На главную страницу ОглавлениеПредыдущая главаСледующая глава

 

 

7

 

Глава 1. НАЧАЛО ПУТИ

Гай Октавий Фурин родился в Риме (Кассий Дион [Cass. Dio, 45, 1, 1.] ошибочно: в Велитрах) в скромном доме у спуска с Палатина («К бычьим головам») перед восходом солнца за 9 дней до октябрьских календ в 691 г. от основания Рима, в консульство знаменитого оратора, философа, политика Марка Туллия Цицерона и, конечно, гораздо менее заметного, но в свое время известного римского государственного деятеля Гая Антония Гибриды, иначе говоря, 23 сентября 63 г. до н. э. в плебейской всаднической семье.[Sueton. Aug., 4 — 5; CIL, 1, p. 298.] Пройдет время, и этот день станет сакральным общегосударственным праздником, который будет справляться по всей Империи еще в IV в. н. э.

Самый ранний известный нам предок будущего императора, Гай Октавий Руф, во время I Пунической войны (первая половина III в. до н. э.) избирался претором. От него пошли две линии Октавиев, постепенно утратившие родственные связи между собой. Одна из них сохранила прочные позиции в среде римского нобилитета,[Cicero, Ad famil., 8, 2.] и за период после I Пунической войны до середины I в. до н. э. четыре ее представителя сумели подняться на одну из самых высших ступеней римской должностной иерархии, добиться должности консула. Другая ветвь Октавиев, к которой принадлежал и герой нашего повествования, была менее удачливой. Правда, еще его прапрадед Гай Октавий в 205 г. до н. э. во время II Пунической войны занимал должность военного трибуна, по-видимому самое высокое положение, достигнутое выходцами из этой семьи на протяжении более чем полутора столетий. О деде будущего императора, тоже Гае Октавии, известно, что он жил вдали от бурь, сотрясавших римское общество в I в. до н. э., в Вольском городке Велитры, не стремясь к большой карьере, довольствуясь местными провинциальными магистратурами, и накопил значительные денежные сред-

 
8

 

ства.[Sueton., Aug., 1 — 2.] Марк Антоний в разгар борьбы за власть, пытаясь скомпрометировать приемного сына и наследника Цезаря, утверждал, что его прадед был вольноотпущенником, а дед — менялой.[Ibid., 2.] Последнее, возможно, и не лишено оснований,[CIL, 1-2, 2663.] но вольноотпущенников среди его прямых известных нам предков, безусловно, не было.

Восхождение этой линии Октавиев круто вверх по римской иерархической лестнице начал Гай Октавий-отец. Он родился около 101 г. до н. э. и дважды был военным трибуном.[ILS, 47.] Со II в. до н. э. положение военного трибуна не считалось особенно высоким; выходцы из старинных сенаторских родов к нему не стремились. На этом посту можно было обычно видеть всадников из тех, кто не принадлежал к столичной верхушке; именно таким был и Гай Октавий-отец. По своему положению в обществе он был типичным выскочкой, «новым человеком»; но подобное происхождение не могло помешать умному и удачливому человеку пробиться наверх. Из этой именно среды вышли такие государственные деятели, как Марк Порций Катон и Марк Туллий Цицерон. Не помешало оно и Гаю Октавию-отцу. В 66 г. до н. э., тридцатипятилетним, он стал квестором, а в 63 г. до н. э. — плебейским эдилом. Еще позже мы видим его судейским следователем, претором,[Cicero, Ad Quint., 1, I, 21.] наместником римской провинции Македонии.[Ibid., 1, 2, 7; Cicero, Ad Att., 2, 1, 12.] Следуя туда, Гай Октавий-отец по специальному поручению сената организовал уничтожение остатков разгромленных войск Катилины и Спартака, действовавших на юге Италии. В Македонии он вел успешные войны с соседними племенами и даже был провозглашен императором («командующий, повелитель») — титул, дававший право на триумф, присваивавшийся армией победоносному полководцу. Гай Октавий-отец собирался домогаться консульства и, вероятно, имел шансы на успех,[Cicero, Philipp., 3, 15.] но смерть в 59 г. до н. э., в возрасте 42 лет, ему помешала. Проходя военную службу, Гай Октавий-отец завязал разнообразные связи в аристократических кругах. В частности, он заручился дружбой Луция Лициния Мурены, и тот впоследствии помог ему стать претором. Однако самой большой жизненной удачей Гая Октавия-отца была женитьба в 65 г. до н. э. вторым браком на Атии, дочери Марка Атия Бальбина и Юлии, сестры Гая Юлия Цезаря; от этого брака и родился будущий

 
9

 

император. Цезарь тогда был еще всего лишь одним из аристократов, правда, очень знатным, делавшим обычную для его круга карьеру (в год женитьбы Гая Октавия-отца он был курульным эдилом, а в 62 г. до н. э. — претором), но его хорошо знали в Риме, а главное — родство со знатнейшим и влиятельнейшим родом Юлиев широко распахнуло перед Гаем Октавием-отцом все двери. Сопоставляя приведенные выше даты, можно думать, что и эдильство Гая Октавия-отца, и его претура соответствовали политическим интересам Цезаря. Бальбин также принадлежал к знатной сенаторской семье; он был по материнской линии родственником Гнея Помпея,[Sueton., Aug., 4.] в тот момент, пожалуй, самого авторитетного в Риме политического деятеля.

Должности принесли Гаю Октавию-отцу кресло сенатора; близость к ведущим деятелям сформировавшегося в 60 г. до н. э. первого триумвирата (Цезарь, Помпей) давала ему надежду при благоприятном развитии событий занять видное место при новом, тогда еще складывавшемся режиме. Он был, конечно, цезарианцем, и Цезарь это высоко ценил; позже, став неограниченным правителем Рима, Цезарь сделает своих родственников Октавиев патрициями.[Cass. Dio, 45, 2, 7.] По такому случаю сочинили даже легенду, будто они еще при царе Тарквинии Старшем были включены в сенат, при Сервии Туллии стали патрициями, но потом деградировали и опять превратились в плебеев.[Sueton., Aug., 2 — 4.] К чести героя нашего повествования, сам он никогда не повторял выдумок тех, кто желал подольститься к нему или к его отцу, и говорил о себе только как о выходце из старинного и богатого всаднического рода, где первым сенатором был его отец. Пройдет время, и Октавий, тогда уже полновластный владыка Рима, воздвигнет на Форуме статую отца с приличествующей случаю надписью и в его честь триумфальную арку на Палатине.[Plin., NH, 3, 36.]

Как и многие другие римские семьи, занимающие нас Октавии не имели фамильного прозвища (cognomen). Однако Гай Октавий-отец, когда у него в 63 г. до н. э. родился сын, дал своему отпрыску не только традиционное для семьи личное имя (praenomen) Гай, как звали и отца, и деда, и прадеда, и прапрадеда младенца, но и прозвище Фурин (Thurinus), т. е. Фурийский. По-видимому, отец желал увековечить память о своей победе в окрестностях Фурий над беглыми рабами из

 
10

 

войска Спартака, одержанной в тот самый год, когда ребенок появился на свет.

Само собой разумеется, что в Риме, несомненно, после того как Гай Октавий Фурин превратился в Императора Цезаря и в Императора Цезаря Августа, циркулировали слухи о всякого рода чудесах и предзнаменованиях, предрекавших ребенку в будущем верховную власть. Рассказывали,[Sueton., Aug., 94.] что некогда молния ударила в городскую стену, и это знамение предрекало для выходца из Велитр когда-нибудь верховную власть, и осуществилось оно в Августе. По другим слухам (Светоний ссылается на Юлия Марата), за несколько месяцев до рождения Октавия-сына в Риме совершилось при скоплении народа чудо, возвещавшее рождение царя для римского народа; сенат, будто бы, устрашившись, запретил выкармливать детей, родившихся в этом году, но это распоряжение не было выполнено (поразительна близость этого предания к легенде о царе Ироде). В «Рассуждениях о богах» Асклепиада Мендетского Светоний нашел сказание, будто Атия, жена Октавия-отца, родила своего отпрыска от Аполлона, явившегося к ней, когда она спала в храме, в виде змея; аналогичные предания циркулировали об Александре Македонском и Сципионе Африканском, но там в виде змея являлся Зевс — Юпитер. Тем самым Октавий-сын вводился в сонм древних легендарных героев божественного происхождения. Были и другие повествования о вещих снах, гороскопах и оракулах. Столь же знаменательными были и предания о раннем детстве Октавия-сына. Будучи ребенком, он выбрался из колыбели, оставленной на полу; после долгих поисков его нашли на самой высокой башне, лежащим и обратившим лицо к солнцу. Едва научившись говорить, он приказал лягушкам, слишком громко квакавшим в его дедовской вилле, замолчать, и с тех пор, как говорят, лягушки там не квакают. Но подобным образом и Геракл унял стрекот цикад.[Diod., 4, 22, 5.] Однажды Октавий-сын завтракал в роще у четвертого милевого столба на Кампанской дороге; внезапно на него напал орел, вырвал из его рук хлеб, взлетел высоко в небо, а потом опустился и отдал этот хлеб ребенку. Аналогичное чудо предвещало царскую власть Тарквинию Древнему.[Liv., 1, 34.]

В этих преданиях правда переплетена с льстивыми вымыслами и вариациями на широко распространенные

 
11

 

фольклорные сюжеты, но человека характеризует в немалой степени также и то, что о нем рассказывают. Гаю Октавию Фурину было всего четыре года, когда умер его отец. Эта смерть не сказалась на общественном положении семьи, которое определялось родственными связями матери. Атия снова вышла замуж за Луция Марция Филиппа;[Cass. Dio, 45, 1, 2.] активное участие в ребенке принимала его бабушка Юлия, в доме которой он рос до самой ее кончины. Мальчик получил воспитание, приличествующее знатному римлянину. Льстивые россказни о его детстве [Nic. Damasc., Aug., 3.] едва ли достоверны; ясно только, что он вращался среди сверстников из высших аристократических кругов. Среди его учителей и воспитателей упоминаются раб-педагог Сфэр, которому в 40 г. до н. э. благодарный воспитанник устроил публичные похороны,[Cass. Dio, 48, 33.] и греческий философ Арий родом из Александрии,[Sueton., Aug., 89.] видимо, получивший впоследствии от Октавия римское гражданство с родовым имением Юлиев. Много позже Октавий числил Ария среди своих друзей и даже сделал его наместником Египта. В греческом обучении Октавия вместе с Арием участвовал и Аполлодор из Пергама. Впрочем, познания Октавия в греческом языке всегда оставались весьма скромными; тем не менее он хорошо ориентировался в греческой поэзии и восторгался древней комедией. Латинской риторике Октавий учился у Марка Эпидия.

Октавий пополнял свои знания в течение всей жизни, много читал, даже находясь в критических ситуациях, и образование, полученное им, позволило ему стать искусным оратором, хотя он и не удостаивал произносить свои речи наизусть, он читал их по предварительно сделанной записи.[Ibid., 84, 2.] Октавий активно участвовал и в литературной жизни. В 12 лет, в соответствии с римскими обычаями, Октавий произнес публичную похвально-поминальную речь по случаю кончины своей бабушки Юлии (51 г. до н. э.). Это выступление запомнилось; оно лишний раз дало знать о родстве юного оратора с могущественными Юлиями, и прежде всего с самим Цезарем. Теперь он живет вместе с матерью и отчимом.[Nic. Damasc., Aug., 3.] В 49 г. до н. э., когда разразилась война между Цезарем и Гнеем Помпеем, они отправили Октавия в одну из своих вилл, однако вскоре, когда войска Цезаря заняли Рим, Октавий возвратился.[Ibid., 4.] 18 октября 48 г. до н. э., в возрасте 15 лет, Октавий облачился

 
12

 

в мужскую тогу,[Nic. Damasc., Aug., 4; cf. Sueton., Aug., 8; CIL, X, 8375.] т. е. был признан достигшим совершеннолетия. Существует рассказ,[Sueton., Aug., 94, 10.] будто во время церемонии его сенаторская туника разорвалась и упала к ногам; это было истолковано как предзнаменование его грядущей власти над сенатом. Тогда же он был включен в коллегию жрецов-понтификов, которых возглавлял сам Цезарь. Оценивая это назначение, необходимо иметь в виду, что понтифики занимали в римской жреческой иерархии центральное положение; они контролировали другие жреческие коллегии, отправление обрядов, ведение календаря, выполнение норм сакрального права и т. п., что позволяло им активно участвовать в общественно-политической жизни Рима и оказывать влияние на выработку всех сколько-нибудь значительных решений. Именно поэтому Цезарю было важно посадить на вакантное кресло одного из понтификов своего человека. Что же до Октавия, то ему участие в коллегии понтификов позволило войти с самого начала в верхние эшелоны власти Римского государства.[Nic. Damasc., Aug., 4; Vell Paterc., 2, 59, 3.] Вообще Цезарь начинает потихоньку приучать племянника к выполнению государственных функций. Так, Октавий по поручению Цезаря руководил Греческими играми (это закончилось для него тяжелой болезнью),[Nic. Damasc., Aug., 9.] а в 47 г. до н. э. он был префектом города во время Латинских игр.[Ibid., 5.]

Когда в секстилии (августе) 46 г. до н. э. Цезарь праздновал свой триумф по поводу победы в африканской кампании, среди отмеченных воинскими наградами был и Гай Октавий Фурин, стоявший у порога своего семнадцатилетия. Отличавшийся, вообще говоря, слабым здоровьем, Октавий пытался участвовать и в испанских кампаниях Цезаря. Он отправился в Испанию, но его корабль потерпел крушение, и в Тарраконе Октавий Цезаря уже не застал; к битве при Мунде он также опоздал. Как бы то ни было, кратковременная служба в армии Цезаря должна была стать школой, где юноша должен был приобрести репутацию доблестного воина и знания, необходимые для будущего государственного деятеля, которому придется выполнять наряду с другими обязанностями также и функции полководца. К тому же по римским понятиям определенный стаж воинской службы был необходим каждому, кто собирался делать большую карьеру.

 
13

 

В 44 г. до н. э. мы застаем Октавия в Аполлонии (Греция); биограф Октавия [Sueton., Aug., 8; cf. Cass. Dio, 45, 3, 1.] связывает это с подготовкой Цезаря к походам против даков и парфян; другой источник [Liv., Epit., 117.] — с предполагавшейся войной в Македонии. Там Октавий должен был продолжать учиться военному делу и совершенствовать свое общее образование.[Vell. Paterc., 2, 59, 4.] Впрочем, Цезарь не склонен был форсировать события; когда Октавий — еще совсем зеленый юнец — вздумал домогаться должности начальника конницы, т. е. положения второго после диктатора лица в государстве, Цезарь ему отказал и предпочел имевшего большой политический и военный опыт Марка Эмилия Лепида.[Plin., NH, 7, 46.] По другой версии [App., ВС, 3.9; Cass. Dio, 43, 51, 7.] Октавий занимал этот пост в течение года. По-видимому, последняя традиция неточна и возникла вследствие недоразумения: должность городского префекта спутали с должностью начальника конницы. В Аполлонию его сопровождали по желанию Цезаря сверстники, выходцы из незнатных родов — Марк Випсаний Агриппа, впоследствии ближайший его друг,[Nic. Damasc., Aug., 7.] и Квинт Сальвидиен Руф, также сыгравший заметную роль в его жизни.

Внезапная кончина Цезаря в мартовские иды (15 марта) 44 г. до н. э. круто все изменила. Из завещания Цезаря стало известно, что Октавий усыновлен диктатором и назначен его наследником.[Sueton., Iul., 83; Aug., 8.] Этот факт едва ли был для Октавия неожиданностью: подобного рода усыновления и передачи наследства (далеко не новость в римских аристократических кругах того времени) представляли собой чрезвычайной важности политический акт, который мог состояться только после совещаний и переговоров, прежде всего с усыновляемым и его семьей. Существует правдоподобная версия,[Nic. Damasc., Aug., 8.] согласно которой усыновление состоялось по завершении африканской и других войн Цезаря; Октавий участвовал в жертвоприношениях и обрядах, совершавшихся Цезарем, появлялся с ним на зрелищах и пирах, успешно ходатайствовал перед Цезарем за друзей и других граждан. Если современникам и показалось, что Октавий ничего не слышал ни об усыновлении, ни о завещании,[Cass. Dio, 45, 3, 1.] то это был, очевидно, его первый и удачный ход в сложной и опасной политической игре. Выбор Цезаря остановился на Октавии, конечно, не только из-за родственных связей. Надо полагать, Цезарь был вполне

 
14

 

уверен в способностях, надежности и лояльности своего избранника [Cf. ibid., 45, 1, 2.].

Завещание Цезаря было рассчитано, конечно, на естественный ход событий. Его гибель под ножами заговорщиков открыла перед Римом перспективу не только государственного переворота, но и гражданской войны. Она поставила Октавия перед непростым выбором: принять наследство убитого диктатора и вмешаться в борьбу за власть либо отказаться от него и навсегда удалиться в частную жизнь.

* * *

Жизнь Гая Октавия-отца, детство и отрочество Гая Октавия Фурина пришлись на годы, когда римское общество и государство переживали затяжной кризис. Детство и юность Гая Октавия-отца — это годы, когда Гай Марий отчаянно боролся за власть, когда бунтовал Луций Аппулей Сатурнин, когда вся Италия была охвачена Союзнической войной, когда Луций Корнелий Сулла установил в Риме свою террористическую диктатуру, а затем неожиданно для всех отказался от власти и удалился на покой, когда вспыхнуло и с огромным трудом было подавлено восстание рабов под руководством Спартака. Гай Октавий-отец делал карьеру римского магистрата, когда Луций Сергий Катилина пытался захватить власть и погиб в непосильной борьбе с римской государственной машиной (и именно в тот год родился Гай Октавий Фурин), когда сложился так называемый первый триумвират — тайное соглашение между Гаем Юлием Цезарем, Гнеем Помпеем и Марком Лицинием Крассом, поделившими между собой фактическое господство в Риме. Детство и отрочество Гая Октавия Фурина совпали с борьбой за власть между Клодием и Милоном, войной между Цезарем и Помпеем, стремительным возвышением Цезаря, его диктатурой и трагической кончиной. Что же, собственно, происходило в Риме?

К середине II в. до н. э. Рим представлял собой город-государство, непомерно разросшийся, где власть теоретически принадлежала квиритам — суверенному римскому народу, которым управляли сенат, где заседали бывшие магистраты и особо знатные граждане, народное собрание и ежегодно переизбиравшиеся ма-

 
15

 

гистраты. Экономическую основу Римского государства составляло земледелие; значительного размаха достигли ремесло и торговля, особливо после уничтожения в 146 г. до н. э. Карфагена и Коринфа — важнейших торговых соперников Рима.

Социальная структура общества определялась господством рабовладельческих отношений, которые проникали во все сферы жизни общества. Рабы трудились на полях и в ремесленных мастерских, в рудниках и каменоломнях, на строительстве дорог и других объектов; они пасли скот и обслуживали своих хозяев; они выполняли в хозяйствах функции администраторов и надсмотрщиков; они были воспитателями и секретарями, выполняли разнообразные функции при магистратах; на потеху толпе они сражались между собой на арене цирка; из рабов формировались вооруженные отряды, использовавшиеся в борьбе за власть, во время распрей с соседями. Иногда рабы вели свое хозяйство, имели свое предприятие, на свой страх и риск участвовали в деловой жизни. Среди рабов было много деятелей искусства — актеров и музыкантов, вообще широко образованных людей, делавших, получив свободу, карьеру писателей, ораторов, ученых. Так или иначе во всех случаях они оставались вещью, собственностью своего господина, эксплуатируемыми и бесправными; ими самими, их добром, их жизнью полноправно распоряжался рабовладелец, считавшийся юридическим собственником всего того, что мог накопить раб, и неукоснительно извлекавший доход из всех видов деятельности раба. Естественно, что рабы боролись за освобождение; своего пика их борьба достигала в восстаниях (около 185 г. до н. э. в Апулии, в 138 — 132 и в 104 — 101 гг. до н. э. в Сицилии, в 74 — 71 гг. до н. э. крупнейшее восстание рабов под предводительством Спартака), которые, однако, неизменно заканчивались поражением повстанцев. Рабы не стремились ликвидировать рабовладельческую систему; они хотели либо сами сесть на место своих господ, либо уйти от них и таким образом вновь добыть себе свободу. Самостоятельной, а тем более решающей роли в общественно-политической жизни Рима они не играли.

На протяжении столетий в Риме культивировалось представление о единстве римского гражданства, воплощавшееся во взгляде на государство как на res

 
16

 

publica — «общественное достояние», «общее дело». С этой точки зрения рассматривалось историческое прошлое; единство, согласие римского народа было идеалом публицистики эпохи Гражданских войн. Но не больше, чем идеалом. Конечно, борьба между патрициями и плебеями, когда-то сотрясавшая Рим, уже в незапамятные времена исчерпала себя. Патриции были вынуждены признать полное гражданское равноправие плебеев. Однако очень скоро старую знать сменила новая — богатые и знатные патрицианские и плебейские роды, сконцентрировавшие в своих руках высшие должности в государстве. К середине II в. до н. э. суровая простота нравов, бедность и неприхотливость, о которых с восторгом повествует историко-публицистическая литература, давным-давно стали достоянием прошлого (если предположить, что они когда-нибудь реально существовали). В обществе все глубже становилась пропасть между горсткой знатных (в том числе и выбившихся в знать из низов) богачей, располагавших громадными ценностями, множеством вилл, ведших по всему Средиземноморью активную коммерческую деятельность, занимавших ключевые позиции во всех сферах политической жизни, и великим множеством тех, кто безысходно бился на жалком клочке земли или в крохотной мастерской, терпел постоянные притеснения сильных и богатых соседей, а то и, лишившись всего, шел в арендаторы или батраки, кормился за счет государственных выдач и подачек богатых покровителей. Каким было и как воспринималось положение римской бедноты накануне Гражданских войн. показывает известный отрывок из речи знаменитого народного трибуна Тиберия Семпрония Гракха: «Дикие звери, обитающие в Италии, и логовища имеют, и нора есть у каждого из них; тем же, кто за Италию сражается и умирает, принадлежат воздух и свет, а больше ничего; лишенные крова и бездомные, с детьми они бродят и женами. Полководцы обманывают воинов, в битвах призывая сражаться за гробницы и храмы: ведь ни у кого из столь многих римлян нет ни алтаря отеческого, ни могилы предков; за чужую роскошь и богатство они воюют и умирают. Говорят, они — владыки обитаемого мира, но нет у них ни единого клочка собственной земли».[Plut., Tib. Gracch., 9.] Александриец Аппиан, вдумчивый и обладавший огромным административным опытом историк-ис-

 
17

 

следователь (первая половина II в. н. э.), широко пользовавшийся свидетельствами современников и римской историографии о Гражданских войнах, рисует не менее впечатляющую картину. «Богачи, — пишет он, — захватили большую часть неразделенной земли («общественное поле». — И. Ш.) и со временем пришли к убеждению, что ее никто никогда у них не отнимет. А соседние с ними земли, те, что были ничтожными участками бедняков, они либо покупали, прибегая к уговорам, либо забирали силой. Огромные поля они обрабатывали как свои поместья. Они употребляли там покупных земледельцев и пастухов, отвлекая свободных от земледелия в походы. Кроме того, это хозяйство давало им большую выгоду вследствие многодетности рабов, размножавшихся в безопасности, так как они не участвовали в походах. От этого власть имущие очень обогащались и численность рабов в стране возрастала, а италики испытывали скудость и малодушие, изнуренные бедностью, и податями, и походами. Но если даже они освобождались от этого, они не занимались трудом, потому что землей владели богатые, и они употребляли земледельцев-рабов, а не свободных».[App., ВС, 1, 7. ] Борьба этих двух социальных группировок, в конечном счете борьба за землю мелкого землевладения с крупным с теми модификациями, которые были обусловлены существованием рабства, составляла, по точному наблюдению К. Маркса,* основное содержание внутренней истории римского общества интересующей нас эпохи. К этому, по-видимому, следует добавить еще один аспект, очевидный, когда анализируешь ход событий, — борьбу внутри господствующей прослойки за власть и все новые и новые переделы власти.

Ситуация осложнялась острыми конфликтами внутри правящих кругов и плебейства. На поверхности событий постоянно наблюдаются конфликты и столкновения между различными политическими группировками, а также стычки в самих этих группировках, вызывавшиеся стремлением людей, оттесненных на второй план, пробиться к власти; в правящую элиту («нобилитет») рвались «новые люди» — выскочки, стремившиеся овладеть высшими должностями в государстве. Городской и сельский плебс враждовали между собою

__________

* Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 22. С. 89.

 

18

 

Другим осложняющим фактором была широко распространенная система патроната (покровительства), развившаяся, по-видимому, из родовой и соседской взаимопомощи и заступничества за социально слабых. Римский патронат был системой взаимозависимости, где права и обязанности патронов и клиентов (покровительствуемых) регулировались обычаем и законом. Патроны должны были защищать своих клиентов от притеснений, судебных преследований и т. п., снабжать в случае необходимости деньгами, вещами и продовольствием, помогать в обзаведении хозяйством. Нарушение патроном его обязанностей по отношению к клиенту квалифицировалось как обман и влекло за собой по Законам XII таблиц страшную кару: такой патрон объявлялся проклятым (т. е. на него налагалось табу) и он оказывался отверженным. В свою очередь клиенты обязаны были хранить верность своему патрону: присутствовать при его пробуждении, находиться в его свите, поддерживать его своим голосом, а если понадобится, то и кулаками или мечом, выполнять его поручения и требования, в том числе и работать в его хозяйстве. Эта религиозно освященная взаимозависимость позволяла патронам не только эксплуатировать своих клиентов, но и опираться на них в борьбе за власть. Она раскалывала плебс; отдельные его группировки связывали свои надежды не с успехами общей борьбы против аристократической верхушки, а с приходом к власти своего патрона. При благоприятных обстоятельствах она могла стать своеобразным стержнем личной власти предприимчивого авантюриста.

И наконец, сама структура римского гражданства и Римское государство как политический организм претерпели серьезные изменения. В 88 г. до н. э. закончилась длившаяся три года кровопролитнейшая Союзническая война, поставившая Рим на грань катастрофы. В процессе завоевания Италии римляне создали сложную систему союзов и подчинения. Правовой статус различных италийских обществ не был одинаковым; необладание римским гражданством делало италиков политически бесправными и серьезно затрудняло их хозяйственную деятельность, лишало их уверенности в завтрашнем дне, в имущественной и социальной стабильности. Между тем Италия под властью Рима достигла такого уровня экономического

 
19

 

и политического единства, который превращал ее фактически в централизованное территориальное государство. Начиная Союзническую войну, италики вовсе не добивались ликвидации этого государства; они требовали равноправия с римлянами и получили его, несмотря на то что потерпели военное поражение. В результате исконные римские граждане растворились в италийской массе и потеряли былое привилегированное положение; Римское государство перестало быть городом-государством в строгом смысле слова, и его правительство должно было в своих действиях учитывать не только собственно римские, но и общеиталийские интересы. Эти изменения были поняты в Риме далеко не сразу.

Во II — I вв. до н. э. римское общество и государство переживало глубокий внутренний кризис. Древние полисные институты в ситуации, когда резко обострились социальные противоречия, не гарантировали стабильности и устойчивого порядка. Они не обеспечивали условий, при которых состоятельные люди могли бы спокойно владеть своим богатством, а бедняки рассчитывать на улучшение своего положения и на поддержку со стороны государства. Превращение былых союзников Рима в римских граждан потребовало приспособления традиционной римской политической системы, ставшей недостаточно эффективной, к новому положению вещей. Восстания рабов в Сицилии и в самой Италии были подавлены только в результате напряжения всех сил государства, но и они обнаружили внутреннюю слабость государственных учреждений. На этой почве в обществе произрастает немыслимое прежде равнодушие к государству и его судьбам, стремление замкнуться в мире личных интересов и переживаний.

Римская политическая мысль интересующей нас эпохи видела основную причину кризиса в моральном разложении общества. Так бывает всегда, пока не познаны законы общественного развития, и существующий строй, общественный и государственный, представляется извечным, неизменным, отприродным установлением. Всякого рода социальные неустройства объясняются порчей нравов, попранием отеческих норм и забвением высших духовных ценностей. Отсюда и ориентированность римской публицистики на идеализированное прошлое, казавшееся живым воплощением

 
20

 

совершенства, или на идеализированную жизнь первобытных народов, свободных от пороков цивилизации, от которых, как думалось, страдали римляне.

Послушаем, например, Гая Саллюстия Криспа (85 — 35 гг. до н. э.). Прежнее цветущее состояние римского общества он рисует, не жалея ярких красок: «Так вот, в мирное и военное время они блюли добрые нравы; было величайшее согласие и совсем не было жадности; право и добро были сильны у них не только по законам, но и по природе Споры, раздоры, распри с врагами они устраивали, граждане с гражданами состязались в мужестве. В жертвоприношениях богам великолепными, дома бережливыми, друзьям верными они были Двумя вот такими способами — доблестью на войне, справедливостью, когда наступал мир, они и о себе, и о государстве заботились. Этому я достовернейшими свидетельствами считаю то, что в войну чаще наказывались те, кто вопреки приказу с врагом сражались, и кто, будучи отозванным, слишком поздно выходил из битвы, чем те, кто осмеливались оставить знамена или, будучи оттесненными, покинуть место боя. А в мирное время они властвовали более благодеяниями, нежели страхом, и, претерпев несправедливость, предпочитали прощать, а не преследовать».[Sallust., Con. Catil., 9, 1 — 5.] Теперь, когда враги Рима покорены и побеждены, все изменилось: «сначала страсть к власти, а потом и к деньгам выросла; это была как бы причина всех бед. И действительно, жадность уничтожила верность, порядочность и другие хорошие качества; вместо них она учит высокомерию, жестокости, презирать богов, все считать продажным. Погоня за должностями принудила многих смертных стать лживыми, одно таить в груди, другое высказывать вслух, дружбу и вражду оценивать не по сути, но по выгоде, иметь лучше привлекательную наружность, чем добрый нрав. Это сначала понемногу возрастало, иногда наказывалось; позже, когда зараза, как язва, ворвалась, гражданство изменилось, власть из справедливейшей и наилучшей сделалась жестокой и невыносимой».[Ibid., 10, 3 — 6.] Продуктом этого общества был заговорщик Луций Сергий Катилина: «Луций Катилина был знатного происхождения, обладал могучей силой, и душевной и телесной, но нравом скверным и порочным. Ему с малолетства междоусобные войны, убийства, грабежи, гражданские смуты были приятны, и в них

 
21

 

он провел свою юность. Тело его сверх всякого вероятия терпело голод, холод, бодрствование Душа его — смелая хитрая, непостоянная; в любом деле он лицемер и притворщик, домогающийся чужого, расточающий свое сгорающий в страстях, в меру красноречивый недостаточно разумный. Душа его ненасытная постоянно испытывала страсть к непомерному, невероятному, чрезмерно высокому».[Ibid., 5, 1 — 5.] Власть сената и суверенитет народа — таков политический идеал Саллюстия. Но путь диктатуры не был для него принципиально неприемлемым: недаром он обращался к Цезарю с проектами конкретных мер по оздоровлению Рима.

Марк Туллий Цицерон (106 — 43 гг. до н. э.), крупнейший римский оратор и мыслитель, активно участвовавший в общественно-политической жизни своего времени придерживался, несомненно, этих же воззрении; его внимание было направлено на решение основного вопроса: как выйти из того невыносимого положения,

 
22

 

в котором римское общество находится. Взгляды Цицерона сформировались под греческим влиянием; он отталкивается в своих рассуждениях от разработанных греческим государствоведением теорий о трех видах государства (монархия, аристократия, демократия; соответственно искаженные формы: тирания, олигархия и охлократия — власть толпы) и приходит к выводу тому же точно, что и его греческие учителя. В 51 г. до н. э., когда Гаю Октавию Фурину было 12 лет, Цицерон опубликовал трактат «О государстве». Вот что он там пишет: «При таких обстоятельствах из трех основных типов самый превосходный, по моему мнению, — царская власть; но даже царскую власть превзойдет такое государственное устройство, которое возникнет в результате равномерного смешения трех наилучших форм государства. Желательно ведь, чтобы в государстве было бы нечто выдающееся и царственное, было бы также нечто другое, уделенное и переданное авторитету первенствующих, и были бы какие-то дела, оставленные суждению и воле толпы. Такому устройству свойственно, во-первых, некое великое равенство, долго быть лишенными которого свободные едва ли могут, затем — прочность, потому что те, упоминавшиеся ранее, легко превращаются в порочные противоположности, так что возникает из царя владыка, из аристократов — клика, из народа — беспорядочное скопище, и потому что сами эти типы часто сменяются новыми типами. Это при таком объединенном и умеренно смешанном государственном устройстве случается разве что при огромных пороках первенствующих. Да и нет причины для переворота там, где каждый прочно помещен на своем месте, и ему некуда упасть или свалиться».[Cicero, De re pub., 1, 45, 69.] И дальше: «Я считаю наилучшим образом устроенным такое государство, которое умеренно смешано из трех этих типов — монархического, аристократического и демократического — и не вызывает, наказывая, жестокости и злобы».[Ibid., 2, 23, 41.] Целиком в духе этих рассуждений Цицерона его постоянные призывы к установлению «единомыслия сословий», «согласия всех добрых людей», без чего государство становится игрушкой правящих клик и гибнет. Существует только один способ воплотить этот идеал в жизнь: «Пусть будет противопоставлен ему (Тарквинию Гордому. — И. Ш.) другой — добрый, и мудрый, и опытный в том, что приносит пользу госу-

 
23

 

дарству, как бы опекун и управитель государства; ведь так следует называть того, кто бы стал правителем и кормчим города. Такого мужа сумейте распознать; это он может советом и деяниями охранять общество».[Ibid., 2, 29, 51.] Важнейшими качествами идеального правителя Цицерон считал ученость, мудрость, справедливость, умеренность и красноречивость,[Ibid., 5, 1, 1.] его высшей целью — благо народа, а его воплощением — себя.[Cicero, In Pison.. 7.]

Повторно к этой проблеме Цицерон обратился в 44 г. до н. э. в трактате «Об обязанностях». Только что погиб Гай Юлий Цезарь; Рим переживал предельно острую политическую ситуацию; Гай Октавий Фурин делал свои первые шаги на арене большой политики. Каким будет новое государственное устройство? Кто унаследует безграничную власть Цезаря? В этих обстоятельствах Цицерон создает образ «доброго мужа» — идеального римлянина, приверженца староримских устоев и традиций, умеренного и воздержанного, носителя «добропорядочности», т. е. стремящегося к постижению истины, к справедливости и щедрости, к свободе от суетного корыстолюбия, от погони за славой, властью, должностями, наслаждениями. В плане общественном высший долг состоит в служении государству, а в конечном счете общему благу. «Но если ты взвесишь все рассудком и душою, — пишет он, — ни одна из этих связей не является для нас ни более сильной, ни более дорогой, чем те, которые связывают с государством. Дороги родители, дороги дети, но из всех все привязанности объединяет в себе одно отечество. Кто добрый усомнится умереть за него, если ему это пойдет на пользу?».[Cicero, De offic., 1, 57.] Исходя из своих общетеоретических положений, Цицерон набрасывает портрет идеального государственного деятеля: «Суровый и сильный гражданин, и в государстве достойный первенства, предаст всего себя государству и не будет стремиться ни к богатству, ни к власти, и его целиком так станет оберегать, чтобы заботиться обо всех. И он не станет возбуждать ненависть или недоброжелательство к кому-либо ложными обвинениями и вообще настолько будет привержен справедливости и добропорядочности, что, дабы это сохранить, пойдет на самые тяжелые столкновения и скорее умрет, чем отступится от того, о чем я говорил».[Ibid., 1, 86.] И далее: «Прямая обязанность магистрата — понимать, что он действует как предста-

 
24

 

витель общества и должен поддерживать его достоинство и славу, блюсти законы, определять права и помнить, что они поручены его верности. Частному человеку надлежит жить с согражданами в условиях равноправия и не быть ни униженным и подавленным, ни заносчивым, а в государственных делах желать того. что спокойно и добропорядочно. Такого человека мы обычно и считаем, и называем хорошим гражданином. Чужеземцы же и поселенцы должны заниматься только своими делами и не беспокоиться о чужих, тем более интересоваться чужим государством».[Ibid., 1, 124 — 125.]

Конечно, опыт цицероновского поколения вступал в резкое и всем очевидное противоречие с этими политическими мечтаниями. Люди помнили беспощадные преследования, конфискации, царство ужасающего террора, казни и убийства поверженных врагов, а то и просто людей, ни к чему не причастных, но имевших несчастье быть богатыми, нажить соперников и конкурентов, вызвать чью-то зависть и злобу, — помнили и со страхом ждали все новых и новых бедствий. Вот почему их так поражали небывалые и неслыханные качества — кротость и милосердие правителя;[Cicero, Marc., 1.] вот почему Цицерон снова и снова многословно прославляет милосердие, кротость, справедливость, умеренность, мудрость Цезаря, благодаря его за возвращение в Рим Гая Клавдия Марцелла, одного из самых ожесточенных его противников.[Cicero, Marc.] Нужды нет, что Цезарем двигал точный политический расчет и что Цицерон был далек от искренности в своих восхвалениях; после гибели Цезаря в трактате «Об обязанностях» он даст себе волю и охарактеризует убитого диктатора как преступника, тиранического правителя. И тот, и другой, каждый по-своему, выразили общественные настроения, характерные для эпохи потрясений и Гражданских войн.

Взгляды Саллюстия и Цицерона отражали идеи века, имевшие хождение в римских аристократических кругах. Именно их программу воплотил в жизнь Гай Октавий Фурин — будущий Император Цезарь Август.

Но возвратимся к нашему рассказу. В день мартовских ид...

 

 

На главную страницу ОглавлениеПредыдущая главаСледующая глава