На главную страницу ОглавлениеПредыдущая главаСледующая глава

 

 

59

 

виана в консулы как сына Цезаря. Октавиан воспользовался этим взрывом энтузиазма и двинул свои войска на Рим.[App., ВС, 3, 88.] В городе началась паника, люди бежали куда глаза глядят в поисках спасения от неминуемой кровавой бани, сенат, не располагавший воинскими контингентами, метался от одного решения к другому. Прибытие из Африки двух легионов побудило его решиться на сопротивление, но из этих планов ничего не вышло. Октавиан вступил в Рим; находившиеся там войска приняли его сторону. Цицерон попытался возобновить контакты с Октавианом; Октавиан заметил только, что Цицерон пришел к нему последним из друзей. И все же ожидавшийся с таким страхом и, казалось, неминуемый разгром города не состоялся. Октавиан, разумеется, легко добился своего: он был избран в возрасте двадцати лет консулом вместе с Квинтом Педием [RgdA, 1, 4; Cass. Dio, 46, 45, 3 — 46, 1.] и в должность вступил, по-видимому, 19 августа 43 г. до н. э.; его усыновление было окончательно оформлено куриатными комициями, и он был внесен в родовые списки Юлиев Цезарей;[Cass. Dio, 46, 48, 4 — 8.] Октавиан внес предложение начать судебные процессы против убийц Цезаря.[Liv., Epit., 120.] По закону Педия они подвергались лишению огня и воды, т. е. обрекались в лучшем случае на изгнание.[Cass. Dio, 46, 48, 2.] По этому закону заочно были осуждены Марк и Децим Бруты, а также Гай Кассий; впрочем, Децим Брут, как сказано, вскоре погиб. Марк Брут и Гай Кассий, находившиеся на Востоке, конечно, были смертельными врагами; тем более Октавиан нуждался в союзе с Антонием и Лепидом. Солдатам Октавиан роздал по 2500 денариев из государственных и личных средств. Законы, объявлявшие Антония и Лепида врагами отечества, были отменены.[App., ВС, 3, 89-96; Cass. Dio, 46, 47; Vell. Paterc., 2, 69, 5.] Сенат делал вид, что все указанные решения он принял добровольно, и Октавиан охотно принял эту игру. Правда, один из сенаторов, Сульпиций Корона, вздумал оправдывать и прославлять Марка Брута. Октавиан воздержался от каких-либо мер против него; он хорошо понимал, что сенаторы втайне одобряют Сульпиция и что ему, Октавиану, важно снискать репутацию милосердного правителя. Пройдет совсем немного времени, и Сульпиций попадет в список проскрибированных.[Cass. Dio, 46, 49, 5.]

Получив в Риме то, чего он хотел, Октавиан двинулся на север, к Бононии. Между тем Антоний вернулся к Мутине. В роли посредника между ними выступил

 
60

 

Лепид. На небольшом острове на речушке Лавиния в ноябре 43 г. до н. э. состоялась встреча всех троих. Совещание продолжалось два дня; речь шла о захвате и разделе высшей власти в государстве. Они решили, что Октавиан откажется от консульской власти, которой совсем недавно он так настойчиво добивался; до конца года консульские полномочия переходили к Гаю Каррине и Публию Вентидию,[Ibid., 47, 15, 2.] а на ближайшие пять лет римскими магистратами должны были назначаться, естественно, те, кто принадлежал к верхушке цезарианцев. Специальным декретом, в свое время предложенным и проведенным Антонием, в Риме запрещалось на будущее создание диктатуры, поэтому свою коллективную власть Октавиан, Антоний и Лепид оформили как создание сроком на пять лет комиссии трех для приведения в порядок государства (tres viri rei publicae constituendae; откуда: триумвират)[Liv., Epit., 120; RgdA, 1, 4.] с фактически неограниченными полномочиями: издание законов, установление и сбор налогов, назначение магистратов и сенаторов, верховный суд без права апелляции на его решения. Все трое получили право чеканить от своего имени монету. Провинции были поделены так, что Галлия (кроме Нарбоннской) переходила к Антонию, тогда как Африка, Нумидия, Сардиния, Сицилия и другие острова достались Октавиану, а Нарбоннская Галлия и Испания — Лепиду. На долю Антония и Октавиана выпала война с Брутом и Кассием, находившимися на Востоке; Лепиду было поручено ведение дел в Риме, причем своими провинциями он должен был управлять через легатов, а из своих войск четыре легиона отдать Антонию, три — Октавиану (у каждого из них было, таким образом, по двадцать легионов), а себе оставить для охраны порядка в Риме три легиона. В результате Лепид был с самого начала оттеснен на задний план. К тому же Октавиан женился на Клодии, падчерице Антония.[Plut., Ant., 20.] Кроме этого, триумвиры должны были удовлетворить своих солдат; для их расселения были выбраны восемнадцать крупнейших и наиболее цветущих городов Италии, в том числе Капуя, Регий, Венусия, Беневент, Нуцерия. Аримин, Гиппоний. Наконец, триумвиры приняли решение путем так называемых проскрипций, т. е. составления списков лиц, объявляемых вне закона и подлежащих немедленному уничтожению, расправиться со своими политическими противниками

 
61

 

и заодно с теми, кто казался чересчур влиятельным, независимым и чьими богатствами можно было поживиться.[App., ВС, 4, 2 — 3; Cass. Dio, 46, 55 — 56.] В Риме причину проскрипций видели в жадности Лепида, который рассчитывал завладеть чужим добром, в желании Антония отомстить тем, кто объявил его врагом, в решимости Октавиана покарать убийц Цезаря.[Flor, 4, 6, 2.] Как бы то ни было, и проскрипции, и всякого рода конфискации и разорительные поборы триумвиры использовали, чтобы собрать деньги, которые были им нужны для расчетов с ветеранами.[Cass. Dio, 47, 14 — 17.] По всей Италии шел повальный грабеж, творились чудовищные насилия; даже когда умерла Атия, мать Октавиана (ее торжественно похоронили за государственный счет), один ветеран потребовал у Октавиана ее имущество для себя. Первый список проскрибированных из двенадцати или семнадцати имен был отправлен в Рим.[Арр., ВС, 4, 6.] Консул Педий пытался убедить взволнованный народ, что этим репрессии ограничатся; скоропостижная смерть избавила его от горького разочарования.

Решения совещания были одобрены солдатами-цезарианцами (впрочем, о проскрипциях им ничего не сказали). Вступив в Рим, триумвиры поспешили легально оформить свои договоренности. 27 ноября по предложению трибуна Публия Тития без обсуждения и без голосования был введен в действие закон, которым всем троим предоставлялась на пять лет, т. е. по 31 декабря 38 г. до н. э., «для упорядочения дел» власть, равная консульской. Ночью в Риме были вывешены новые списки проскрибированных из 130 имен, а вскоре потом был обнародован еще один список в 150 имен.[Ibid., 4, 7; Cass. Dio, 47, 2.]

Террористический режим триумвирата надолго запомнился античному миру; еще Плиний Старший несколько десятилетий спустя упрекал Октавиана в соучастии в «триумвирате гнуснейших граждан», хотя преимущественное положение в нем принадлежало Антонию; он же говорит и о ненависти к Октавиану, вызванной проскрипциями.[Plin., NH, 7, 46.] Еще позже Плутарх высказался без обиняков: «Так они лишились от ярости и бешенства человеческого рассудка или, лучше сказать, показали, что нет зверя более свирепого, чем человек со страстями, захвативший власть».[Plut., Cicero, 46.] По словам Аппиана, эдикт триумвиров о проскрипциях был сформулирован следующим образом: «Из проскрибированных по этому списку никто пусть не принимает никого, не скрывает,

 
62

 

не отсылает никуда, и пусть никто не позволит подкупить себя. Если же кто-то будет изобличен в спасении ли, в оказании ли помощи или в знании, того мы, не принимая во внимание ни оправданий, ни извинений, включаем в число проскрибированных. Пусть приносят голову убившие к нам — свободный за двадцать пять тысяч аттических драхм за каждую, а раб за свободу личности, и десять тысяч аттических драхм, и гражданские права господина. То же пусть будет и доносчикам. А из получивших никто не будет записан в наши документы, чтобы он не был известен».[Арр., ВС, 4, 11.]

По всей Италии началась охота за людьми. Происходили человеческие трагедии, ломались судьбы, кому-то удавалось бежать, кто-то попадал в руки солдатни или кончал жизнь самоубийством, кого-то выдавали на лютую смерть, а кого-то спасали рабы, соседи, жены, сыновья.[Ibid., 4, 12-51; Cass. Dio, 47, 3 — 13; cf. CIL, VI, 1527.] Традиция запомнила, что в списки проскрибированных были внесены по инициативе Лепида его брат Луций Эмилий Павел, по инициативе и с согласия Антония дядя последнего (брат матери) Луций Юлий Цезарь и по инициативе Антония Цицерон. Внесению в списки последнего имени пытался сопротивляться Октавиан, но сравнительно быстро уступил.[Арр., ВС, 4, 12; Vell. Paterc., 2, 66 — 67; Plut., Cicero, 46; Liv., Epit., 120; Oros, 6, 18, 10 — 11; Flor., 4, 6, 4 — 6.] Интересно проследить судьбы этих людей. Луция Эмилия Павла центурионы пощадили, и он смог уехать в Милет; говорили, что сам Лепид позволил ему бежать;[Арр., ВС, 4, 37; cf. Cass. Dio, 47, 8, 1.] по еще одной версии,[Sueton., Aug., 16, 3.] он был казнен, и его раб, чтобы отомстить, позже покушался на Октавиана. Луция Юлия Цезаря спасла его сестра Юлия, мать Антония, заявившая убийцам, что сначала они должны убить ее, а уж потом ее брата.[Plut., Ant., 20; Cass. Dio, 47, 8, 5; Арр., ВС, 4, 37.] В связи с этим предполагалось, что и тот, и другой были внесены в проскрипционные списки в демагогических целях, с явным намерением не допустить кровавой развязки. Однако античная историография, приводящая эти факты, единодушно видит в них проявление аморальности триумвиров, так что даже если цели, приписываемые им, действительно имели место, то достигли они прямо противоположного результата. Не проще ли предположить, что и Лепид, и Октавиан с Антонием действительно стремились устранить проскрибированных, но натолкнулись на непреодолимые даже для них препятствия?.. Зато Цицерон погиб 7 декабря 43 г. до н. э. на 64-м году жизни во время бегства; его убили военный трибун Попилий

 
63

 

Ленат, некогда благодаря Цицерону выигравший судебный процесс, и центурион Геренний. Голова Цицерона и отрубленная рука были доставлены Антонию, и тот долго держал голову врага на своем столе, пока не насладился этим зрелищем. Жена Антония, Фульвия, исколола язык Цицерона булавкой. Позже голову и руку выставили около ростр, с которых знаменитый оратор произносил свои речи. Убийцы получили от Антония награду в шестикратном размере.[Plut., Cicero, 47 — 49; Liv., Epit., 120; Cass. Dio, 47, 8, 3 — 5; Арр., ВС, 4, 19 — 20.] Письма Цицерона, дошедшие до нас, характеризуют его крайне неблагоприятно; есть основания думать, что их публикация должна была погубить его во мнении современников и потомков как человека. Видимо, чтение произведений Цицерона долгое время было опасным занятием. Плутарх рассказывает, как один из племянников Октавиана (тогда давно уже Августа), застигнутый им за чтением Цицерона, попытался было спрятать в рукаве недозволенный свиток. Октавиан взял его, почитал и, возвращая, сказал: «Красноречивый это был человек, дитя, красноречивый и любивший отечество».[Plut., Cicero, 49.] Здесь характерно все: и высказывание Октавиана, хорошо понимавшего, на кого триумвиры подняли руку (уж не раскаивался ли он, что уступил настояниям Антония? не зря ведь он потом оказывал милость Цицерону-младшему и даже назначил его консулом и наместником Сирии [App., ВС, 4, 51.]), и первое движение юнца, прячущего опасную — даже для него! — и, возможно, запрещенную книгу. Впрочем, «рукописи не горят»; труды Цицерона, его речи и письма пережили и своего создателя, и вызвавшую их к жизни общественно-политическую злободневность, и погубивших его триумвиров...

О той роли, которую сыграл во время проскрипций Октавиан, известно немного. В триумвирате он был младшим и по возрасту, и по положению; лидером триумвирата был Антоний. Октавиану приписывали спасение многих жертв.[Cass. Dio, 47, 8, 1.] Светоний пишет, воспроизводя враждебную Октавиану традицию, что он какое-то время противился коллегам и стремился предотвратить проскрипции, однако когда они были решены, именно Октавиан оказался самым жестоким из всей троицы: тех еще можно было умолить или умилостивить, но Октавиан был беспощаден.[Sueton., Aug., 27, 1 — 4.] Даже по окончании проскрипций Октавиан заявил в сенате, что, останавливая их, он оставляет за собой полную свободу действий; по

 
64

 

его замыслу, угроза проскрипций должна была висеть над обществом и в будущем. Впрочем, известны факты, находящиеся в противоречии с этими общими утверждениями и характеристиками. Так, жене одного из проскрибированных удалось вымолить для него прощение у Октавиана, но именно Лепид отказывался выполнить решение коллеги.[CIL, VI, 1527.] Как бы то ни было, Светоний обвиняет Октавиана в том, что он внес в списки своего опекуна Гая Торания. Октавиан, по словам Светония, приказал заколоть у себя на глазах Пинария, заподозренного в шпионаже; назначенного консула Тедия Афра за какие-то насмешливые речи о нем Октавиан довел до самоубийства. Претора Квинта Галлия, заподозрив, что он, явившись к нему, прятал меч, Октавиан подверг пытке и казнил, предварительно своими руками выколов ему глаза. Впрочем, Октавиан опровергал эту версию. По его словам, Галлий за покушение на его жизнь был посажен в тюрьму, потом выслан из Рима и погиб то ли при кораблекрушении, то ли от руки разбойников. Видимо, Октавиану впоследствии было важно снять с себя обвинения в зверской жестокости, ходившие по Риму. Недаром он сделал всадником некоего Тита Виния Филопемена, про которого говорили, что он спрятал своего проскрибированного патрона. Проскрибированного, но случайно уцелевшего Валерия Мессалу Октавиан внес в 36 г. до н. э. в список авгуров даже сверх их обычного количества,[Cass. Dio, 49, 16, 1.] Эмилия Павла, уцелевшего от проскрипций, и Луция Мунация Планка, брата Проскрибированного Планка, Октавиан сделал в 22 г. до н. э. цензорами.[Ibid., 54, 2, 1.] Вскоре после вступления в Рим Октавиан организовал освящение того места на Форуме, где было совершено сожжение трупа Цезаря; там предполагалось воздвигнуть храм Цезарю,[Ibid., 47, 18, App., ВС, 2, 148.] однако обожествление последнего произошло только в 42 г. до н. э. по закону Руфрена.[Zonaras, 10, 38.] 1 января 42 г. до н. э. сами триумвиры и по их приказанию весь народ принесли клятву сохранять в неприкосновенности все сделанное Цезарем. День рождения Цезаря был объявлен праздничным, а день гибели — несчастным.[Cass. Dio, 47, 18 — 19.] Само собой понятно, что обожествление Цезаря сказалось и на положении Октавиана, который стал сыном божественного Юлия.

Проскрипции создали в Риме атмосферу террора и заставили надолго умолкнуть всех уцелевших оппози-

 
65

 

ционеров. Однако борьба за власть еще не была закончена. На Западе грозную силу представлял Секст Помпей, сын знаменитого Гнея Помпея. Это был враг давний, ведший борьбу еще против Цезаря; несмотря на то что сенат предоставил ему возможность вернуться в Италию, получить компенсацию за утраченное отцовское имущество, а также занять пост командующего флотом, Помпей оказался в конце концов противником цезарианцев (он подпадал под действие закона Педия). К нему сбегались уцелевшие жертвы проскрипций [Ibid., 47, 12, 1.] и вообще все недовольные; в его руках был флот, и в конце концов под его властью оказалась вся Сицилия. Прослышав о массовых убийствах, Секст Помпей подошел к берегам Италии и дал знать в Рим и в другие города, что тем, кто спасет проскрибированных, он даст вдвое больше того, что обещали триумвиры убийцам, и что проскрибированные могут рассчитывать у него на приют, защиту и материальную помощь.[Ibid., 47, 12, 2 — 3.]

Неожиданный театр военных действий открылся и в Африке. Ее наместником в 44 г. до н. э. был бывший легат Цезаря Квинт Корнифиций. Он не пожелал передать свою провинцию ни Гаю Кальвицию Сабину, которого ему на смену назначил сенат, ни Титу Секстию, поставленному Октавианом, когда ему при разделе провинций между триумвирами досталась Африка. Началась война; провинцией овладел Секстий, но и он впоследствии отказался передать по распоряжению Октавиана Африку и другую свою провинцию, Нумидию, Фуфицию Фангону. Секстию удалось сохранить провинцию, разгромив Фангона, и только Лепид сумел отнять ее у непокорного наместника.

Тем не менее главная угроза триумвирам сосредоточивалась на Востоке. После ожесточенной и трудной войны Кассий овладел Сирией, Брут закрепился в Македонии (он, в частности, казнил Гая Антония, брата триумвира). Зимой 43 г. до н. э. Брут двинулся в Вифинию; с помощью флота он принуждал города Малой Азии и острова Эгейского моря выплачивать в свою пользу контрибуцию. В начале 42 г. до н. э. войска Брута и Кассия соединились в Сардах. В середине 42 г. до н. э. триумвиры отправили в Македонию часть своих войск под командованием Луция Децидия Саксы и Гая Норбана Флакка; остальная армия во главе

 
66

 

с Октавианом и Антонием вскоре была переправлена через Ионийское море туда же. Впрочем, Октавиан в Диррахии заболел, и Антоний должен был самостоятельно двинуться на соединение с Норбаком; через какое-то время к войскам явился и Октавиан, еще не окрепший и вынужденный командовать с носилок.[Ibid., 47, 37, 2; Арр., ВС, 4, 108.] Нападения триумвиров Брут и Кассий ожидали в долине при Филиппах. В первом сражении перевес был на стороне республиканцев. Солдаты, которыми командовал Брут, напали с фланга на войско Антония во время его движения по дороге между армиями Брута и Октавиана и нанесли ему значительный урон. Затем воины Брута напали на выстроенные против них легионы Октавнана, обратили их в бегство и захватили лагерь Октавиана. Последний чудом избежал гибели; в своих воспоминаниях он рассказывал, будто состоявшему при нем врачу Марку Арторию привиделся вещий сон, и он опасался этого дня. Во всяком случае в лагере его не нашли; по некоторым сведениям, он бежал к Антонию.[Suet., Aug., 91; Valer. Maxim., 1, 7, 1; Lactant., Div. instit., 2, 8.]

Между тем Антоний овладел лагерем Кассия, и последний, думая, что республиканцы потерпели поражение, покончил с собой.[App., ВС, 4, 109 — 114, Plut., Brut., 42 — 43; Cass. Dio, 47, 42 — 46; Vell. Paterc., 2, 70, 1 — 3; Liv., Epit., 124.] Новое сражение произошло 23 октября; в этом бою войско Октавиана обратило Брута в бегство; сам Брут также покончил жизнь самоубийством. «Нападение было и неистовым, и жестоким, — рассказывает Аппиан. — Стрел, и камней, и метательных копий у них было меньше, чем требовалось военным обычаем, да и никакими другими приемами искусства и строя они не пользовались, но, кинувшись с обнаженными мечами в битву, они рубили и были рубимы, и одни других вытесняли из строя, одни ради спасения скорее, чем ради победы, другие же ради победы и повинуясь убеждениям полководца, вынужденного вступить в битву. Кровопролития и стонов было много, и тела от них уносились, а другие становились на их место из резервных... Те же отступали шаг за шагом и осторожно; когда же у них и боевой порядок уже стал нарушаться, они начали отходить быстрее; а когда с ними стали отступать стоявшие во втором и в третьем ряду, перемешавшись все вместе, в беспорядке теснились и своими, и врагами, беспрерывно на них налегавшими, пока, наконец, явно не побежали».[Арр., ВС, 4, 128 — 131; cf. Plut., Brut., 49 — 51; Cass. Dio, 47, 48 — 49; Liv., Epit., 124; Eutrop., 7, 3; Flor., 4, 7.] Пройдет время, и великий римский поэт

 
67

 

Квинт Гораций Флакк, бывший в армии Брута военным трибуном, вспомнит о своем бесславном бегстве, когда он бросил щит, и его, трепещущего от страха, сквозь ряды врагов в сгустившейся туче провел быстрый Меркурий: [Horat., Carm., 2, 7.]

Кто из богов мне возратил
Того, с кем первые походы
И браней ужас я делил,
Когда за призраком свободы
Нас Брут отчаянный водил?..
Ты помнишь час ужасной битвы,
Когда я, трепетный квирит,
Бежал, нечестно брося щит,
Творя обеты и молитвы?
Как я боялся, как бежал!
Но Эрмий сам незапной тучей
Меня покрыл и вдаль умчал
И спас от смерти неминучей. *

В общеисторическом плане битва при Филиппах справедливо расценивалась уже в древности как противостояние свободы против единовластия;[Cass. Dio., 47, 39.] поражение Брута и Кассия знаменовали собой окончательное крушение в Риме республиканского строя. В личном плане Октавиан воспользовался победой для новых кровавых расправ со своими противниками. Рассказывали, что одному из них, молившему не лишать его погребения, Октавиан ответил: «Это будет во власти воронов». В другом случае он предложил отцу и сыну разыграть, кому из них умереть; отец поддался и был казнен, сын покончил с собой, а Октавиан за всем этим наблюдал. В свою очередь и некоторые пленники, когда их проводили в цепях мимо победителей, осыпали Октавиана жестокими оскорблениями.[Sueton., Aug., 13.] Голову Брута он отправил в Рим, чтобы ее бросили к статуе Цезаря. Это были, конечно, самые впечатляющие случаи на фоне казней, репрессий, убийств.

Пройдет время, и, подводя итоги своей жизни, Октавиан (тогда уже Август) поставит себе в заслугу то, что он отомстил убийцам своего отца (Цезаря) — изгнал их, и предал суду, и разгромил в двух сражениях.[RgdA, 2.]

__________

* Перевод А. С. Пушкина.

 

68

 

* * *

После разгрома республиканцев при Филиппах власть в Римской державе оказалась в руках триумвиров. Впрочем, фактическое господство досталось победителям — Октавиану и Антонию; последний отправлялся на Восток, а Лепид оказался оттесненным на второй план. Его провинции поделили между собой победители при Филиппах; его самого обвиняли в том, что он будто бы установил предательские связи с Секстом Помпеем, и Октавиан должен был провести специальное расследование по этому поводу. Если бы обвинение оказалось ложным, то Лепиду могла быть выделена одна из провинций. Позже выяснилось, что обвинения были вздорными. При дележе добычи в целом Антонию достался Восток, а Октавиану — Запад, причем Октавиан получил Испанию и Нумидию, а Антоний из западных провинций — Галлию и Африку. Цисальпинская Галлия должна была оставаться самостоятельной провинцией. Центром владений Октавиана была Италия, — позиция, давшая впоследствии ему немалые преимущества. Спустя некоторое время Антоний передал Африку Октавиану, а Октавиан — Лепиду.[Арр., ВС, 5, 3, 5, 12; Cass. Dio, 48, 1, 3; Eutrop., 7, 3; Sueton., Aug., 13.]

Разболевшийся Октавиан, прибыв в Италию, столкнулся с серьезными трудностями и волнениями. В Риме распространялись слухи о его смерти; одни встречали это известие с радостью, другие — с тревогой, ожидая всяких бедствий. Октавиан обратился к сенату с письмом, в котором призывал сенаторов к спокойствию и обещал управлять кротко и человеколюбиво по отцовскому (Цезаря) примеру.[Cass. Dio, 48, 3.] Но такие обещания было легче дать, чем выполнить. Октавиан был вынужден проводить в жизнь мероприятия, которые не могли прибавить ему популярности, и первое из них, конечно, — наделение ветеранов землей. Всего землю должны были получить около 170 тыс. человек из территорий, принадлежавших 18 богатейшим и крупнейшим городам Италии, таким как Капуя, Регий, Вибон, Венусия, Беневент, Нуцерия, Аримин, Гиппоний.[App., ВС, 4, 3.] Впоследствии Регий и Вибон, чья помощь была необходима в борьбе с Секстом Помпеем, были изъяты из этого списка.[Cass. Dio, 47, 14.] Землю ветераны получали со скотом, рабами, инвентарем; они захватывали лучшие участки

 
69

 

и зачастую больше, чем им полагалось.[App., ВС, 5, 13; Cass. Dio, 48, 6, 2 — 3; cf. Liv., Epit., 125.] Ветераны добивались получения имуществ в ранее намеченных богатых городах, не затронутых войной; города требовали распределения ветеранских колоний по всей Италии, чтобы ветеранам давали наделы в других городах и получатели заплатили за полученные участки.[Арр., ВС, 5, 12.] В результате ситуация в Италии резко обострилась; по всей стране появились толпы обездоленных, которых прогоняли с их полей, лишали отеческого очага и крова. Какие при этом разыгрывались человеческие трагедии, видно на примере того, что постигло Вергилия — величайшего римского поэта эпохи.

Публий Вергилий Марон (70 — 19 гг. до н. э.) родился близ Мантуи в относительно богатой семье; его родителям принадлежало земельное владение в окрестностях этого города. После битвы при Филиппах оно было конфисковано, и некий центурион Аррий выгнал их из дома; родители стихотворца и их тогда 28-летний сын, в ту пору уже известный литератор, оказались разоренными. О размерах потерь свидетельствует тот факт, что отобранная земля была поделена между шестьюдесятью ветеранами. Обращения к местным властям не дали результата. Октавиан по ходатайству друзей поэта — Корнелия Галла, Асиния Поллиона и Альфена Вара — вернул Вергилию его участок, однако один из ветеранов, Милиен Торон, едва его не убил. Вергилий получил возмещение в Риме. На том дело и кончилось.[Prob., 1848, p. 5 — 6; Donat., Verg., 8, 30 — 36; Serv., In Eclog., 9, 7.] Сам Вергилий [Verg., Eclog., l, 63 — 72.] яркими красками живописал горькую участь изгнанника, которому осталось брести на край света — в Африку, Скифию, на Крит или в Британию. Никогда больше он не увидит ни отеческого предела, ни крыши родимого дома. То, что обрабатывал изгнанник, будет принадлежать бесчестному солдату, варвару, для коего «мы» засевали землю.[Ibid., 9, 2 — 6.] Видимо, обезземеленные италики массами выселялись в провинции и там создавали свои колонии.

В Италии то там, то здесь вспыхивали солдатские бунты и мятежи населения, беспощадно подавлявшиеся;[Cass. Dio, 48, 13; Sueton., Aug., 12.] Рим был переполнен изгнанниками; на Форуме и в храмах при скоплении народа они жаловались на свою горькую судьбу: не совершив никакого преступления они, италики, изгоняются из страны и от родных очагов, как в завоеванной стране.[Арр., ВС, 5, 12.] Известное представление о настроениях этих людей дает поэма «Про-

 
70

 

клятия»; автор проклинает все окрест, чает гибель мироздания и уничтожения в огне шеста, которым отмеряют наделы, — весьма прозрачный намек на Октавиана. Эти речи выслушивались сочувственно: в Риме были уверены, что колонии ветеранов создаются для того, чтобы республика никогда больше не могла возродиться, а власть предержащие могли бы опираться на готовых на все солдат.[Ibid.] Ссылки Октавиана на государственную необходимость не достигали своей цели, как и его попытки уговорить ветеранов, тем более что последним раздавались все новые и новые земли и имущество.[Ibid., 5, 13.] Солдатская вольница затрагивала и самого Октавиана. Однажды, рассказывает Аппиан, Октавиан прогнал в театре солдата, севшего на всадническое место, ему не принадлежавшее. Другие солдаты решили, что он арестован и, когда Октавиан выходил из театра, потребовали показать им прогнанного солдата; раздавались голоса, что он убит. Когда солдат был приведен и рассказал, как было дело, гнев собравшихся обратился на него; его обвиняли в измене общему делу.[Ibid., 5, 15.] Другой случай, о котором Аппиан счел нужным рассказать, был гораздо опаснее. Однажды Октавиан должен был явиться к солдатам, созванным на Марсово поле для наделения землей. Солдаты сошлись затемно и негодовали на Октавиана, который заставляет себя ждать. За последнего заступился центурион Ноний, последовала перебранка, Ноний, забрасываемый камнями, пытался бежать, бросился в реку, но ожесточенные солдаты вытащили его и убили, а труп бросили на дорогу, по которой должен был пройти Октавиан. Вопреки настояниям приближенных Октавиан прибыл к солдатам, упрекал их за убийство, произвел раздачи и выдал награды, так что собравшиеся раскаялись и выражали свою поддержку и преданность Октавиану.[Ibid., 5, 16.]

Ситуация была достаточно ясной: Октавиан создавал социальный фундамент своей власти; им должны были стать ветераны, всем Октавиану обязанные и без Октавиана могущие потерять все. Такое положение вещей серьезно беспокоило сторонников Антония и его приближенных. Поначалу жена Антония Фульвия и его брат Луций Антоний намеревались даже воротить его в Италию, но так как это оказалось невыполнимым, они добились назначения устроителей колоний из числа

 
71

 

ветеранов Антония.[Ibid., 5, 14.] Пользуясь общим недовольством италиков, Луций Антоний, имевший репутацию покровителя земледельцев, лишавшихся земли, и демократически настроенного политического деятеля,[Ibid., 5, 19.] попытался даже затеять открытую борьбу с Октавианом.

Первая схватка между ними состоялась в тот момент, когда Октавиан отправил своих всадников на юг Италии, к Брутиуму, против действовавших там войск Секста Помпея. Луций Антоний представил дело так, будто всадники имели своею задачей захватить его самого и детей Марка Антония, и бежал в колонии ветеранов последнего. Луций Антоний и Октавиан начали кампанию взаимных обвинений: первый обвинял второго в измене Марку Антонию; второй заявлял о своей лояльности к Марку Антонию и о том, что это Луций Антоний хочет их поссорить и препятствует власти триумвиров. Конфликтная ситуация была, казалось, разрешена совещанием высших военачальников, состоявшимся в Теане. Они договорились, что триумвиры не должны мешать консулам управлять государством по обычаям отцов, что земли должны получить только участники битвы при Филиппах, что ветераны Антония должны на равных правах участвовать в разделе имуществ проскрибированных, что никто из триумвиров не будет набирать войска в Италии, а Октавиан должен получить два легиона от Антония и ему будет открыт путь в Испанию через Альпы. На этих условиях Луций Антоний должен был распустить свою охрану.[Ibid., 5, 19 — 20.] Договор этот существенно ограничивал власть триумвиров, в конечном счете Октавиана, и немудрено, что он был выполнен только в одном пункте: войска Октавиана под командованием Сальвидиена перешли через Альпы; правда, вскоре Сальвидиен со своими легионами был отозван в Италию.

Луций Антоний и Фульвия укрылись от Октавиана в Пренесте. Летом 41 г. до н. э. Октавиан пытался побудить Марка Антония выступить в качестве посредника; он направил к последнему своих послов — Луция Кокцея Нерву, одинаково близкого к ним обоим, и Цецину — в Финикию, но их миссия не дала результатов.[Ibid, 5, 24; 5, 60.] Упреки врагов,[Sueton., Aug., 15.] будто Октавиан желал войны и сам ее развязал, таким образом, были несправедливыми; да и что он мог выиграть, начиная войну в Италии, несмотря на всеобщее, в том числе и ветеранов,

 
72

 

стремление к миру? Другие попытки примирить враждующие стороны также остались безрезультатными. Началась война. Луций Антоний сумел пробиться в Рим, и там он говорил о необходимости наказать Октавиана и Лепида за противозаконный захват власти и о сложении Марком Антонием с себя звания триумвира. [Арр., ВС, 5, 30.] Тем самым он провозглашал в перспективе восстановление республики, и это должно было привлечь к нему симпатии римлян. Однако в маневренной войне с войсками Октавиана он потерпел неудачу и отступил в Перузию (совр. Перуджа). Там его осадили сам Октавиан и войска, находившиеся под командованием его друзей и приближенных Агриппы и Сальвидиена. Октавиан окружил Перузию осадным рвом, валом и стенами. Армии Луция Антония, шедшие ему на выручку, не сумели ему помочь; самому Луцию Антонию также не удалось прорвать блокаду, и его войско заставило его просить мира. Октавиан счел необходимым не обострять отношений с Антонием. Он не только пощадил Луция Антония, но и разрешил ему отправиться к брату; впрочем, Луций удалился в Испанию. Фульвия бежала в Брундисий и оттуда в Грецию; вскоре она умерла в Сикионе. Мать Антония укрылась у Секста Помпея, а потом была отправлена в Афины. Больше всего пострадала Перузия. Она была отдана на разграбление солдатам,[Ibid., 5, 49.] а члены ее совета были казнены, кроме одного — Луция Эмилия. Его Октавиан пощадил потому, что он голосовал за осуждение убийц Цезаря.[Ibid., 5, 48; cf. Cass. Dio, 48, 14.] В Риме ходило много разговоров о чудовищной жестокости, которую проявил Октавиан при взятии Перузии: всех, кто пытался молить о пощаде или оправдаться, он обрывал словами: «Ты должен умереть!»; он выбрал из сдавшихся триста человек, выходцев из всех сословий, и в мартовские иды у алтаря обожествленного Цезаря перебил их, подобно жертвенному скоту. Более того, его обвиняли в изощренной хитрости: он спровоцировал войну, чтобы все тайные враги и вообще все те, кто присоединились к нему скорее из страха, чем по желанию, обнаружили себя и примкнули к Антонию. Разгромив их и конфисковав их имущество, он сумел бы выдать ветеранам обещанные награды.[Sueton., Aug., 15.] Ливий рассказывал и о разрушении города;[Liv., Epit., 126.] действительно, вскоре Перузия сгорела от пожара.

 
73

 

Эта победа, однако, не водворила спокойствия. Назначив Агриппу своим наместником в Италии, Октавиан в июле 40 г. до н. э. сам повел свои легионы через Альпы; воспользовавшись смертью Фуфия Калена, наместника Антония в Галлии, он захватил галльские и испанские провинции, ранее принадлежавшие Антонию. В Пренесте, а позже в Неаполе претор Тиберий Клавдий Нерон пытался развязать войну против Октавиана. Он созывал к себе прежних собственников, у которых была отнята земля, он обещал рабам свободу, но по возвращении Октавиана в Италию движение было подавлено. Сам Антоний уже весной 40 г. до н. э. двинулся из Александрии через Финикию и Малую Азию в Италию.[Cass. Dio, 48, 20; 48, 15; Vell. Paterc., 2, 76.]

Против Октавиана складывалась еще одна коалиция в составе Марка Антония, Гнея Домиция Агенобарба, чей флот господствовал на Адриатическом море, и Секста Помпея. Во время осады Брундисия Антонию предлагал свои услуги и Квинт Сальвидиен Руф, один из наиболее значительных военачальников Октавиана; он обещал возвратить Антонию галльские провинции и легионы.[Арр., ВС, 5, 66.] Вся Италия снова пришла в движение. Положение Октавиана осложнялось тем, что он не мог заставить ветеранов воевать против Антония; они готовы были следовать за ним (вернее, за его другом и полководцем Агриппой), но только затем, чтобы примирить Антония и Октавиана.[Ibid., 5, 57.] Центром борьбы на этот раз стал Брундисий, поддерживавший Октавиана. Флоту Антония было запрещено войти в гавань Брундисия. Антоний, вновь появившийся в Италии, осадил Брундисий; войска Октавиана в свою очередь заняли позиции против укреплений Антония. Ни та, ни другая сторона не могла добиться решительной победы: у Антония не хватало сухопутных войск, а у Октавиана — флота. К тому же и солдаты явно не хотели воевать. С обеих сторон они перебранивались, обменивались взаимными упреками, однако ни те, ни другие не доводили дела до сражения. В конце концов они заставили полководцев покончить дело миром. В качестве посредника снова выступил Луций Кокцей. По его совету Антоний потребовал от Секста Помпея не тревожить побережье Италии (тем самым союз с ним был разорван), а Домиция Агенобарба назначил своим наместником в Вифинии. По новому соглашению 40 г. до н. э. Антоний

 
74

 

получил опять восточные провинции, Октавиан — западные, а Лепиду была оставлена Африка. И Антоний, и Октавиан могли набирать себе войска, первый для войны с парфянами, а второй для войны с Секстом Помпеем. Фульвия к тому времени умерла, и Антоний по требованию войск женился на Октавии, сестре Октавиана, также овдовевшей.[Liv., Epit., 127.] Этот династический брак должен был сделать союз Антония и Октавиана нерасторжимым; опыт показывал, однако, что подобные браки в среде римской аристократии не мешали возобновлению конфликтов. Антоний выдал Октавиану Сальвидиена, и тот был осужден в Риме и казнен.

Казалось, можно было быть уверенными, что на этот раз долгожданный мир принесет с собой начало золотого века. Вергилий в своей четвертой эклоге предрекал наступление царства Сатурна и всеобщего благоденствия вместе с рождением в консульство Поллиона «отпрыска богов, происходящего из племени Юпитера». Когда чудесный младенец возмужает, настанет счастливое время. Кто тот младенец, коего ожидал Вергилий, неясно; возможно, имелась в виду эсхатологическая фигура, представления о которой сложились под влиянием восточных религий и чаяния близкого конца этого мира. Но общее устремление автора очевидно.

Заключив между собой очередное соглашение, Октавиан и Антоний вернулись в Рим. Однако вопреки ожиданиям до подлинного мира было еще далеко. Серьезную опасность по-прежнему представлял Секст Помпей и Рима от триумвиров и которому в Риме сочувствовали.[Cass. Dio, 48, 31.] Опираясь на свои островные владения (Сицилию, Сардинию и Корсику), Секст Помпей дезорганизовал морскую торговлю. Снабжение Рима хлебом было нарушено, цены на продовольствие росли. Октавиану нужны были деньги, и триумвиры установили новые налоги, в том числе налоги на рабов и наследство.[Арр., ВС, 5, 67.]
Все эти обстоятельства вызвали в Риме стихийные беспорядки; огромная яростная толпа уничтожала статуи триумвиров, срывала указы о налогах. Попытки Октавиана уговорить людей оказались тщетными; в него полетели камни. На помощь Октавиану поспешил Антоний, но и его забросали камнями. Наконец, со-

 
75

 

лдатам удалось разогнать толпу; многих они убили и трупы бросили в реку Солдаты в свою очередь воспользовались беспорядками для новых грабежей и насилии. [Ibid., 5, 67 — 68; Cass. Dio, 48, 31.]

В подобной ситуации Октавиан и Антоний не могли решиться на крайне непопулярную войну с Секстом Помпеем; они предпочли путь переговоров Октавиан и прежде делал примирительные жесты в сторону Секста Помпея и даже породнился с ним: он женился на Скрибонии, сестре того Луция Скрибония Либона, чья дочь была замужем за Секстом Помпеем.[Ibid, 48, 16, 3.] В окружении последнего не было согласия. Одни, как например его флотоводец Менодор, советовали ему продолжать начатое, тогда как другие — и в их числе мать, жена, друзья, вообще знатные римляне, укрывавшиеся у него, — настойчиво требовали мира и возможности вернуться в Рим. Со Стайем Мурком на этой почве даже произошел разрыв, и последний был убит при неясных обстоятельствах в Сиракузах.[Арр., ВС, 5, 70; Vell. Paterc., 2, 77.] Однако в конце концов Секст Помпей уступил. Переговоры состоялись в Путеолах. Секст Помпей потребовал для начала, чтобы его вместо Лепида включили в триумвират, но это притязание было отвергнуто Октавианом и Антонием.[Арр., ВС, 5, 71.] После долгих препирательств соглашение было достигнуто на следующих условиях: Секст Помпей легально получил в управление Сицилию, Сардинию, Корсику и Ахайю; беглые рабы, находившиеся в его армии, получали свободу, а свободные — те же раздачи, которые предназначались солдатам Октавиана и Антония, изгнанники, укрывавшиеся у него, могли вернуться в Рим, кроме убийц Цезаря; сам Секст Помпей мог через друзей выполнять в Риме обязанности консула и авгура. Ему была обещана и компенсация в 17.5 млн сестерциев; однако разрешения возвратиться в Рим он не получил. В свою очередь Секст Помпей обязывался не принимать беглых рабов и высылать в Рим хлеб. Многие из возвратившихся аристократов примкнули к Антонию. Последний снова отправился на Восток.[Vell. Paterc., 2, 77; Арр., ВС, 5, 72; Cass. Dio, 48, 36.]

Договор триумвиров с Секстом Помпеем очень скоро был нарушен: Антоний не торопился передать Сексту Помпею провинцию Ахайю (Пелопоннес),[Арр., ВС, 5, 77.] нуждаясь в пополнении своего флота, Секст по-прежнему принимал к себе беглых рабов, и их число даже выросло; доставка хлеба из Сицилии быстро прекрати-

 

Продолжить чтение

 

На главную страницу ОглавлениеПредыдущая главаСледующая глава