На главную страницу ОглавлениеПредыдущая главаСледующая глава

 

 

25

 

Глава 2. НАСЛЕДНИК ЦЕЗАРЯ

В день мартовских ид (15 марта) 44 г. до н. э. у входа в сенат на глазах у многочисленных сенаторов, даже пальцем не пошевельнувших, чтобы спасти его жизнь. Цезарь был убит. Говорили, что на его теле нашли 23 раны.
Собственно, такой финал этой блестящей общественно-политической карьеры теперь, с расстояния более чем в два тысячелетия представляется закономерным и неизбежным, хотя современники и восприняли события как удар грома среди более или менее ясного неба. Нельзя же было принимать всерьез ворчание и хмурые лица римских аристократов, угодливо склонявшихся перед каждым, за кем стояли хорошо вооруженные и обученные легионы.

Упорная борьба Цезаря за власть с его основным противником Гнеем Помпеем завершилась его полной победой. Летом 48 г. до н. э. в битве при Фарсале Помпей был разгромлен, бежал в Египет и там был предательски убит. В августе 46 г. до н. э. в сражении при Тапсе были побеждены помпеянцы, собравшиеся в Африке, а в марте 45 г. до н. э. в бою при Мунде Цезарь наголову разбил помпеянцев, находившихся в Испании. Но уже в конце 48 г., вскоре после Фарсала, Цезарь стал постоянным диктатором с начальником конницы, фактическим наместником Италии, Марком Антонием, одним из ближайших его сподвижников. Тогда же Цезарь получил трибунскую власть, которая давала ему возможность вмешиваться в дела и действия магистратов и сената, отменять их решения и распоряжения, а также право в течение пяти лет быть консулом, т. е. возглавлять пирамиду исполнительной власти. При выборах магистратов Цезарь мог теперь рекомендовать угодных ему кандидатов; нет необходимости говорить, что каждая такая рекомендация фактически была непререкаемым приказом. Значительно расширив состав

 
26

 

сената (до 900 человек) и увеличив количество магистратов (эдилов, квесторов и преторов), он пополнил открывшиеся места и должности своими сторонниками. Особое место в титулатуре Цезаря занял императорский титул. Последний вовсе не был нововведением. Римские солдаты издревле провозглашали императором («повелителем») удачливого победоносного полководца, одержавшего решительную победу над неприятелем; императорский титул давал право на триумф — высшую почесть, которой мог удостоиться римский военачальник. Находясь вне иерархии магистратур, императорский титул не давал реальной власти. Однако теперь он наполнился новым содержанием: императора стали рассматривать в качестве носителя империя — высшей, по римским понятиям, военно-административной власти. Цезарь сделал его своим личным именем и стал называться Император Гай Юлий Цезарь. Кроме этого, он получил титул «отца отечества»; его особа была объявлена священной и неприкосновенной; для него были изготовлены специальные кресла из слоновой кости с золотой отделкой; на жертвоприношениях Цезарь теперь появлялся в одежде триумфатора, т. е. царской.

Для того чтобы удовлетворить своих солдат и других, кто нуждался в земле, Цезарь начал осуществление программы интенсивной колонизации Африки, Испании, Галлии, Македонии, Греции и Понта: всего он поселил в основанных им колониях около 80 тыс. человек.[Sueton., Iul., 42.] Эта политика должна была создать опору власти Цезаря, укрепить господство Рима в провинциях и сделать диктатора популярным в Италии: ведь он сумел и своим ветеранам землю дать, и обойтись без конфискаций земли, которых все со страхом ожидали. В самом Риме Цезарь вел последовательную линию на примирение с врагами-помпеянцами и другими противниками своей власти. Чтобы крепче привязать к Риму провинции, он щедро предоставлял отдельным областям и городам римское гражданство или латинское право, упорядочивал сбор податей, ограничивал откупную систему и следил за неукоснительным соблюдением закона о вымогательстве.

И тем не менее Цезарь постепенно оказывался в изоляции. Он уменьшил численность получателей бесплатного хлеба с 300 тыс. до 100 тыс. человек, и это

 
27

 

чувствительно ударило по плебсу. Его провинциальная политика не могла быть выгодной для всадников, которые видели в провинциях объект нещадной эксплуатации и инструмент своего обогащения. Римской знати, лишившейся фактически не только власти, но и перспективы когда-нибудь к ней пробиться, самодержавие Цезаря казалось чуть ли не вселенской катастрофой, полным крушением и привычного образа жизни, и государственных устоев. В апреле 45 г. до н. э. Сервий Сульпиций Руф, выражая соболезнования Цицерону по случаю смерти его нежно любимой дочери Туллии, писал: «То у нас отнято, чем люди должны дорожить не меньше, чем детьми, — родина, честь, достоинство, все почести».[Cicero, Ad famil., 45, 2 — 3.] «Почести» — т. е. не только знаки почтения и достоинства, но еще и государственные должности.

Губительным для Цезаря в глазах римского общественного мнения было его кокетничанье с царским титулом и в конце концов откровенное стремление к царскому венцу. К статуям древних царей, стоявшим на Капитолии, Цезарь велел присоединить и свою собственную; он появлялся в пурпурном плаще и красных сапогах, которые по преданию носили его предки — цари Альбы Лонги; он не соизволил встать, когда сенат прибыл к нему.[Eutrop., 6, 25.] 26 января 44 г. до н. э. приверженцы Цезаря попытались провозгласить его царем, но угрюмое молчание народа заставило их отказаться от этого намерения; 15 февраля Цезарю предложил царский венец его ближайший приспешник Марк Антоний, и снова явное недовольство народа вынудило Цезаря отвергнуть корону. Цезарь готовился к войне с Парфией, и в Риме распространялись слухи, что, согласно оракулам, только царь может победить парфян. После изгнания Тарквиниев царская власть традиционно считалась в Риме явлением, чуждым и даже враждебным римской государственной системе, а желание овладеть ею — тягчайшим государственным преступлением. В конце концов была найдена формула, которую сочли наиболее удобной: «внутри» Цезарь должен был оставаться носителем республиканских магистратур и соответствующих полномочий, тогда как «вовне» он должен был выступать в роли царя подвластного ему эллинистического мира. Это хитроумное измышление могло обмануть разве что грудных младенцев. Все хорошо понимали, что провозглашение Цезаря ца-

 
28

 

рем — не более, чем вопрос времени и более или менее благоприятной политической конъюнктуры.

Злоумышления против Цезаря, планы убить его и восстановить «древние» порядки сенатской республики возникали в римской аристократической среде уже в 46 г. до и. э.; по крайней мере о некоторых из них Цезарь был хорошо осведомлен. В начале 44 г. до н. э. сложился еще один заговор; его возглавили Марк Юний Брут Цепион и Гай Кассий Лонгин. В нем участвовали сенаторы и всадники — не только старые враги помпеянцы из тех, кого Цезарю так и не удалось приручить, но и бывшие сподвижники — цезарианцы, всего от 60 до 80 человек.[Sueton., Iul., 80; Nic. Damasc., Aug., 19.] 15 марта 44 г. до н. э. Цезарь был убит.

* * *

Находясь в Аполлонии, Гай Октавий Фурин проходил обучение военному делу в кавалерийских подразделениях, прибывших из Македонии. Три месяца продолжалась жизнь знатного и влиятельнейшего аристократа, родственника самого Цезаря. Известен рассказ,[Sueton., Aug., 94.] как вместе с Агриппой Октавий посетил в Аполлонни «математика» (астролога) Феогена и получил от него благоприятный оракул; Феоген будто бы бросился к его ногам. Октавия окружали и постоянно навещали командиры всадников, добивавшиеся в своих карьерных целях его расположения; повсюду шли разговоры, как милостив Октавий и как его любит войско.[App., 3, 9; Nic. Damasc., Aug., 16.] Пошел четвертый месяц...

Получив внезапно от матери известие о гибели Цезаря от руки наиболее близких ему и авторитетнейших в его глазах людей,[Nic. Damasc., Aug., 16.] Октавий был повергнут в смятение.[Cf. Cass. Dio, 45, 3,1.] Он поначалу ничего не знал: действовали заговорщики на свой страх и риск, или же за ними стоял сенат, расправился ли с убийцами народ, или же они пользуются всенародной поддержкой.[App., ВС, 3,9.] Октавия осаждали центурионы легионов, расквартированных вблизи Аполлонии, обещая защиту, убежище и поддержку.[Vell. Paterc., 2, 59, 5; App., ВС, 3, 10.] Из Рима он получал советы искать убежища в войсках и потом, убедившись в непричастности сената к убийству, отомстить преступникам.[App., ВС, 3, 10.] Октавий колебался; его ближайшие друзья, Сальвидиен и Агриппа, тоже советовали ему не пренебрегать предложениями центури-

 
29

 

онов;[Sueton., Aug., 8; Vell. Paterc., 2, 59, 5.] однако мать Октавия Атия выражала свои сомнения, а его отчим Филипп решительно отсоветовал поступать таким образом.[Sueton., Aug., 8.] Более того: в своем письме Октавию оба, Атия и Филипп, рекомендовали ему не рисковать, помня о судьбе Цезаря, которого загубили лучшие друзья, удалиться в частную жизнь, при сложившихся обстоятельствах наименее опасную, и, соблюдая всю возможную осторожность, вернуться в Рим под родительский кров.[App., ВС, 3, 10.] В конце концов Октавий счел обращение к легионам преждевременным и «незрелым»[Sueton., Aug., 8.] и, не имея надежной информации о том, что происходит в Риме. решил отправиться в Италию без армии, как частное лицо. Впрочем, он отправился не обычным путем через Ионийское море в Брундисий,[Vell. Paterc 2, 59, 5.] — ведь он не знал о настроениях стоявших там войск. а в расположенный неподалеку от Брундисия небольшой городок Лупии.[Арp., ВС, 3, 10. ] Находясь там, он сразу же начал собирать информацию о том, что происходит в Риме,

 
30

 

и налаживать контакты с нужными и влиятельными людьми.[Nic. Damasc. Aug., 16 — 17.]

Положение в Риме после смерти Цезаря было крайне тревожным. Заговорщики, по-видимому, даже не задавали себе вопроса, что они станут делать после осуществления своего замысла; Цицерон,[Cicero, Ad Att., 15, 2.] отдавая должное их мужеству, не зря называл их намерения детскими. Надежды, что народ и сенат с восторгом встретят убийство тирана, не оправдались. Перепуганные сенаторы разбежались, в Риме началась паника, убийства, насилия; народ не поддержал заговорщиков, но на первых порах не поддержал и цезарианцев. Люди запирались в домах и готовились защищаться...

Впрочем, цезарианцы очень скоро вышли из шокового состояния. Пока заговорщики и их сторонники (претор Луций Корнелий Цинна, избранный консулом на 43 г. до н. э. Гней Корнелий Долабелла) устраивали публичные демонстрации и произносили патетические речи, они действовали. Ближайшие к Цезарю люди — Марк Эмилий Лепид, начальник конницы, т. е. фактически первый помощник диктатора, и Марк Антоний, в момент убийства консул, договорились о совместных действиях. Антоний (родился в 83 г. до н. э.) происходил из знатного рода (Антонии вели свое происхождение от Геркулеса), но обедневшего и деградировавшего. У Антония не было средств для разгульной аристократической жизни, которую он вел. К моменту гибели Цезаря его долги достигали 40 млн сестерциев; правда, это говорит его злейший, смертельный враг.[Cicero, Philipp., 2, 93.] Его отчим Публий Лентул был с позором изгнан из сената, участвовал в заговоре Катилины и был казнен. Сам Антоний делал военную карьеру сначала в армии Авла Габиния, где он стал командующим всадниками, а затем при особе Цезаря. Лепид был выходцем из богатого патрицианского рода; он проделал карьеру, обычную для знатного римлянина. В 49 г. до н. э. Лепид был претором и присоединился к Цезарю. В отличие от самого Цезаря и Антония сколько-нибудь яркими личными качествами и дарованиями полководца и государственного деятеля он не обладал. Однако именно Лепид первым предпринял активные действия для того, чтобы овладеть положением. Уже 16 марта он выступил с требованием отомстить убийцам Цезаря,[Nic. Damasc., Aug., 27.] ввел в город войска и занял Форум; Антоний, поначалу запершийся

 
31

 

в своем доме, появился в городе вооруженным, всем своим видом демонстрируя готовность к борьбе; повсюду были разосланы вестники к тем, кто пользовался милостями Цезаря, был поселен в городах, получил от него земли и денежные награды. Цезарианцы стягивали в Рим своих сторонников.[App., ВС, 2, 118; Nic. Damasc., Aug., 25.]

Однако начинать еще одну гражданскую войну пока никому не хотелось. Противники Цезаря и цезарианцы договорились о том, что Антоний в своем качестве консула созовет сенат, и заседание состоялось 17 марта. Заговорщики на него не явились. У храма Земли, где собрались сенаторы, скопилась огромная, до предела наэлектризованная толпа (там было много ветеранов), открыто поддерживавшая цезарианцев. В сенате раздавались голоса тех, кто требовал объявить Цезаря тираном и выразить тираноубийцам благодарность. На это Антоний заявил, что тогда сенату придется отменить и все веления Цезаря: тем, кто получил должности и сенаторские кресла от Цезаря, пришлось бы от них отказаться. Такой поворот событий многих сенаторов, обязанных Цезарю своим положением и состоянием, не устраивал; естественно, у них вызывали сочувствие речи Антония, который энергично противился всяким предложениям, направленным против Цезаря, и добивался подтверждения всех его распоряжений. В конце концов было принято компромиссное предложение Цицерона, который принял сторону заговорщиков: амнистия, и следовательно безнаказанность, убийцам Цезаря; утверждение и проведение в жизнь всех решений и указаний Цезаря, в том числе и тех, которые намечены на будущее, а среди них — и о выводе колоний. По предложению зятя убитого диктатора Луция Кальпурния Писона похороны Цезаря взяло на себя государство.[App., ВС, 2, 126 — 137; Cass Dio 44, 22 — 34; Plut., Cicero, 42; Plut., Ant., 14; Plut., Brut., 19; Cicero, Philipp., 1, 1.] В знак примирения была даже устроена совместная трапеза Брута и Кассия с Антонием и Лепидом. Фактически компромисс, достигнутый в сенате, был внушительной победой цезарианцев; убийцы Цезаря были юридически признаны преступниками, хотя и амнистированными. Ожидать, что соглашение между убийцами и приверженцами убитого будет хоть сколько-нибудь прочным, разумеется, не приходилось.

Незадолго до похорон Цезаря, вероятно 19 марта, по требованию Писона в доме Антония было прочитано завещание диктатора. Этот документ еще больше укре-

 
32

 

пил положение цезарианцев. Оказалось, что Цезарь, которого заговорщики представляли тираном и врагом республики, завещал государству свои сады за Тибром и каждому римлянину по 300 сестерциев. Основным наследником был объявлен Гай Октавий; ему предназначалось 3/4 имущества. Еще одна четверть была завещана двум другим внучатым племянникам Цезаря — Луцию Пинарию и Квинту Педию. Гай Октавий, как уже говорилось, был усыновлен Цезарем и должен был унаследовать его имя. Наследниками второй очереди были назначены Марк Антоний и Децим Юний Брут — один из убийц Цезаря. В завещании упоминались и другие участники заговора. Эти детали также оказали свое эмоциональное воздействие на римлян.[Sueton., Iul., 83; Nic. Damasc., Aug., 17; Cass. Dio, 44 35; App., ВС, 2, 143.] Пройдет немного времени, и станет ясно, что расстановка сил, которую предусмотрел Цезарь в своем завещании, ведет к новому взрыву, новому туру борьбы за власть. Где-то в тумане маячила фигура наследника, но юнец без политического и военного опыта, без сколько-нибудь широкой известности, без реальной силы в руках — что он мог?..

Наступил день похорон (19 или 20 марта), и поминальную речь произнес Марк Антоний, выступавший в качестве коллеги по консульству, друга и родственника.[App., ВС, 2, 143.] Траурная церемония была организована так, чтобы вызвать народное возмущение против убийц. Рядом с погребальным ложем на столбе была выставлена окровавленная одежда Цезаря. При совершении обрядов, во время заупокойных игр пелись стихи из трагедии Марка Пакувия (200 — ок. 130 г. до н. э.) «Суд о доспехах»: «Не я ли спас, чтобы были те, кто меня погубит?», и такие же отрывки из Электры, пьесы Атилия, малоизвестного драматурга II в. до н. э. Марк Антоний напомнил постановление сената, которым были декретированы Цезарю все божеские и человеческие почести, и клятву, которою все сенаторы поклялись блюсти жизнь одного — Цезаря; к этому, свидетельствует биограф Цезаря, он добавил несколько слов от себя.[Sueton., Iul., 84.] То, что Антоний сказал «от себя», известно в двух изложениях, не полностью совпадающих одно с другим;[App. ВС, 2, 144 — 147; Cass. Dio, 44, 36 — 49.] тем не менее, ясно, что он чрезвычайно эмоционально и со всевозможными театральными эффектами восхвалял Цезаря, оплакивал его мученическую смерть и жестокую несправедливость, которую он

 
33

 

претерпел, и то намеками, то явно угрожал отомстить убийцам. Пока он говорил, над траурным ложем подняли восковую статую Цезаря и показывали народу раны убитого. Цицерон имел, несомненно, право оценить речь Антония как подстрекательскую.[Cicero, Philipp., 2, 90.] Толпа была предельно возбуждена; в городе началась охота за заговорщиками, причем погиб ни в чем перед Цезарем или его памятью не виноватый трибун Гай Гельвий Цинна, которого случайно спутали с Луцием Корнелием Цинной;[Valer. Maxim., 9, 91.] дома, в которых заговорщики жили, пытались разграбить и сжечь. В пламени пожара погиб дом некоего Луция Беллиена.[Cicero, Philipp., 2, 91.] События грозили выйти из-под контроля их организаторов. Во главе народных выступлений попытался встать Гай Аматий (Лже-Марий; по всей видимости, грек Герофил из южной Италии), однако Антоний арестовал его и казнил, а Долабелла окончательно расправился с его приверженцами.[Liv., Epit., 115; App., ВС, З, 2-3; Cicero, Ad Att., 14, 15, 2; Philipp., 1, 5.] Перепуганные событиями заговорщики и их сторонники бежали из Рима.

Во всех этих событиях Антоний вел себя как признанный вождь цезарианцев и естественный преемник Цезаря. Сам он был консулом, его брат Луций — народным трибуном, а еще один брат, Гай, — претором;[Cass. Dio, 45, 9, 2.] обладание этими позициями обеспечивало Антонию фактическую власть. Лепид, ставший великим понтификом, был оттеснен на второй план. Традиция, дожившая до IV в. н. э.,[Lactant., Div. instit, 1, 15.] именно Антонию приписывает организацию похорон; родственники убитого диктатора (Писон, Луций Юлий Цезарь) возражали, а Долабелла убрал с Форума колонну, воздвигнутую при погребальной церемонии. Еще в ночь с 15 на 16 марта Антоний захватил в доме Цезаря, видимо с согласия его жены Кальпурнии, его записи, документы и деньги;[Plut., Ant., 15.] основываясь на постановлениях сената и постоянно ссылаясь на волю Цезаря, Антоний мог проводить свою политику, щедро раздавая цезарианцам деньги, должности и сенатские кресла, распределяя и перераспределяя провинции. Он не забыл и себя, назначив себе Македонию; Долабелла должен был получить Сирию. Это были провинции, которые раньше предназначались Бруту и Кассию; им взамен были предоставлены Кирена и Крит.

Желая укрепить свою власть, Антоний попытался сблизиться с сенатской оппозицией Цезарю. В частно-

 
34

 

сти, он предложил вызвать из Испании Секста Помпея, сына Гнея Помпея, наследственного врага Цезаря, с которым все еще вели войну полководцы Цезаря; в возмещение конфискованного отцовского имущества ему предполагалось выдать 50 млн аттических драхм; кроме того, он должен был бы вступить в командование римским флотом. Сенат принял это предложение, рассчитывая с помощью Секста Помпея возродить демократический режим, и одновременно позволил Антонию иметь личную вооруженную охрану, которую Антоний довел до 6 тыс. человек.[App., ВС, 3, 4 — 5.]

Из этой сделки ничего хорошего для сената не получилось. Секст Помпей в Рим не возвратился, так что связанные с ним планы провалились. Между тем Антоний на законном основании получил возможность формировать воинское подразделение своих наемников, на которых в случае необходимости он мог опереться. Но и независимо от этого переломить настроения сенаторов в свою пользу Антоний не сумел. Его хозяйничанье вызывало недовольство. Цицерон, несомненно, выражал общее мнение, когда писал, что хотя «тиран устранен, тирания осталась», и что «мы повинуемся записной книжке того, чьими рабами не в состоянии были быть».[Cicero, Ad Att., 14, 2.] К тому же Антония обвиняли, видимо не без оснований, в том, что он с помощью Фаберия, писца Цезаря, фальсифицировал записи последнего в свою пользу.[App., ВС, 3, 5; Cicero, Ad Att., 14, 18, 1.]

* * *

Явившись в Лупии, Октавий получил там всю необходимую информацию — как произошло убийство Цезаря, как его погребли, что происходит в Риме; получил он и копии завещания и постановлений сената. Мать и отчим настойчиво советовали ему в письмах опасаться врагов Цезаря, чьим сыном и наследником он должен был стать, и отказаться от наследства и усыновления. Но Октавий поступил иначе. Он отправился в Брундисий. Стоявшее там войско приняло его как сына Цезаря, и он тотчас же в соответствии с завещанием переменил свое имя. Отныне он стал называться Гай Юлий Цезарь Октавиан; последнее прозвище по римскому обычаю указывало на его происхождение из рода Октавиев. Впрочем, сам Октавиан его никогда не

 
35

 

употреблял; им пользовались его противники (в современной науке оно используется во избежание недоразумений). Эта демонстрация показала, что он принимает завещание и претендует на положение главы цезарианцев.[App., ВС, 3, 11; Nic. Damasc., Aug., 17 — 18; Cass. Dio, 45, 3.]

И сам Октавиан, и все вокруг, в Италии и в Риме, хорошо понимали, что на этой почве неизбежен конфликт между ним и Антонием; данная тема всплывает в переписке Цицерона с Аттиком, которая вводит нас в самую гущу событий. Октавиану были нужны связи в римском обществе, и поэтому его первым шагом в затеянной им сложной политической игре стала поездка в Неаполь (18 апреля), где он на следующий день встретился с Бальбом; оттуда, ни дня не медля, он отправился на куманскую виллу Цицерона и там беседовал с этим влиятельнейшим сенатором и врагом цезарианцев, прежде всего Антония, о своем вступлении в наследство.[Cicero, Ad Att., 14, 10, 3.] Из следующих писем мы узнаем новые подробности. Оказывается, Октавиан остановился на вилле своего отчима; во время встречи с Цицероном он держался так, что этот постоянно довольный собой самовлюбленный позер решил, будто Октавиан ему «целиком предан».[Ibid., 14, 11, 2.] Действительность была иной. Во время визита к Цицерону Октавиана сопровождали его отчим Луций Марций Филипп и зять (муж его сестры) Гай Клавдий Марцелл; они договорились, что Цицерон использует все свое влияние в сенате и в народном собрании для поддержки Октавиана, а последний обеспечит ему защиту.[Plut., Cicero, 44.] Очевидно, имела место элементарная политическая сделка: обе стороны объединялись против общего врага — Антония.

Между тем в Брундисий к Октавиану стекались цезарианцы — друзья Цезаря, его вольноотпущенники, рабы и воины; одни везли снаряжение и деньги в Македонию, другие доставляли деньги и подати, поступавшие из других провинций, в Брундисий.[App., ВС, 3, 11.] Настроения октавиановского окружения очень беспокоили Цицерона. 22 апреля Цицерон пишет Аттику: «С нами здесь почтительнейший и дружественнейший Октавий, хотя его люди приветствуют его Цезарем, но Филипп этого не делает, и я тоже: я отрицаю, что он может быть добрым гражданином; его окружают многие, заявляя, что это невозможно вынести; как ты думаешь, что

 
36

 

будет, когда мальчишка явится в Рим, где наши освободители не могут быть в безопасности?».[Cicero, Ad Att., 14, 12, 2.]

Наконец, Октавиан двинулся в Рим. Сопровождавшая его толпа цезарианцев росла с каждым днем; ветераны Цезаря и колонисты приходили его приветствовать; они оплакивали Цезаря, поносили Антония за то, что он не отомстил за столь гнусное преступление, и выражали готовность сражаться, если их кто-нибудь поведет в бой.[App., ВС, 3, 12.] Октавиан с удовольствием все это выслушивал: демонстративная поддержка цезарианцев, ветеранов и колонистов, была ему настоятельно необходима; однако вести их на Рим он не хотел, надеясь, быть может, договориться с Антонием.

В Рим Октавиан прибыл в конце апреля как частное лицо, скромно и с небольшой свитой, желая показать, что он озабочен только принятием наследства.[Cass. Dio, 45, 5, 2.] Впрочем, по Риму поползли слухи, возможно инспирированные самим Октавианом, что при его вступлении в город вокруг солнца появилось радужное кольцо, а в гробницу Юлии, дочери Цезаря, ударила молния.[Sueton., Aug., 95; Cass. Dio, 45, 4, 4.] Каждый мог догадываться о значении этих предзнаменований. Октавиан всячески старался показать, что он никому не угрожает, не затаил недовольство и не предполагает мстить.[Cass. Dio, 45, 5, 2.]

На следующий день по приезде Октавиан сообщил претору Гаю Антонию, брату упоминавшегося выше Марка Антония, о том, что он принимает усыновление Цезаря, и его заявление было официально запротоколировано.[App., ВС, 3, 14.] Около 9 мая народный трибун Луций Антоний, другой брат Марка Антония, представил Октавиана народному собранию; там Октавиан произнес речь. Он говорил о своем решении принять наследство главным образом для того, чтобы выполнить завещание Цезаря и раздать римлянам по 300 сестерциев.[Cicero, Ad Att., 14, 20, 5; 14, 21, 3; 15, 2, 3; Nic Damasc., Aug., 28; cf. Oros., 6, 18, 1.] Однако взаимные улыбки продолжались недолго. Уже первая встреча Октавиана с Антонием показала, насколько их противоречия глубоки. По сути дела Октавиан потребовал у Антония власти и захваченных им денег, которые должны были получить наследники первой очереди, т. е. прежде всего Октавиан. Излагая речь Октавиана, обращенную к Антонию, Аппиан вкладывает в уста говорящего упреки в том, что Антоний не отомстил убийцам, требование помогать или хотя бы не мешать, когда он, Октавиан будет совершать месть, и возвра-

 
37

 

тить деньги Цезаря («чеканное золото», — пишет Аппиан), которых должно хватить для раздач тремстам тысячам человек. Слухи, ходившие по Риму, будто Октавиан не требует у Антония своих денег, можно рассматривать, очевидно, как очередной пропагандистский трюк. Содержался в речи и легкий намек на самое щекотливое обстоятельство, именно, что Цезарь избрав своим приемным сыном (и, как подразумевалось, преемником) его, Октавиана: «Сказано тебе (это) как ближайшему другу Цезаря и удостоенному им наибольшей почести и власти, который, наверно, и сам бы стал его приемным сыном, если бы он знал, что ты предпочитаешь быть потомком Энея, а не Геркулеса».[App., ВС, 3, 15 — 17.] Со своей стороны Антоний решил с первых же шагов продемонстрировать разницу между собою — консулом, обладающим фактически верховной властью и явившимся бог весть откуда, приняв всерьез завещание Цезаря, наглым мальчишкой-претендентом. Антоний заставил Октавиана долго ждать приема у ворот в Помпеевы сады, где он тогда находился; весь Рим должен был видеть и глубочайшее унижение Октавиана, и то, что он приходит к Антонию просителем.[Ibid., 3, 14.] Отвечая Октавиану, если следовать изложению Аппиана, Антоний сразу же заявил, что Цезарь вместе ее своим именем и наследством вовсе не завещал и не мог завещать Октавиану власть, так что все претензии такого рода со стороны Октавиана беспочвенны; уступки сенату были сделаны для того, чтобы обеспечить Цезарю почетное погребение; от денег, принадлежавших Цезарю, ничего не осталось, а на другое имущество Цезаря много претендентов, которые будут требовать их по суду. Не обошел Антоний и скрывавшихся в речи Октавиана ядовитых стрел. Он шел напролом: «Ты намекаешь, будто я стремлюсь к высшей власти. хотя я не стремлюсь, но и не считаю для себя недостойным быть верховным правителем; ты огорчаешься что меня нет в завещании, а сам признаешь, что мне достаточно и происхождения от Геркулеса».[Ibid., 3, 18 — 20.]

Разрыв был полным и для Октавиана имел тяжелые последствия. Конечно, Октавиан набирал очки в пропагандистской борьбе: слишком разителен был контраст между ним, обнаруживавшим по отношению к Антонию внешнюю почтительность, и последним оскорблявшим его и наносившим ему жестокие обиды.

 
38

 

И все же Антоний, делая вид, что он хлопочет об утверждении усыновления Октавиана на куриатных комициях, добился с помощью одного народного трибуна, что принятие соответствующего решения было отложено. По сути дела он воспрепятствовал оформлению усыновления Октавиана;[Cass. Dio, 45, 5, 3 — 4.] строго говоря, Октавиан не был признан сыном Цезаря, хотя и продолжал себя так называть и именоваться Гай Юлий Цезарь. Из окружения Антония про Октавиана распространялись порочащие слухи (наш источник, естественно, отзывается о них, как о клевете); его обвиняли в разврате и мужеложестве; именно этим способом он якобы добыл себе усыновление и даже пытался заработать 300 тыс. сестерциев.[Sueton., Aug., 68 — 70.] Что бы Октавиан ни предпринимал, Антоний всячески старался ему помешать и чинил по отношению к нему всякого рода беззакония и несправедливости.[Liv., Epit.,117, Cass. Dio, 45, 5, 3, Flor., 4, 4, 1 — 2.] Другой стороной этой политики Антония были его попытки, правда чрезвычайно непоследовательные, сблизиться с убийцами Цезаря и стоявшими за ними сенаторскими кругами. Именно так воспринимали (или пытались убедить Антония, что именно так воспринимают) поведение Антония сами Брут и Кассий, выражавшие свое беспокойство по поводу того, что в Риме собираются толпы ветеранов.[Cicero, Ad famil., 11, 2, 1.] Имелись в виду, очевидно, стекавшиеся в Рим сторонники Октавиана. Антоний ответил на упреки резким эдиктом и таким же письмом непосредственно Бруту и Кассию.[Ibid., 11, 3.] Желая сохранить популярность в среде цезарианцев, Антоний не мог поступить иначе, но заигрывание продолжалось.

Денег ожидать Октавиану было также неоткуда; он не только не мог рассчитывать на заем из казны или у Антония, но сенат постановил потребовать государственные деньги, которые, как полагали, Цезарь забрал себе. Кроме того, начались непрерывные многочисленные судебные разбирательства по поводу земельных владений, которые присвоил Цезарь в ходе проскрипций, казней и изгнаний. Все эти процессы Октавиан проигрывал, и его долги непрерывно росли.[App., ВС, 3, 21-22.]

Свои стесненные обстоятельства Октавиан ловко обратил себе на пользу. Антоний уклонялся от завещанных Цезарем раздач; Октавиан все унаследованное и полученное им имущество предназначил на продажу, чтобы раздать деньги народу, а затем на эти же цели

 
39

 

обратил наследство, причитавшееся Педию и Пинарию, а также свое личное состояние, унаследованное от Гая Октавия-отца и от других лиц, имущество матери и отчима. Все продавалось дешево, все раздавалось всем подряд, причем раздачи воспринимались получателями уже не как завещанные Цезарем, а как исходящие непосредственно от Октавиана. Как бы то ни было, последний имел основания заявить в своей политической автобиографии,[RgdA, 15, 1.] что он отсчитал римским плебеям в соответствии с завещанием отца каждому по 300 сестерциев. Такое поведение способствовало росту популярности Октавиана.[App., ВС, 3, 21-23.]

Ответом Антония на действия Октавиана стал аграрный закон, проведенный летом 44 г. до н. э. братом Антония, трибуном Луцием Антонием. Имелось в виду раздать ветеранам Цезаря пустовавшие и пригодные для обработки государственные земли. Осталось бы только Марсово поле, замечает Цицерон, если бы братья не были вынуждены бежать. В январе 43 г. до н. э. этот закон по предложению Луция Юлия Цезаря был отменен.[Cass. Dio, 45, 9, 1; Cicero, Philipp., 6, 14, 8, 25 — 26.]

3 июня 44 г. до н. э. Антоний провел (силой, утверждает Тит Ливий) чрезвычайной важности политический акт — закон об обмене провинциями. Его существо заключалось в следующем. Раньше в соответствии с решениями Цезаря Антонию предназначалась провинция Македония, обладание которой не давало сколько-нибудь ощутимых стратегических преимуществ, а Дециму Юнию Бруту, одному из убийц Цезаря, — Галлия, откуда можно было хозяйничать по всей Италии и в самом Риме. Вместо этого Галлию должен был получить Антоний, а Децим Брут — Македонию.[Liv., Epit.,117; App., ВС, 3, 29 — 30.] Это был удар по антицезарианской партии; впрочем, подготавливая эту акцию и одновременно хлопоча о том, чтобы овладеть стоявшими в Македонии шестью легионами, Антоний провел через сенат закон, запрещавший установление диктатуры и внесение подобных предложений.[Ibid., 3, 25; Cass. Dio, 44, 51; Cicero, Philipp., 1,3.]

Тем временем приближались цирковые и театральные зрелища (первая половина июля 44 г. до н. э.), которые претор Гай Антоний устраивал в честь своего коллеги по претуре Марка Юния Брута, одного из главных убийц Цезаря. Сам Брут в Риме отсутствовал. Он рвался в Рим, но Цицерон и, видимо, другие его

 
40

 

сторонники ему отсоветовали.[Cicero, Ad Att., 15, 11, 11.] Надеялись, что привлеченная богатыми представлениями толпа станет призывать его вернуться на родину. Смысл действий Гая Антония, за которым, несомненно, стоял его брат Марк, очевиден: Марк Антоний, группировавшиеся вокруг него цезарианцы предприняли еще одну попытку добиться соглашения с антицезарианскими сенаторскими кругами. В этом случае Октавиан оказался бы в критической ситуации. Однако толпы народа, инспирированные, конечно, Октавианом, заставили умолкнуть тех, кто требовал возвращения Брута.[App., ВС, 3. 23 — 24; cf. Cicero, Ad Att., 16, 2, 3.] Соглашение между Антонием и врагами цезарианцев было сорвано; Брут и Кассий решили отправиться в Македонию и Сирию, чтобы закрепиться там.

Между тем Октавиан снова и снова предпринимал шаги для того, чтобы укрепить свое положение среди цезарианцев и обрести в Риме официальный статус; снова и снова он натыкался на сопротивление Антония. Эдил Критоний организовывал очередные зрелища, и Октавиан приготовил золотое кресло и венок, которые в соответствии с прежними решениями сената должны были выставляться в честь Цезаря. Критоний запротестовал: на играх, которые он устраивает на свои средства, он не допустит, чтобы Цезарю оказывались почести. Октавиан обратился к Антонию в качестве консула; Антоний сначала предложил ему внести дело на рассмотрение сената, а когда разгневанный Октавиан в чрезвычайно грубой форме стал настаивать, не позволил ему выполнить свое намерение.[App., ВС, 3, 28.] Прошло некоторое время, и Октавиан сам устроил зрелища в честь Венеры-Прародительницы; они были учреждены самим Цезарем по поводу победы при Тапсе. Так как лица, которым они были поручены, не отважились их организовать, действия Октавиана приобрели характер вызывающей политической демонстрации.[Sueton., Aug., 10, 1.] Сами зрелища Антоний запретить не решился, но выставить золотое кресло и венок не позволил. Собственно, запрет наложили народные трибуны, а Антоний, несомненно стоявший за ними, к ним присоединился.[App., ВС, 3, 28; Cass. Dio, 45, 6; Nic. Damasc., Aug., 28.] Антонию даже приписывали высказывания в том смысле, что Цезаря убили по справедливости.[Seneca, De benefic., 5, 16, 6.] Эти поступки Антония были, конечно, направлены прежде всего против Октавиана; но их также нельзя было истолковать иначе как жест в сторону сенатской антицезарианской груп-

 
41

 

пировки. Так их и представлял Октавиан, обращаясь к окружавшим его толпам цезарианцев: Антоний издевается над Цезарем, их императором и благодетелем; они должны защитить Цезаря и тем самым защитить свое благополучие. Аппиан вкладывает в уста Октавиана такие речи, которые последний, по его словам, произносил повсюду в городе, взбираясь на возвышения: «Не гневайся из-за меня на Цезаря и не оскорбляй его, Антоний, того, кто был больше всего и в самой большей степени твоим благодетелем! Меня оскорбляй, как хочешь, но от разграбления имущества воздержись, пока гражданам не будут выданы раздачи, а все остальное забирай! Мне достаточно и в бедности отцовской славы, если она сохранится, и раздачи народу, если ты позволишь выдать».[App., ВС, 3, 28.] Так их воспринимали и сенаторы — враги цезарианцев, всецело их одобрявшие. При всем том, однако, появление во время зрелищ кометы было истолковано собравшимися как явление народу Цезаря, обретшего бессмертие и включенного в сонм звезд. Октавиан спешно поставил в храме Венеры статую Цезаря со звездой на голове. Были и такие, кто видели в появлении кометы счастливое предзнаменование для Октавиана; гаруспик Вулкаций на народной сходке объявил, что комета означает конец IX и начало нового, Х в. по римскому исчислению.[Cass. Dio, 45, 7, 1; Plin., NH, 2, 94; Serv., In Bucol., 9, 47.]

Все более обострявшаяся борьба между Октавианом и Антонием не на шутку стала тревожить ветеранов Цезаря: она создавала условия для возможного захвата власти врагами цезарианцев и, следовательно, угрозу их благополучию. Они потребовали от Антония примириться с Октавианом; Антоний, все-таки нуждавшийся в Октавиане для того, чтобы овладеть Галлией, согласился, и примирение, казалось, было достигнуто. Дион Кассий изображает события так: Октавиан сделал все, чтобы возбудить ненависть к Антонию и привлечь народ на свою сторону; одно время он перестал появляться публично, и испугавшийся Антоний публично заявил, что он против Октавиана ничего не имеет, готов относиться к нему доброжелательно и устранить возникшие недоразумения. Эти слова были переданы Октавиану, и тот охотно пошел навстречу.[Cass. Dio, 45, 8, 1 — 2.] Во время обсуждения вопроса о Галлии Октавиан поддержал притязания Антония, но едва они были удовлетворены, конфликт разгорелся с новой силой.[App., ВС, 3 29 — 30, cf. Cass. Dio, 45, 8, 2 — 4.]

 
42

 

На этот раз поводом послужила борьба вокруг открывшейся после смерти одного из трибунов (Цинны) вакансии в корпусе народных трибунов. Октавиан поддерживал Гая Фламиния, однако народ угадывал за этим желание самого Октавиана получить освободившееся место и решил во время выборов провозгласить его трибуном.[App., ВС, 3, 31.] Светоний говорит, что Октавиан добивался должности трибуна, несмотря на то что был патрицием (трибуном мог быть только плебей) и не был сенатором.[Sueton., Aug., 10.] Как бы то ни было, возможное избрание Октавиана или его ставленника народным трибуном создавало прямую угрозу убийцам Цезаря, которых он мог бы привлечь к суду народного собрания, и вызывало беспокойство в сенате. Антоний решил еще раз попытаться обрести благоволение сената; закон о Гал-лии еще не был проведен в жизнь, и поддержка сената была теперь Антонию нужнее, чем «дружба» с Октавианом. Антоний объявил в своем качестве консула, что Октавиан не имеет право поступать противозаконно, в противном случае он применит всю полноту власти. Предупреждение, однако, возымело не тот результат, которого добивался Антоний. Возникла угроза, что во время выборов произойдут столкновения, и тогда Антоний вовсе их отменил.[App., ВС, 3, 31.] Положение осложнилось тем, что Антоний обвинил Октавиана в покушении на его жизнь; Октавиан яростно отвергал это обвинение, но ему и верили, и не верили; говорили даже, что он пытался совершить это преступление по наущению каких-то советчиков. Попытка нового торжественного примирения оказалась бесплодной.[App., ВС, 3, 39; Sueton., Aug., 10, 3; Cicero, Ad famil., 12, 23, 2; Nic. Damasc., Aug., 30.] Как бы то ни было, народ сочувствовал Октавиану; этому способствовали и память о Цезаре, и надежды, которые на Октавиана возлагали, и отрицательное в общем отношение к Антонию.[Cass. Dio, 45, 11, 2.]

Лето 44 г. до н. э. подходило к концу...

 

 

На главную страницу ОглавлениеПредыдущая главаСледующая глава