадал в центральный зал с огромным куполом и освещением сверху через отверстие в крыше. По словам Диона Кассия, этот купол напоминал небо; именно он, так думает Дион Кассий, дал повод назвать храм Пантеоном.[Ibid., 53, 27, 2 — 3.] Купол поддерживается системой опорных кирпичных арок; вестибюль был отделан позолоченными бронзовыми балками, а купол — позолоченными бронзовыми плитками. В строительных работах участвовал скульптор Диоген из Афин [Plin., NH, 36, 5, 38.] и, несомненно, другие греческие скульпторы и архитекторы. Пантеон был воздвигнут как храм богов дома Юлиев (а ими, помимо Марса и Венеры, были практически все римские боги), среди которых одно из центральных мест принадлежало и самому Юлию Цезарю. Мы видим здесь опять-таки слияние дома Юлиев и Римского государства; понятно, что и божественность Юлия Цезаря осеняла его сына — Августа. Да и установление статуй Августа и Агриппы в вестибюле храма делало их обоих сакральными фигурами.

К Пантеону примыкали термы Агриппы — роскошные общественные бани, парк для гуляний с проточным искусственным озером, каналом, фонтанами и бассейнами, а также архитектурно-парковый ансамбль «Поля Агриппы» с портиком Агриппы. Там была выставлена географическая карта мира, которая должна была служить свидетельством могущества Римской державы под властью Августа.

В целом постройки Агриппы образовывали своеобразный целостный текст: боги-хранители Рима и дома Юлиев; битва при Акциуме, окончательно утвердившая власть Августа; мощь и величие Римского государства под властью Августа; возрождение и укрепление

 

Продолжить чтение

 

На главную страницу ОглавлениеПредыдущая главаСледующая глава