На главную страницу ОглавлениеПредыдущая главаСледующая глава

 

 

  58

 

Элевсинская религия

Глава, посвященная Элевсинской религии, является естественным продолжением рассказа о сельских обычаях и праздниках,* поскольку Элевсинские мистерии представляют собою плод высочайшего расцвета греческой народной религии. Первоначально Элевсинские мистерии были праздником, отмечаемым во время осеннего сева. Это подтверждается свидетельством Плутарха,** а также их весьма близким родством с Фесмофориями. Хотя уже признано, что Элевсинские мистерии выросли из древнего земледельческого культа, попытки проникнуть в тайные обряды мистерий отодвинули этот факт на второй план. Эти обряды активно обсуждались как учеными, так и широкой публикой, выдвигалось множество гипотез, одни из которых были разумными, другие — фантастическими, но ни одну из них нельзя назвать ни верной, ни даже вероятной. Похо-


* Подробный обзор материалов и гипотез см. в моей статье «Die eleusinischen Gottheiten», Archiv fur Religions wissenschaft, XXXII (1935), 79 и cл. См. также мою работу Geschichte der gnechischen Religion, Bd. I.

** Frag. 23.

 

  59

 

же, такие вопросы навлекают на человечество вечное проклятие — ведь люди хотят познать непознаваемое. Но посвященные в эти мистерии строго хранили свой обет молчания.

Мы располагаем сведениями о некоторых предварительных обрядах, которые были не так важны, чтобы о них запрещалось рассказывать. Но что касается главных обрядов, относящихся к категории «epopteia», то они известны нам лишь в самых общих чертах. Нам известно, что там что-то говорилось, что-то делалось и что-то демонстрировалось, но что это было, мы не знаем — а это самое главное. Обряды — это не действия мистов, вопреки тому, что внушают нам современные ученые; в них самой существенной частью было созерцание мистами чего-то, что им показывали. Это повторялось снова и снова, начиная с «Гомерова гимна Деметре», и это подтверждается самим названием наивысшей степени посвящения — эпоптейя. Но что им показывали, нам не известно. Верховный жрец именовался «hierophantes», и это слово указывает на то, что его главной обязанностью было показывать какие-то святыни. Этого жреца выбирали всегда из рода Евмолпидов, происходящего от мифического предка Евмолпа, имя которого означает, что он был славен своим красивым голосом. Этот жрец, должно быть, что-то декламировал или пел, что — мы не знаем. Вероятно, его слова сопровождали то, что он показывал, и именно это, а не слова, и являлось кульминацией мистерий. Нельзя упускать из виду, что наивысшая

   
  60

 

тайна — это нечто увиденное и услышанное. Можно также добавить, что мистерии происходили ночью при свете множества факелов, и это, должно быть, еще больше усиливало впечатление.

Обет молчания, наложенный на мистов, как я уже заметил, соблюдался безупречно. Одни лишь христианские авторы, не обращавшие внимания на этот обет, сообщают некоторые сведения о центральных обрядах мистерий. Но их свидетельства вызывают серьезные сомнения. Прежде всего, что они могли знать? Располагали ли они непосредственной информацией? Были ли они сами в числе посвященных? Климент жил в Александрии, а прочие — в Азии или в Африке. Более чем вероятно, что их знания основаны лишь на слухах. Далее, насколько можно на них полагаться? Не следует забывать, что их труды носили полемический характер и имели своею целью разоблачение пороков язычества, а в полемике такого рода противники не слишком-то разборчивы в средствах. Должно быть, церковных авторов не очень волновала точность приводимых описаний обрядов, и вряд ли они проверяли, относятся ли эти обряды к Элевсинским или к каким-либо иным мистериям. Для этих авторов важно было лишь показать слушателям или читателям предосудительность этих мистерий, а так как их аудитория не знала об этом совсем ничего, то, следовательно, не могла и проверить.

   
  61

 

Основываясь на подобных небесспорных свидетельствах, современные ученые попытались выявить суть Элевсинских мистерий. В этих попытках можно выделить два основных направления. Одно из них отталкивается от мистерий поздней античности, наивысшая цель которых заключалась в том, чтобы поднять человека до божественного состояния — сделать его богом и наделить его бессмертием. Но очень сомнительно, что эта идея присутствовала в мистериях более раннего периода, когда барьер, отделяющий людей от богов, считался очевидным и непреодолимым. Современные исследователи, которые много внимания уделяют синкретическим религиям поздней античности, предполагают, что такая идея существовала раньше. Но нельзя принять такую гипотезу без достоверных свидетельств, а таких свидетельств у нас совсем нет. Проблема пола отразилась даже в религиоведении. Ученые высказали предположение, согласно которому мист получал бессмертие, становясь сыном богини посредством прикосновения к некоему сексуальному символу. Символически он как бы рождался заново от богини.* В самом деле, христианские авторы указывали на присутствие сексуальных символов в Элевсинских мистериях, и вполне возможно, что они там были, как были они и в


* A. Dieterich, Eine Mithrasliturgie (Leipzig, 1903), р. 125; A. Korte в Archiv fur Religionswissenschaft, XVIII (1915), 122 и cл.; и С. Picard в Revue de l'histoire des religions, XCV (1927), 220 и cл.

 

 
  62

 

родственных этим мистериям Фесмофориях. Но если подобные символы и фигурировали в Элевсинских мистериях, они имели лишь то значение, которое было у них в древности. Это были амулеты плодородия.

Здесь, наверное, следует коснуться спорной фразы Климента Александрийского, которую он относит к Элевсинским мистериям: «Я постился, я пил кикеон, я взял из сундука, и поработав, я положил в корзину, а из корзины в сундук».* Первые два обряда — поститься и пить кикеон — известны как практиковавшиеся на Элевсине. Но об остальных этого нельзя сказать, да и вообще, неизвестно, относятся ли они к Элевсину. Возможно, они позаимствованы из мистерий Деметры в Александрии.** В любом случае эта формула относится к предварительным обрядам для неофитов, а не к самому главному таинству — эпоптии. Эту фразу произносил неофит, чтобы показать, что он совершил предварительные обряды, необходимые для окончательного посвящения. И вот на этой неопределенной формуле и основаны упомянутые гипотезы, долженствующие прояснить суть мистерий.

Но даже если нам не дано познать самые главные ритуалы Элевсинских мистерий, мы можем


* Protrepticus, ed. 0. Stahlin (Leipzig, 1905), р. 16, П. 18—20.

** Н. G. Pringsheim, Archaologische Beitrage zur Geschichte des eleusinischen Kults (Dissertation, Bonn, 1905), p 49 и прим. 1 на с. 58.

 

 
  63

 

изучить Элевсинскую религию — представления, лежащие в основе верований посвященных в таинства мистерий. Нам известны боги мистерий, и мы кое-что знаем о том, какое впечатление производили мистерии, и о связанных с ними надеждах. Мы располагаем документом гораздо более ранним и информативным, чем прочие наши источники сведений о других греческих культах. Это «Гомеровский гимн Деметре», сочиненный в Аттике незадолго до того, как Элевсин вошел в состав Афинского государства, и не позднее конца седьмого века до Р. X. Нам известно, что основой Элевсинских мистерий был древний аграрный культ, обряды которого совершались в середине месяца Боэдромион (приблизительно, в октябре). Он был тесно связан с Фесмофориями — праздником осеннего сева, который отмечался спустя месяц при участии одних лишь женщин. Нет необходимости здесь останавливаться на этой связи, доказанной как прямыми свидетельствами, так и внутренним сходством.

По всей верятности, Элевсинский культ зародился еще в Микенскую эпоху. Не так давно в ходе раскопок под залом мистерий был обнаружен Микенский мегарон.* Сам этот зал совершенно не похож на греческие храмы, которые представляли собою дома богов. Несколько раз он


* К. Kourouniotes, «Das eleusinische Heiligtum», Archiv fur Religionswissenschaft, XXXII (1935). 52 и сл.; а также см. мою работу Gesch. der griech. Rel., I, 318, Fig. 4, и 319, Fig. 5.

 

 
  64

 

перестраивался, но всегда по старому плану. Это помещение выглядело как квадратный зал, его своды опирались на колонны, а в стенах с трех сторон были выдолблены скамьи для общего собрания мистов. Этот зал носил наименование «anaktoron» («царский дом»). Высказывалось такое предположение, что это слово — реминисценция, восходящая к тем временам, когда мистерии, действительно, совершались в доме царя.* Представители рода Евмолпидов были потомками царской династии, и этот культ всегда оставался привилегией рода, из которого выбирался верховный жрец. Первоначально Элевсинские мистерии были родовым культом, к которому глава семьи мог допустить любого, кого пожелает. Вот почему это был тайный культ и почему доступ к нему могли получить не только граждане, но и иноземцы и даже рабы.

После такого вступления можно переходить к изучению Элевсинских богов. Там было две пары богов: одна — это Деметра и Кора (или же, точнее — Матерь и Дева); другая — «Бог» и «Богиня». Обе пары изображены на рельефе, исполненном для Элевсина Лисимахидом в четвертом веке до Р. X.** (Илл. 16). Над головами богов второй пары есть надпись: «Богу и Богине». Считается, что


* Deubner, Attische Feste, p. 90.

** Ephemeris archaiologike, 1886, PI. 3; L. R. Farnell, The Cults of the Greek States (Oxford, 1896—1909), III, pi. 1; а также моя работа Gesch. der griech. Rel., 1, PI. 39, Fig. 3.

 

 
  65

 

эти «Бог» и «Богиня» были анонимны; при этом делается ссылка на то, что запрещалось называть имя человека, ставшего иерофантом. Однако этот запрет привнесен в культ в более позднем периоде, когда появилась тенденция к усилению его таинственного характера. В классическую эпоху иерофанта можно было называть по имени. Что же касается богов, то очень часто, когда не было возможности неправильного истолкования, греки называли их не личными именами, а просто «Бог» или «Богиня». Так, в Дельфах «Бог» — это Аполлон, а «Богиня» в Афинах — Афина. В Элевсине «Богом» и «Богиней» были Плутон и Персефона. В подобной сцене, изображенной на вазе, к счастью, указаны имена этих богов * (Илл. 25); Плутон изображен там со своим постоянным атрибутом — рогом изобилия. Изображены эти боги и на плохо сохранившейся дощечке из Элевсина.** К каждой из этих пар прибавлялся еще и герой, так что получалось две триады: Деметра, Кора и Триптолем; «Бог», «Богиня» и Эвбулей. Они изображены на аттическом рельефе, обнаруженном в Мондрагоне близ Синуэссы в Италии; *** но помимо них там есть еще седьмая фигура, облаченная в дионисийское одеяние — башмаки и шкуру оленя. Это Иакх — персонификация иакхического


* Farnell, Cults of the Greek States, III. PI. 8a.

** Ephemeris archaiologike, 1901, PI. 2; и моя Gesch. der griech. Rel., I, PI. 41. Fig. 1.

*** Bulletin de correspondance hellenique, LV (1931), PI. 2.

 

 
  66

 

возгласа, сопровождающего большую процессию, движущуюся из Афин в Элевсин праздновать мистерии. Веселые пирушки, радостные возгласы и свет факелов, характерные для этой процессии, были реминисценцией празднеств Диониса, а имя Иакх напоминает о втором имени Диониса — Вакх. Итак, Иакха изображали похожим на Диониса. Но он появился довольно поздно и происхождением своим обязан именно упомянутой процессии, а значит, он не древнее включения Элевсина в состав Афинского государства, то есть он был создан в начале шестого века до Р. X. Таким образом, уже не стоит вопрос о наличии дионисийских элементов в Элевсинских мистериях ранней эпохи. Но как мы убедимся, определенное взаимовлияние между Элевсинскими мистериями и культом Диониса отмечалось с конца пятого— начала четвертого века до Р. X.

Наиболее монументальный памятник Элевсинского культа — рельеф, поставленный в 97— 96 году до Р. X. Лакратеидом, жрецом «Бога», «Богини» и Эвбулея,* носит особый характер. К счастью, на нем сохранились надписи — имена основных персонажей, и, как явствует из них, на нем изображены «Бог» и Плутон. Возможно, раздвоение этого божества объясняется тем, что памятник был выполнен в сравнительно поздний


* R. Heberdey в Festschrift fur Otto Benndorf zu seinem 60. Geburtstage (Vienna, 1898), PI. 4 u pp. Ill и сл.; Farnell, Cults of the Greek States, III, PI. 2; и моя Gesch. der Griech. ReL, I, PI. 40.

 

 
  67

 

период, когда в мистериях стали избегать упоминания имен собственных. Тогда-то «Бог» и Плутон и могли стать различными персонажами. Дочь Деметры также раздвоилась, представ в виде двух богинь — Коры и Персефоны. Чтобы понять, как это могло произойти, следует обратиться к мифу о том, как Плутон похитил дочь Деметры. Это сюжет основной части «Гомерова гимна», и знаком он был всем грекам. Когда Дева играла со своими подругами на лугу, усеянном цветами, земля внезапно разверзлась, и оттуда поднялся бог преисподней в своей колеснице. Он схватил Деву и увлек ее с собою в подземное царство.

Здесь я воспользуюсь случаем и упомяну легенду, донесенную до нас более поздними источниками. Согласно ей, когда земля раскрылась, пастух Эвбулей пас поблизости своих свиней, и они тоже упали в пропасть и были поглощены землей. Это объяснительная легенда, придуманная для обоснования сакрального обычая. В определенное время года, вероятно, во время праздника обмолота, в подземные погреба бросали заколотых свиней. А во время праздника осеннего сева — Фесмофорий — их сгнившие останки извлекали, возлагали на алтарь и смешивали с зерном. Это простой древний обычай магии плодородия. Свинья была священным животным Деметры. Свиней приносили в жертву мисты накануне своего посвящения, и фигурки свиней обнаружены в святилищах Деметры в Элевсине, в Книде и в других местах. Связь Эвбулея с

   
  68

 

Элевсинскими богами показывает, что магия плодородия бытовала и в Элевсине и что Элевсинский праздник относился к периоду осеннего сева. Этот обычай представляет собой одну из связующих нитей между Фесмофориями и Элевсинскими мистериями и свидетельствует о том, что оба культа носили аграрный характер и их целью было обеспечение плодородия зерна, брошенного в землю.

Но вернемся к мифу «Гомерова гимна». В поисках дочери Мать странствовала повсюду с факелом, облаченная в черное одеяние. Придя на Элевсин, она села у «колодца дев» или, как утверждают некоторые, у «камня печали». У этого колодца Деметра повстречала дочерей царя Келея, пришедших за водой, и пошла с ними в дом этого царя. Там она села на сиденье, покрытое шкурой барана, и так сидела, горестная и молчаливая, пока Ямба своими фривольными шутками не заставила ее улыбнуться. Деметра отказалась от чаши с вином и попросила напиток из воды, смешанной с пшеничной мукой и мятой. Этот напиток и есть кикеон. Миф рассказывает нам о предварительном посвящении, как оно изображается на некоторых памятниках Римской эпохи, в том числе и на мраморной вазе, описанной графиней Лователли * (Илл. 15). На ней


* Farnell, Cults of the Greek States, III, PI. 15a; и моя Gesch. der griech. Rel., I, PI. 43, Fig. 2. Об этих и подобных им памятниках подробно рассказывает G. Е. Rizzo в Roemische Mitteilungen, XXV (1910), 89 cл.

 

 
  69

 

справа изображен юноша, готовящийся к посвящению: он приносит в жертву свинью. Далее мы видим его сидящим на шкуре барана, а рядом стоит жрица, держащая над его головой веяльную корзину. Этот аграрный атрибут фигурирует и в некоторых других мистериях, особенно в Дионисийских, хотя и не в Элевсине. Возможно, эта деталь добавилась позже, но она хорошо соответствует характеру Элевсинского культа. И наконец, мы видим мистов, играющих со змеей Деметры, за которой стоит Кора. И вновь я подчеркну, что это — лишь предварительные обряды, именно поэтому их можно было упоминать и изображать. Эти обряды и упоминает Климент в своей формуле — пост и питье кикеона.

В доме Келея Деметра нянчила Демофонта, царского сына. Чтобы сделать его бессмертным, она положила его в огонь, но напуганная мать, заметив это, помешала ей осуществить свое намерение. В основе этого эпизода лежит древний сказочный мотив, не имеющий никакого отношения к Элевсинскому культу. Он был включен в повествование для того, чтобы позволить Деметре раскрыть свою божественную природу. Царь Келей повелел воздвигнуть для нее храм, и теперь печальная Деметра сидела там. В полях не колосились хлеба, тщетно старались пахари — люди были на грани голодной смерти. Тут вынужден был вмешаться Зевс. Он повелел Плутону отпустить Кору на землю. Однако Плутон дал ей съесть гранатовое зернышко, и теперь она была навсегда привязана к подземному царству, там

   
  70

 

она должна была проводить одну треть года. Но остальные две трети она могла проводить на земле, вместе со своей матерью.

Этот последний момент очень важен. Понимание Элевсинского культа зависит от правильной интерпретации данного мифа. Тот факт, что Дева проводит две трети года на земле, а одну треть года — под землей, явно связан с жизнью растений. Деметра — богиня растительности, но не всякой. Относительно ее имени мнения филологов расходятся, так как слог «de-» может означать как «землю», так и «зерно». Решить этот вопрос помогает сам характер культа. Деметра повелевает обмолотом и осенним севом. Она Мать Зерна. Согласно Гомеру и Гесиоду, она соединилась с Иасионом на трижды вспаханном поле, стоящем под паром, и родила от него Плутоса — бога богатства. В «Гомеровом гимне» говорится, что богини пошлют его в дом того человека, который им угоден. В древности богатством считался запас зерна, которым питался человек в то время года, когда дары природы были скудны. А что касается имени Плутон, то это лишь производное от слова «ploutos»; оно означает «тот, кто обладает богатством». Повсюду в Средиземноморье зерно хранится в подземных погребах. Существует надпись, повелевающая соорудить на Элевсине такие погреба для хранения зерна, приносимого богиням.

Для обитателей северных стран, где зимой земля замерзает, покрывается снегом и льдом и где период роста и цветения растительности охва-

   
  71

 

тывает около двух третей года, вполне естественно, что Дева-Зерно находится под землей в течение четырех зимних месяцев, а в течение восьми месяцев жизни растений обитает на земле. Действительно, таково мнение большинства. Но это мнение необоснованное, поскольку оно не учитывает климатические условия Греции. Ведь в этой стране зерно сеют в октябре. Посевы всходят немедленно, они растут и цветут в то время, когда у нас царит зима, и лишь на две-три самые холодные недели января всходы замирают. Снег выпадает крайне редко и вскоре тает. В мае спелые колосья собирают, а в июне проходит обмолот. Это описание относится к Аттике. В горах, конечно, климат иной, но Элевсин находится в Аттике. Там во время нашей зимы поля зеленеют, ростки всходят и колосятся, и все же мы должны поверить, что в это время Дева-Зерно отсутствует. А в течение тех четырех месяцев, которые отделяют июньский обмолот от октябрьского весеннего сева, поля стоят голые и пустынные под палящим солнцем, и ни единого зеленого колоска на них нет. Нам предлагают верить, будто в этот период Дева-Зерно находится на земле. Но ведь это явно не так.*

Однако мы можем достичь правильного понимания мифа о похищении Девы-Зерна, которое


* Это мнение оспаривает К. Kourouniotes в Deltion archaiologikon, XV (1934—35), I и cл., но я не нахожу его доводы убедительными. Он не учитывает то обстоятельство, что Деметра была не богиней растительности в целом, а богиней злаков.

 

 
  72

 

согласуется с климатическими условиями Греции. В июне колосья обмолачивают, и зерно — богатство человека, хранится в подземных погребах. В Сицилии во время обмолота отмечался праздник, носивший наименование Схождение Коры («Katagoge Kores»). Внизу, в подземных погребах Дева-Зерно находится в царстве Плутона — бога богатства. Через четыре месяца, когда подходит время осеннего сева, погреба открывают и достают зерно. Это уже «anodos», то есть Восхождение Девы-Зерна; как раз в честь этого события и совершались Элевсинские мистерии. Семена — зерна старого урожая, которые скоро прорастут и дадут новые всходы, сеяли в землю. Так Дева-Зерно соединялась с Матерью-Зерном — старое зерно встречалось с новым.

Теперь мы можем понять, почему Плутон — бог богатства, стал богом подземного мира. Его владения были под землей, в погребах, где хранилось зерно. В древности зерно часто хранили в больших кувшинах, зарытых в землю. Такие кувшины нередко использовались и для погребения. По-видимому, миф о похищении богини растительности является еще догреческим. То же самое относится и к имени Персефоны, которое встречается в самых разных формах: Ферсефасса и Перифона. Боги, обитавшие под землей, в сознании людей неизбежно отождествлялись с властителями подземного мира — с царем и царицей мрачного Гадеса. Дева-Зерно представала в виде мрачной Персефоны, как называет ее Гомер. Эти ее два облика так часто меняются, что, по мень-

   

 

 

  73

 

шей мере, не удивительно, что в Элевсине она, с одной стороны — Кора, дочь Деметры, а с другой стороны — Персефона, жена Плутона. Вероятно, здесь в одном персонаже соединились две древние богини — догреческая царица преисподней и греческая Дева-Зерно. Эти два ее обличья, относящиеся одно к смерти, другое к жизни, были для мистерий рогом изобилия. Прорастание нового колоска — это символ вечной жизни.

Однако был еще один праздник Восхождения Девы-Зерна — вскоре после извлечения семян зерновых из подземных хранилищ. Его изображения сохранились на росписях некоторых ваз; * самое интересное из них — изображение на чаше для смешивания вина из Дрезденского музея (Илл. 17). На нем мы видим Ферефатту, которая уже до колен вышла из земли. Ей помогает Гермес, а духи природы, изображенные в виде трех сатиров, пляшут вокруг нее.** Смысл восхождения Девы-Зерна поясняется другими изображениями на вазах, которые сначала кажутся загадочными. Например, возникающая из-под земли большая женская голова, которую сатиры колотят боль-


* Перечень и обзор этих ваз см. в приложении к моей статье «Die eleusinischen Gottheiten», pp. 131 и cл., см. прим. 1 к этой главе.

** ArchaologischerAnzeiger, 1892, р. 166; J. E. Harrison, Prolegomena to the Study of Greek Religion, 3d. ed. (Cambridge, 1922), p. 277, Fig. 67; Farnell, Cults of the Greek States, III, PI. 6b; и моя Gesch. der griech. Rel., I, PI. 39, Fig. 1.

 

 
  74

 

шими молотками * (Илл. 18). Объяснение не вызывает сомнений. Этот большой деревянный молот — обычный предмет сельской утвари; он применялся для дробления комьев земли и размягчения поверхности земли, которая после того, как посевы запахивали, становилась очень твердой. Этот процесс начинался, как только появлялись всходы, но когда еще можно было ходить по полям, не причиняя им вреда. Это прорастание новых колосьев и соответствовало второму восхождению Девы-Зерна.

Суть мифа в воссоединении Матери и Девы. Судя по характеру праздника, это же было и основой Элевсинских мистерий — праздника Восхождения Девы-Зерна во время осеннего сева. Древний аграрный миф поднялся в сферу человеческих взаимоотношений. Горе и печаль обездоленной матери, ее отчаянные поиски затрагивают глубочайшие человеческие чувства. Деметра по праву может быть названа «mater dolorosa» греческой религии. В противовес этой горькой печали, воссоединение матери с дочерью вызывает бурную радость, ликование. Сердца мистов наполнялись сильными эмоциями. Мистерии не носили мрачного оттенка; они дарили людям радость и веселье. Их основной темой было не похищение и разъединение, а воссоединение. Это воссоединение изображено на знаменитой Ниннионской табличке конца пятого века до Р. X.,


* Harrison, Prolegomena, p. 279, Fig. 69; и моя Gesch. der gnech. Rel., I, PI. 39, Fig. 2.

 

 
  75

 

обнаруженной в сакральном месте в Элевсине * (Илл. 21). В нижней части Деметра изображена сидящей напротив пустующего трона — Кора отсутствует. К Деметре подходит Иакх, предводитель великой Элевсинской процессии, и двое мистов. В верхней части мы снова видим сидящую Деметру, к которой приближается величественная женщина с факелами; за ней следуют мисты: женщина с керносом (сосудом, используемым во время мистерий) на голове, юноша и мужчина. Это и есть Кора, возвращающаяся к своей матери. Конечно, это нельзя считать непосредственным изображением фрагмента мистерий, которые запрещалось осквернять не только словесной, но и изобразительной передачей. Это сцена, изображающая эпизод из мифа, но в ней есть определенные черты, позаимствованные из процессии мистерий. Нам не известно, разыгрывалось ли во время мистерий воссоединение матери с дочерью, но это явно было у всех на уме. Возможно, это каким-либо образом разыгрывалось, а может быть — представало лишь в виде символов. Один христианский автор пишет, что наивысшая мистерия Элевсинских «epopteia» состояла в том, что участники в полном молчании созерцали сжатый колосок.** Быть может, это утверждение достовернее прочих, так как оно точно соответствует про-


* Ephemeris archaiologike, 1901, PI. I; Farnell, Cults of the Greek States, III. PI. 16; и моя Gesch. der griech. Rel.. I, PI. 41, Fig. 2.

** Hyppolytus, Refutatio haereseon, V, 8, 39.

 

 
  76

 

стому аграрному характеру древнего Элевсинского культа. В этой связи часто упоминается изображение на Апулийской надгробной вазе, на котором можно видеть пять колосков в сакеллуме, выписанных очень тщательно * (Илл. 20). Конечно, оно не имеет ничего общего с Элевсинскими мистериями, а лишь является выражением той же веры в сакральную природу колоска, символа вечной жизни. Новые всходы были целью этих обрядов осеннего сева, именно на них возлагали свои надежды участники. И вот этот колосок — в руках иерофанта. Люди могли видеть его и верить, что их надежды сбудутся, точнее — уже сбылись. Вот и она — та, которая так долго отсутствовала и которую напрасно искали, — Дева-Зерно, воссоединенная с Матерью-Зерном. Итак, если эта информация достоверна, можно назвать колосок зерна Девой-Зерном.

Древний аграрный культ мог нести и другие идеи морального характера. Мы уже знаем, что к паре, состоящей из двух богинь, был прибавлен Триптолем. Но сначала это было не так. «Гомеров гимн» упоминает его лишь как одного из представителей Элевсинской знати. Мы можем проследить процесс его возвышения к статусу героя. Этим возвышением он был обязан своему имени,


* Р. Wolters, «Die goldenen Ahren», Festschrift fur James Loeb zum sechzigsten Geburtstag gewidmet (Munchen, 1930), p. 124, Fig. 14; Farnell, Cults of the Greek States, III, PI. 3b; и моя Gesch. der griech. Rel., I, PI. 42. Fig. 3.

 

 
  77

 

которое может означать «трижды воюющий», но которое понималось как «трижды пашущий». И вот он стал героем трижды вспаханного поля, иногда его изображали с плугом в руке * (Илл. 23). Павсаний упоминает о святилище Триптолема на священном Рарийском поле близ Элевсина — колыбели земледелия, места, где были посеяны первые зерна. В конце шестого века до Р. X. изображения Триптолема начинают появляться на чернофигурных вазах; он предстает в образе бородатого героя ** (Илл. 19). На ранних краснофигурных вазах его изображение встречается особенно часто. Мы видим его сидящим на крылатой колеснице, запряженной змеями, либо стоящим между двумя богинями, которые предлагают ему прощальную чашу, отправляя его учить людей земледелию *** (Илл. 23). Но и тут, несмотря на присутствие богинь, центральной фигурой остается Триптолем.

Значение этой сцены проясняется, когда мы читаем похвалы Афинам как колыбели цивили-


* Athenische Mitteilungen, XXIV (1899), PI. 7; Harrison. Prolegomena, p. 273, Fig. 65.

** W. H. Roscher, Ausfuhrliches Lexikon der griechischen und romischen Mythologie (Leipzig, 1884—1937), Bd. V, col. 1127, Fig. I.

*** Лучшим примером является скифос Гиерона. Он воспроизводится довольно часто. См. A. Furtwangler and К. Reichhold, Griechische Vasenmalerei (Munchen, 1900— 1932), PI. 161; Farnell, Cults of the Greek States, III, PI. 13; и моя Gesch. der griech. Rel., I, PI. 43, Fig. 1 (часть).

 

 
  78

 

зации. В своем «Панегирике» Исократ рассуждает о двух величайших дарах, полученных афинянами от Деметры. Это зерно, которое является причиной того, что люди живут не как дикие звери, и мистерии, в которых они черпают свои величайшие надежды. Нечто подобное говорил «дадух» Каллий на мирных переговорах в Спарте в 372 году до Р. X. Эта похвала Афинам древнее декрета 418 года до Р. X., в котором афиняне призывают всех греков приносить десятину Элевсинским богиням, следуя древнему обычаю и Дельфийскому оракулу.* Уже в это время Элевсин был признанной колыбелью земледелия.

Упомянутые изображения на вазах демонстрируют, как высоко ценились плоды земледелия в конце шестого—начале пятого века до Р. X. Это, конечно, относилось не только к злаковым культурам как к таковым, но, скорее, к нравственным и общественным процессам, вызванным земледелием. Мне хотелось бы здесь привести одну параллель — подвиги Тесея, национального героя Афин. Они тоже очень часто изображались на вазах в это же время. Считается, что в лице Тесея афиняне создали себе местный аналог Геракла, но необходимо указать на существенное различие между Тесеем и Гераклом. Подвиги Геракла — это обычные деяния древнего мифичес-


* Isocrates, Panegyricus, 28; Xenophon, Hellenica, VI, 3, 6; текст декрета см. W. Dittenberger, Sylloge inscriptionum Graecarum, 3d ed. (Leipzig, 1915—24), vol. I, № 83.

 

 
  79

 

кого героя, Тесей же побеждает разбойников и грабителей, противостоящих цивилизации и опасных для нее. Тесей — страж мирной цивилизованной жизни, основой которой является земледелие. Крестьяне любили мир. Войны для них — это сожженные поля и вырубленные сады. Гесиод пишет, что закон диких зверей в том, чтобы поедать друг друга, людям же Зевс дал справедливость. Гесиод проповедует труд, дающий человеку пропитание, и справедливость, которая гарантирует человеку возможность пользоваться плодами своего труда. Гесиод отступил от воинственных идеалов героев Гомера и взял на вооружение новый идеал, противоречащий старому — идеал мира и справедливости, основанных на земледелии. Ему соответствует такой герой, как Элевсинский Триптолем. Этот коренной переворот в нравственных представлениях заслуживает адекватной оценки. Я бы даже мог сказать, что Элевсинский культ основывается именно на той идее, что земледелие есть источник цивилизованной мирной жизни, подобающей человеку. Об этом пишет Аристофан в комедии «Лягушки».* Мисты поют: «Солнце и свет радости существуют лишь для нас, посвященных, живущих праведной жизнью и справедливых по отношению к чужестранцам и частным лицам». Для того, чтобы рассчитывать на лучшую долю в мире ином (к чему и стремились мисты), необходимо было пройти посвящение; но здесь к


* Ranae, vss. 454 и cл.

 

 
  80

 

этому добавляется еще одно требование — праведность, но не в общем, а «по отношению к чужестранцам и частным лицам». В числе этих частных лиц были и рабы. К Элевсинским мистериям допускались и рабы, и чужестранцы, если они говорили по-гречески. Эти две категории в древности гражданских прав не имели. В мистериях же это традиционное ограничение преступалось. Мистерии не могли дать рабам законных прав, но они требовали от мистов праведной жизни, что предполагало не просто исполнение закона, но даже больше. Действительно, это была попытка преступить традиционные барьеры между отдельными городами-государствами и осознать человечество как великое братство. Такие нравственные идеалы, сформированные условиями земледельческой жизни в древней Аттике, и были развиты в Элевсинском культе.

Но это еще не все, что сулили посвященному Элевсинские мистерии. В «Гомеровом гимне» говорится: «Счастлив, кто это видел. Не прошедший посвящения не удостоится такой участи после смерти, в мрачной тьме».* Та же мысль, но более сильно, выражена и у Софокла. Он пишет, что видевший мистерии трижды счастлив, когда сходит в загробный мир, ибо только для таких — жизнь, а для прочих все зло.** В Аристофановых «Лягушках» хор мистов звучит в сцене, проис-


* Homeric Hymn to Demeter, vss. 480 и cл. Frag. 753. in A. Nauk, Tragicorum. Graecorum fragmenta, 2d ed. (Leipzig, 1889).

 

 
  81

 

ходящей в подземном мире. Я уже процитировал эти слова. Мисты танцуют и пируют на лугу, усеянном цветами. Эта вера в то, что их посмертная участь будет более счастливой, занимала умы посвященных. У нее были древние корни — общераспространенная идея о том, что посмертная жизнь есть повторение земной. Это представление отражено, например, в одиннадцатой книге «Одиссеи», где описано путешествие Одиссея в загробный мир. Дело в том, что мисты верили, что в подземном царстве они продолжат празднование мистерий, как это изображают Аристофан и Еврипид.* Поскольку мистерии были самым великим из известных им событий, то такое представление о будущей жизни являлось полной противоположностью темному и мрачному Аиду, в который верили греки.

Итак, это очень простая идея, но, видимо, она соответствовала чаяниям множества людей. Но стоит задуматься над тем, не порождали ли Элевсинские мистерии более сложного представления о жизни и смерти. Возможно, так оно и было. Примечательны строки Пиндара, гласящие: «Счастлив тот, кто, видев это, сходит в подземный мир; ему ведом и конец жизни, и ее богоданное начало».** Нам не известно, был ли Пиндар в числе посвященных, но мы предположим, что эти слова действительно относятся к Элевсинским


* Euripides, Hercules furens, vs. 613.

** Frag. 137, в Т. Bergk, Poetae lyrici Graeci, 4th ed. (Leipzig, 1878—1882).

 

 
  82

 

верованиям и попробуем истолковать их. Что есть начало жизни? Если мы вспомним, что мистерии были праздником осеннего сева — восхождения Девы-Зерна, то в нашей памяти сразу возникнут слова Евангелия от Иоанна: «Если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода».* Известно, что афиняне сеяли зерна на могилах, а умерших называли «demetreioi».** В своем хорошо известном гимне христианский поэт Пруденций воспользовался тем же простым примером, говоря о воскресении человека. Однако мы не имеем права утверждать, что эта идея существовала и в ту эпоху, когда еще не было личностного самосознания и когда личность воспринималась лишь как звено в цепи поколений. У людей этой эпохи не было потребности верить в личное бессмертие, они верили в вечность жизни, осуществляющуюся через смену поколений, вырастающих одно из другого. И для такого верования не найти было более ясного выражения, чем прорастание нового колоса из старого зерна, брошенного в землю. Это второе восхождение Девы-Зерна, знакомое людям той эпохи по их повседневным трудам и являющееся непосредственным результатом осеннего сева, к которому и были приурочены Элевсинские мистерии.


* Евангелие от Иоанна, 12:24.

** Cicero, De legibus, II, 63, из Деметрия Фалернского; Plutarch, De facie in orbe lunae, p. 943b.

 

 
  83

 

Существует еще один памятник искусства, на котором изображены проводы Триптолема — это знаменитый Элевсинский рельеф (Фронтиспис). Он лучше прочих отражает высокий артистизм и глубокое религиозное чувство Фидия. На нем Триптолем, еще совсем мальчик, стоит между двумя богинями. Этот рельеф был выполнен около 440 года до Р. X. На позднейших памятниках Триптолем изображается тоже довольно часто, но лишь в качестве участника пира Элевсинских богов. Он уже не является центральной фигурой. К Элевсинским богам добавляются другие: покровительница города Афин — Афина, Дионис, который в ту эпоху был определенным образом связан с Элевсином, герои — Геракл и Диоскуры. Эти герои, первые из посвященных чужестранцев, напоминают о панэллинских мечтах Элевсинских мистерий. Такие изображения явно порождены интересом к Элевсинским мистериям, однако, в отличие от Ниннионской таблички, они не выражают никаких особых представлений.

Более интересны некоторые другие росписи на вазах, поскольку они содержат в себе новшества. В числе Элевсинских богов появляется дитя. Наиболее примечательна роспись гидрии, обнаруженной на Родосе * (Илл. 24). На ней мы видим женщину, выросшую из-под земли уже по грудь. В руках у нее рог изобилия, а на нем


* Она часто воспроизводится. См. Harrison, Prolegomena, р. 525, Fig. 151; и мою Gesch. der griech. Rel., I. PI. 44, Fig. I.

 

 
  84

 

сидит дитя. Дитя простирает руки к богине со скипетром (вероятно, Деметре), с другой стороны его — Кора с двумя факелами, а под ней Триптолем. На пелике из Керчи изображена поднимающаяся из-под земли женщина, она передает ребенка Гермесу, рядом с которым стоит Афина.* Слева — Деметра и Кора, а справа — «Бог» и «Богиня», то есть Плутон и Персефона. На другой стороне, как и на вазе из Тюбингенской коллекции, ребенок немного старше. Он стоит рядом с Деметрой и держит рог изобилия.**

Из этих росписей явствует, что рождение ребенка происходит в окрестностях Элевсина. Этот тип изображений хорошо известен по сценам рождения Эрихтония, однако данный афинский герой никак не связан с Элевсином. Рог изобилия, который держит ребенок или на котором он сидит, как на гидрии с Родоса, наводит нас на верный след. Этот рог изобилия — атрибут бога богатства, Плутона. Идеал, воплощенный в этом боге, был очень популярен в ту эпоху, к которой относятся упомянутые вазы. Наиболее известный


* Она замечательно воспроизведена в Furtwangler and Reichhold, Griechische Vasenmalerei, PI. 70. См. также, Farnell, Cults of the Greek States, III, PI. 21a (сторона с Гермесом); и мою Gesch. der griech. Rel., I, PI. 46.

** С. Watzinger, Griechische Vasen in Tubingen (Reutlingen, 1924), PI. 40; и моя Gesch. der griech. Rel., I, PI. 45, Fig. I. К сожалению, эта ваза оставлена без внимания в моей статье, «Die eleusinischen Gottheiten», см. прим. 1 к этой главе. По поводу ее интерпретации см. мою Gesch. der griech. Rel., I, 295, прим. 4.

 

 
  85

 

пример — созданная в 372 году до Р. X. группа Кефисодота, где богиня мира несет на руках младенца Плутоса. В этой группе отражены чаяния людей, живших в Афинах в те смутные времена.

Прежде мы слышали о Плутоне как о взрослом божестве, изображали его иногда и седовласым старцем.* Однако я уже упоминал о мифе, согласно которому Деметра зачала Плутоса, соединившись с Иасионом на трижды вспаханном поле. Можно найти изображения, показывающие Плутоса на всех ступенях жизни, что соответствует циклу вегетации. Итак, несомненно, что дитя, появляющееся на упомянутых вазах, — это и есть Плутос. Помимо этих росписей на вазах у нас нет никаких сведений о Плутосе — младенце на Элевсине. Объясняется это очень просто. Рядом с дочерью Деметры — Корой, занимавшей наиболее важное место, не было места для сына Деметры. Он никак не соответствовал идеям, выраженным в Элевсинском мифе. А новое появление Плутоса в четвертом веке до Р. X. — это своего рода атавизм, вызванный стремлениями людей той эпохи к миру и достатку. Кефисодот назвал мать «Мир». Что касается росписей на вазах, вероятно, их авторы называли ее Гея («земля»), из которой вырастает колос. Плутос появился лишь на короткий период и исчез так


* На Ноланской гидрии; см. British Museum, Corpus vasorum antiquorum (London, 1925), Fasc. 6, PI. 84, Figs. 2a-c. О Плутоне см. Farnell, Cults of Greek States, III, PI. 32a.

 

 
  86

 

же внезапно, как и возник; но сам факт его появления доказывает, что новые идеи могли найти отклик в умах людей, посвященных в Элевсинские мистерии.

В то же самое время на Элевсин проникли и Дионисийские элементы. Одна из связующих нитей — это, безусловно, Иакх, сходство которого с Дионисом-Вакхом мы уже отметили. Но были и внутренние связи, поскольку культ Диониса в одном из своих аспектов имеет отношение к циклу вегетации. В Дельфах Диониса изображали в виде младенца, лежащего в веяльной корзине и пробуждаемого менадами. Согласно Фюртвенглеру, дитя, вручаемое Гермесу на пелике из Керчи, завернуто в шкуру оленя и увенчано плющом, а на вазе из коллекции Хоупа мы видим Диониса вырастающим из земли, подобно Деве-Зерну.* Далее, мы видели, что на некоторых поздних Элевсинских вазах Дионис изображен среди Элевсинских богов. Это предвестие срастания разных мистических культов, которое стало обычным явлением в более позднюю эпоху. Следы такого синкретизма прослеживаются и в Римской эпохе, которой мы сейчас не будем касаться.

Обряды Элевсинских мистерий тщательно сохранялись от самой седой древности, хотя и они, конечно, могли слегка видоизменяться с течением времени. Особого Элевсинского учения не существовало, а были лишь некоторые простые


* Е. М. W. Tillyard, The Hope Vases (Cambridge, 1923), No. 163, PI. 26, и pp. 97 и cл.

 

 
  87

 

основополагающие представления о жизни и смерти, символически выраженные в образе нового колоска, прорастающего из старого зерна. И каждое поколение могло интерпретировать их в соответствии со своими настроениями. Именно этим объясняется такая устойчивость этого наиболее почитаемого культа Древней Греции. Его сила была в отсутствии догматов и в тесной связи с глубочайшими чаяниями человеческой души.

Итак, оказывается, что на основе древнего аграрного культа могла вырасти надежда на бессмертие и вера в вечную жизнь — но не личности, а вырастающих одно из другого поколений. На той же самой основе сформировалась и нравственность, определяемая идеалами мира и доброй воли и стремившаяся осознать человечество как великое братство, невзирая на сословие и гражданское состояние. Такие верования, устремления и моральные нормы были характерны для конца архаической эпохи. Во времена наивысшего расцвета ремесленных и торговых Афин их обитатели утратили понимание древней основы человеческой цивилизации — земледелия, и в конце пятого века до Р. X. личность уже освободилась от древних родовых и традиционных ограничений. Основания, на которых вырос идеализм Элевсинского культа и морали, были разрушены. Человеку уже не достаточно было вечной жизни, осуществляемой в смене поколений, ему хотелось личного бессмертия. В счастливой жизни в подземном царстве Элевсинские мистерии обещали ему даже это. И если человек этой

   
  88

 

эпохи проходил посвящение в Элевсинские мистерии, то делал он это потому, что надеялся на более счастливую жизнь в мире ином и считал важным для себя участие в мистериях. Земледельческий герой стал всего лишь сопутствующим персонажем на пиру Элевсинских богов. К их числу прибавился Дионис, и вновь возникло дитя, приносящее богатство. Однако участие в обрядах мистерий все еще оставалось религиозным переживанием, способным приносить человеку счастье и помогать ему в жизни. Ведь этот культ был укоренен в глубинных чувствах человека и обращен к его сердцу, хотя язык его и менялся с течением веков.

   

 

 

На главную страницу ОглавлениеПредыдущая главаСледующая глава