На главную страницу | Оглавление | Предыдущая глава | Следующая глава

 

 

278

 

Глава VII. Римская империя в I—II вв. н. э.

ГОСУДАРСТВО И ОБЩЕСТВО

После смерти Августа в 14 г. н.э. сенат обратился к его пасынку Тиберию Клавдию Нерону с просьбой занять опустевшее место принцепса. Поначалу новый властитель действовал во всем в согласии с сенатом, права которого расширились после того, как избирательные комиции были ликвидированы и выбор должностных лиц был предоставлен сенаторам. С другой стороны, новое истолкование старого республиканского закона «де майестате» — об умалении авторитета позволяло отныне привлекать к уголовной ответственности за оскорбление и памяти Августа, и самого Тиберия. Это дало в руки принцепса грозное оружие, которым Тиберий и не преминул воспользоваться, жестоко подавив заговор Луция Элия Сеяна, могущественного начальника преторианской гвардии. Начав, таким образом, с соглашения с сенаторами, Тиберий перешел позднее к репрессиям и конфискациям имущества. История эта повторилась и с его преемниками — Калигулой, Клавдием и Нероном. Каждого из них сенат приветствовал поначалу как избавите-

 
279

 

ля от тирании и жестокого произвола его предшественника. Каждый из них начинал с амнистии, отменяя многие распоряжения предыдущего правителя. Но через некоторое время и их принципат бывал отмечен кровавыми расправами с политическими противниками, что нередко кончалось насильственной смертью самого принцепса: Калигула был убит преторианским трибуном Кассием Хереей, а Нерон покончил с собой во время мятежа преторианцев.

Противоборство сената и принцепса отражало постепенный процесс вытеснения старого римского нобилитета аристократией имперской, пополнявшейся за счет муниципальной, а затем и провинциальной знати и обязанной своим возвышением милости императора и службе в армии или в небывало разросшемся государственном аппарате. С упадком политического влияния традиционной сенаторски-всаднической элиты возрастало значение преторианских когорт и их начальников — префектов. Если Тиберия призвал к власти сенат, то 33 года спустя его племянника Клавдия провозгласили императором преторианцы, каждый из которых получил за это по 15 тыс. сестерциев. Роль сената все больше сводилась к простому утверждению решений, принятых личной стражей правителя.

Вскоре о своих политических правах заявила и армия. Кровавая гражданская война 68—69 гг. н. э., в ходе которой пасынок Клавдия Тиберий Клавдий Нерон лишился вместе с властью и жизни, испанские и галльские легионы провозгласили императором Сервия Сульпиция Гальбу, германские легионы — Авла Вителлия, а легионы, стоявшие в Иудее и Сирии, — Тита Флавия Веспасиана, показала, по словам историка Тацита, что «императором можно стать не только в Риме, но и где-нибудь в другом месте». Чтобы захватить верховную власть в огромной империи, достаточно было обеспечить себе поддержку крупных воинских сил, расправиться с другими претендентами и, заняв Рим, завершить дело необходимыми формальными процедурами. Победителем из гражданской войны вышел с помощью своей армии Веспасиан, положив начало династии Флавиев. Его правление, как и эпоха его сына Тита, было настоящим облегчением для Рима и провинций, измученных произволом и жестокостями прежних принцепсов из династии Юлиев-Клавдиев. Государственная казна, опустошенная Калигулой и Нероном, вновь быстро стала наполняться благодаря бережливости и расчетливости первых Флавиев. Между сенатом, в состав которого было включено немало представителей провинциальной знати, и принцепсом царило согласие.

Период относительного спокойствия и примирения был прерван новой волной политического террора, развязанного младшим сыном и преемником Тита Домицианом. Стремясь к абсолютной власти, заставляя называть себя богом и государем, он в то же время организовал целую систему доносительства и репрессий. В 96 г. н. э. его постигла та же смерть, что и других тиранических правителей в римской истории: он был убит заговорщиками,

После этого около ста лет Римом правили императоры, которых

 
280

 

тогдашняя римская историография, отражая точку зрения сенаторской знати, называет «хорошими». Они действовали, как правило, в согласии с сенатом, заботились о благосостоянии провинций, вели успешные внешние войны, защищая рубежи империи от соседних «варваров», а также чтили старые римские традиции и обычаи и покровительствовали наукам и искусствам. Особенно прославились император-воин Марк Ульпий Траян, первый властитель Рима, родившийся за пределами Италии, покровитель Плиния Младшего, и Марк Аврелий Антонин, император-философ, «мудрец на троне». Но с приходом к кормилу государства сына Марка Аврелия, императора Коммода, эпоха «добрых цезарей» завершилась. Вновь стали правилом пренебрежение интересами сенаторской знати, фаворитизм, произвол и распущенность. Подобно Домициану, Коммод требовал для себя божеских почестей и, подобно Домициану, был убит заговорщиками.

Внешняя политика империи в эти столетия оставалась скорее оборонительной. Хотя территория Римского государства несколько расширилась: римской провинцией стала Британия, появились новые провинции в Африке и на Балканах, однако трудности с поддержанием на неизменно высоком уровне численного состава армии и частые мятежи в уже завоеванных провинциях препятствовали проведению активной захватнической политики. Особенно грозными были неоднократные восстания в Галлии и Иудее. Кроме того, усиление даков на Нижнем Дунае, германских племен на севере и парфян на востоке вынуждало наряду с отдельными наступательными операциями, дававшими лишь кратковременный эффект, укреплять оборонительную систему на границах империи. При императорах Траяне, Адриане и Марке Аврелии сложились целые оборонительные рубежи, линии крепостей. Со времен Адриана на службу в легионы принимали даже жителей провинций, независимо от того, имели ли они римское гражданство.

Туда, куда не добрались римские воины, все чаще прибывали римские купцы. Десятки тысяч римских монет найдено на обширных пространствах от Рейна до Даугавы и от Дуная до острова Готланд. Во множестве погребений того времени в Центральной, Северной и Восточной Европе обнаружены предметы, привезенные из Римской империи: зеркала и гребни, великолепные стеклянные и серебряные чаши и блюда, иногда позолоченные, а также бронзовые котелки и статуэтки. Привозили римские купцы с берегов Балтики янтарь, с Северного моря олово, из Африки слоновую кость, рог носорога, панцири черепах, пальмовое масло, фимиам и другие благовония, наконец рабов; везли же на африканские рынки оружие, некоторые металлические предметы, стеклянную посуду, а иногда также вино и пшеницу. Через порты Восточной Африки вели торговлю с далекими народами Индийского океана: за тонкие, узорчатые ткани, стеклянную посуду, топазы, золотые и серебряные столовые сервизы, медь и олово, италийские вина выменивали пряности, краски, сапфиры и бриллианты. С Китаем торговых связей долго не было, и только во второй половине

 
281

 

II в., как свидетельствуют китайские источники, в Китай прибыли послы из Рима и между двумя обширными и могучими державами были установлены первые контакты.

На протяжении I—II вв. н. э. материальные основы власти принцепсов усиливались. Рост числа провинций, большинство которых, как считалось, находилось под непосредственным управлением императора и лишь немногие оставались «сенатскими», значительно обогатил императорский фиск. Не менее важны были конфискации имущества политических противников, заговорщиков, оппозиционеров. Отнимая у них поместья, принцепсы скоро превратились в крупнейших землевладельцев империи: принадлежавшие им земли, управляемые специально назначенными чиновниками» находились почти во всех провинциях, особенно в Египте, где император рассматривался как преемник фараонов и царей из династии Птолемеев. По мере того как власть все больше сосредоточивалась в руках принцепса, рос и подчиненный ему аппарат управления. Своим доверенным лицам из числа вольноотпущенников император поручал готовить проекты распоряжений, рассматривать поступавшие к нему. письма, доносы, жалобы. Только со времен Адриана эти обязанности стали исполнять помимо императорских вольноотпущенников также всадники. Понятно, что все назначения в армии делал лично император, которому, легионы приносили присягу на верность.

Важные политические решения правитель принимал вместе с советниками, в число которых входили прежде всего личные друзья императора. При Адриане совет превратился в официальное учреждение, а его членам начали выплачивать жалованье. К концу II в. слово «амикус» — «друг» стало до некоторой степени официальным титулом. «Друзья»-советники являлись к принцепсу рано утром и проводили почти все время с ним, участвуя и в его пирах, и в походах. Поцелуй, которым одарял их властитель, был знаком их привилегированного положения.

Напротив, исключение из числа «друзей» означало опалу и грозило бедой. Так, Децим Юний Силан, удаленный от двора Августа за связь с его внучкой Юлией, понял это как приказ вообще покинуть Рим и отправиться в изгнание. Хуже пришлось Петронию Арбитру, автору знаменитого романа «Сатирикон», и философу и трагедиографу Луцию Аннею Сенеке, которые при Нероне сначала пользовались полным расположением принцепса, входили в круг его приближенных, но впоследствии вынуждены были покончить жизнь самоубийством.

Подбор «друзей» определялся характером императора, подобно тому как стиль его жизни во многом влиял на стиль жизни высших слоев общества. Об этом хорошо говорит Гай Плиний Младший в «Панегирике императору Траяну»: «Мы легко поддаемся, в какую бы сторону нас ни вел принцепс, и даже, я бы сказал, мы во всем следуем за ним. Мы стремимся быть дороги именно ему, стремимся заслужить одобрение именно с его стороны, на что напрасно бы рассчитывали люди другого склада и, следовательно,

 
282

 

оказывая ему такое послушание, мы приходим к тому, что почта все живем согласно нравам одного». При Калигуле и Нероне сенаторские и всаднические семьи старались жить на широкую ногу, пышно и расточительно. При скуповатом же Веспасиане они резко ограничили свои расходы, приучаясь жить бережливо. Склонность Нерона к декламации и музыке нашла отклик у множества подражателей из аристократических родов. О литературных и философских интересах Адриана свидетельствовало большое количество философов, риторов, филологов, музыкантов в его ближайшем окружении.

С утратой сенатом былых политических позиций изменился и его состав. Многие знатные семьи, игравшие видную роль в эпоху республики, стали жертвами гражданских войн и проскрипций, другие обеднели и в силу введенного Августом высокого имущественного ценза для сенаторов уже не могли быть представлены в сенате. Место их еще в первые годы принципата заняли возведенные в сенаторское достоинство всадники, причем не только уроженцы Рима, но и выходцы из муниципиев. В середине I в. н. э. были уже сенаторские семьи, происходившие от вольноотпущенников, например семья Вителлиев. При Клавдии доступ в сенат был открыт для романизированной аристократии галльского племени эквов, а Веспасиан, потомок простых центурионов и сборщиков налогов, уроженец небольшого города Реате, ввел в сенат, по словам Тацита, «новых людей из муниципиев, колоний и даже провинций и опирался на них». К концу I в. н. э. было уже немало сенаторов галльского происхождения, а в начале следующего столетия среди высших должностных лиц, позднее пополнявших сенат, встречались выходцы из Африки, из Малой Азии, множество греков. Представителей старого римского нобилитета в сенате почти не стало, и вместе с ними исчезали и оппозиционные настроения в сенаторской среде, столь гррзные в эпоху правления Юлиев-Клавдиев. Уже при Флавиях сенаторская оппозиция заметно ослабла, а в начале II в. традиционные староримские общественные и политические идеалы вполне уживались в сознании высших слоев общества с монархическими идеями, как показывает хотя бы «Панегирик императору Траяну» Плиния Младшего.

Другой опорой власти принцепсов были всадники, социальный состав которых также претерпел изменения. Новые всадники были выходцами из италийских муниципиев и даже из провинций, пополнялись ряды всадников и за счет чем-либо отличившихся войсковых командиров, попавших в милость к императору или к его фаворитам-вольноотпущенникам. Не раз бывало, что дорогу во всадническое сословие человеку открывали его заслуги на поприще литературы или науки. Верхушку всадничества образовывала, как и прежде, разбогатевшая финансовая аристократия, средний слой — чиновники, выдвинувшиеся на государственной службе. За всадниками были закреплены должности прокураторов, управлявших поместьями принцепса в провинциях, префекта преторианской гвардии, префекта стражей, несших полицейскую службу»

 
283

 

префекта Египта и др., а при Адриане, как уже говорилось, всадников стали допускать и в личную канцелярию принцепса, где до этого всем заведовали императорские вольноотпущенники.

Хотя Август установил определенный имущественный ценз для всаднического сословия, воля императора могла сделать всадником даже того» кто не обладал необходимым достатком- Так, поэт Марк Валерий Марциал, автор знаменитых сатирических эпиграмм, получил от принцепса звание войскового трибуна и тем самым был включен во всадническое сословие. Однако это нисколько не улучшило материальное положение поэта: как и прежде, он вынужден был быть клиентом богатых господ, входить в их свиту, являться к ним домой, чтобы их приветствовать, — и за это получать небольшое денежное вознаграждение.

В отношении городского плебса императоры продолжали политику римской знати эпохи республики. Политику эту великий сатирик Децим Юний Ювенал выразил в прославленной лаконичной формуле «хлеба и зрелищ». Как и в былые времена, около 200 тысяч людей пользовались в Риме даровыми раздачами хлеба. Одна из таких раздач зерна запечатлена на мозаике середины II в. н.э. в Остии.

С тех пор как Тиберий упразднил избрание должностных лиц на комициях, римский пролетариат вообще не имел политических прав. Часть его жила производительным трудом, сталкиваясь с острой конкуренцией со стороны рабов и вольноотпущенников, большинство же получало даром хлеб от государства и исполняло обязанности клиентов в домах знатных и богатых господ; те же, уже не нуждаясь в поддержке клиентов для обеспечения своего избрания на высокую должность, как это было во времена республики, а держа клиентов только из тщеславия, обращались с ними, как им заблагорассудится, и платили им ничтожно мало. Лишь немногим из клиентов удавалось, как поэту Марциалу, получить за верную службу своему покровителю крохотный клочок земли («Меньше земли, чем в цветочном горшке на окне», — шутил Марциал), большинству же приходилось довольствоваться старой тогой.

Нелегкую жизнь неимущих горожан скрашивали пышные игры и празднества. Куда больше клиентов зарабатывали возницы квадриг — четвероконных колесниц, участвовавших в состязаниях в Большом цирке. Один из таких возниц, Скорп, за час получил, если верить эпиграмме Марциала, пятнадцать кошельков с золотом. Все слои римского общества страстно увлекались соревнованиями четырех команд, выступавших в гонках на колесницах как «красные», «зеленые», «белые» и «голубые»; со временем «белые» и «красные» потеряли популярность, и борьба велась отныне между «зелеными» и «голубыми». Пример в безудержном увлечении гонками и другими зрелищами показывали сами принцепсы. О Калигуле Светоний, биограф первых 12 римских цезарей, пишет: «В цирке он так был привержен и привязан к партии «зеленых», что много раз и обедал в конюшнях и ночевал, а вознице

 
284

 

Евтиху после какой-то пирушки дал в подарок два миллиона сестерциев». Нерон сам выступал в цирке в зеленом одеянии, преследовал «голубых».

Кроме гонок на колесницах, любовью римлян по-прежнему пользовались бои гладиаторов, бои с дикими зверями и морские сражения — так называемые навмахии, устраивавшиеся со все большей пышностью и становившиеся все дороже. Императорские школы гладиаторов, где рабов обучали обращению с гладиаторским оружием — мечом или трезубцем, были организованы не только в Риме, но и в Капуе, Пренесте, Помпеях и многих других городах империи. О размахе, с каким устраивались зрелища, говорит хотя бы то, что при открытии амфитеатра Флавиев при императоре Тите было убито приблизительно 9 тыс. диких и прирученных зверей, а во время четырехмесячных торжеств, связанных с триумфальным въездом Траяна в Рим после победы над даками в 107 г., — 11 тыс. животных. В амфитеатрах, кроме боев со зверями и схваток гладиаторов, проходили также навмахии; первая, с участием кораблей египетских и финикийских, была устроена еще при Цезаре на искусственном озере, выкопанном на Марсовом поле. а самая впечатляющая — при Нероне, на заполненной водой арене амфитеатра, где было представлено сражение между афинянами и персами.

Что же касается семейных нравов в Риме при первых принцепсах, то законодательству Августа не удалось обуздать рост разводов и супружеских измен и восстановить традиционную римскую семейную мораль. Исторические факты подтверждают горькую шутку философа Сенеки, что в Риме есть женщины, которые считают свои годы не по количеству сменившихся консулов, а по количеству мужей, которые у них были. Марциал в своих эпиграммах частенько вспоминает о женщинах, имевших помногу мужей, и еще чаще — о неверных женах. О том же говорит и принятое при Веспасиане постановление сената, согласно которому свободнорожденные матроны, вступившие в связь с рабами, должны были быть признаны рабынями. Еще больше свидетельств сохранилось о сожительстве господ с рабынями, причем даже такой строгий моралист, как Плутарх, считал это едва ли не естественным и советовал законной жене не слишком волноваться из-за того, что муж изменяет ей с гетерой или рабыней. Но за стенами дворцов знати и богатых вилл можно было найти еще много примеров здоровой и достойной семейной жизни, о чем говорят надгробные надписи на могилах обоих супругов или одного из них: эпитафии эти трогают искренностью и простотой чувств, они исполнены любви и преданности.

Римская литература I—II вв. н. э. подробно рассказывает о жизни высших двух сословий — сенаторов и всадников, описывает нелегкую долю клиентов. Но о том, как протекала жизнь купцов и ремесленников, мы знаем немного, главным образом из тех же надгробных надписей. Характерной формой организации ремесла были коллегии, объединявшие мастеров, занятых в одной

 
285

 

отрасли производства. В коллегии входили и торговцы — от крупных оптовиков и арматоров торговых кораблей, перевозивших зерно, вино, оливковое масло, до продавцов овощей, рыбы, дынь и т. п. На далеко продвинувшуюся специализацию ремесла указывает существование особых коллегий сандальщиков и мастеров, изготовлявших дамские туфли; одну коллегию составляли портные, шившие тоги, другую — шившие плащи. Разумеется, были также объединения кузнецов, кожевников, скорняков, шелкоткачей, прачек, оружейников, строителей осадных машин. К разным коллегиям принадлежали те, кто делал серпы, и те, кто изготовлял ножи и топоры. Подобная же специализация была характерна и для купцов: те, кто торговал жемчугом, создавали свою коллегию, а те, кто продавал кольца и браслеты, — свою. В особые коллегии были объединены носильщики, сгружавшие товары с кораблей, и носильщики, работавшие уже в самом порту, возницы и погонщики мулов, лодочники-перевозчики и лодочники-буксировщики.

Наряду с профессиональными объединениями продолжали существовать и коллегии религиозного характера, погребальные братства и т. п. Во все эти коллегии входили как свободные, так и рабы. Судя по надписи 133 г. н. э. из городка Ланувий под Римом, одна из таких коллегий взимала со своих членов вступительный взнос в размере 100 сестерциев и одной амфоры вина, а в течение года устраивала силами своих членов шесть пиров, причем каждому участнику полагались порция хлеба за два асса, четыре сардинки и амфора вина. Как далеки были эти скромные трапезы от пышных обедов богачей, известных нам по сатирам Горация, эпиграммам Марциала или, наконец, по поразительному описанию настоящей гастрономической оргии в доме тщеславного толстосума Трималхиона — героя романа Петрония «Сатирикон»! Как свидетельствует та же надпись, коллегия стремилась блюсти добрые нравы среди своих членов: известна, например, сумма штрафа, которую должен был уплатить участник застолья, чрезмерно злоупотребивший горячительными напитками.

Члены коллегии, внося ежемесячную плату в ее кассу, обеспечивали себе достойное погребение. В Риме близ Виа Аппиа был найден подземный колумбарий Помпония Гилата — коллективная гробница с нишами, предназначенными для погребальных урн. Колумбарий был сооружен в первой половине I в. н. э, и использовался до конца II в.

Одним из важнейших явлений в социальной и экономической жизни римского общества тех столетий был начинавшийся кризис рабовладельческого хозяйства, приведший к возникновению колоната. Частые войны времен республики доставляли в Рим массы рабов — в эпоху империи, с переходом к политике оборонительной, приток рабов резко сократился. Создание крупных земельных владений — латифундий и нехватка рабочей силы вынуждали менять экономическую систему в сельском хозяйстве.

Наряду с рабами все чаще стали появляться лично свободные держатели мелких земельных наделов, вносившие землевладельцу

 
286

 

арендную плату, — колоны. Основой их отношений с земельным собственником был договор, по которому колоны обязывались отдавать землевладельцу иногда до трети урожая и сверх того по шесть дней в году работать на господской запашке. Колонат был особенно распространен в обширных императорских поместьях в провинциях, в частности в Африке, где управляющим и другим чиновникам фиска открывался простор для злоупотреблений, нарушения арендных договоров и еще большей эксплуатации колонов, так что те неоднократно вынуждены были обращаться к императору с жалобами на его же управляющих.

Распространение колоната не осталось без последствий для положения части рабов, занятых в сельском хозяйстве. Некоторые землевладельцы предпочитали теперь выделять рабам участки земли для ведения самостоятельного хозяйства. Так складывалась новая категория зависимых людей — «серви казати», или «квази колони» — как бы колоны. Труд колонов и рабов, посаженных на землю, был значительно более производительным, чем труд классических античных рабов, лишенных всякой самостоятельности и заинтересованности. Кризис традиционного рабовладения проявился и в изменении общественных воззрений на рабов. Все больше образованных римлян, подобно философу Сенеке, говорили о рабах как о людях, обладающих собственным достоинством и способных быть не вещью, а друзьями своему господину. Император Адриан запретил предавать рабов смертной казни, а его преемник Антонин Пий предоставил рабам право убежища в храмах у алтаря и у статуй императоров. Более внимательное отношение законодателя к жизни и личности раба было следствием не только роста цен на рабочую силу, но и изменений в самой идеологии общества.

Иным стало в эпоху империи и отношение римских властей к провинциям. Во времена республики провинции рассматривались как «прэдиа попули Романи» — собственность римского народа, призванная питать и обогащать господ мира — римлян. Жители провинций были отданы во власть наместников и откупщиков-публиканов. В дальнейшем доходы от провинций стали поступать прямо в столицу, в большинстве случаев в казну принцепса. В отличие от своих предшественников времен республики легаты и проконсулы, стоявшие во главе «императорских» и «сенатских» провинций, получали высокое жалованье, которое должно было отвратить их от злоупотреблений. Но, как явствует, например, из писем Плиния Младшего, и при императорах неблаговидные поступки наместников в провинциях были не редки, и специальные чиновники выезжали из Рима расследовать их злоупотребления.

Другое явление, о котором уже шла речь, — все большее участие провинциальной верхушки в управлении Римским государством. Жители некоторых провинций получали в I—II вв. права латинских, а иногда и римских граждан, пока в 212 г. император Каракалла своим известным эдиктом не даровал римское гражданство всему свободнорожденному населению провинций. Но еще

 
287

 

раньше выходцы из Испании, Галлии, Греции, Африки, Азии и других провинций получили доступ в сенат, а некоторые из них, такие, как Траян, Адриан или Антонин Пий, добились даже императорской власти.

Наряду с богатой землевладельческой аристократией, сосредоточившей в своих руках обширные латифундии, привилегированное положение в провинциях занимали также состоятельные купцы и владельцы больших ремесленных мастерских. I—II века были периодом бурного роста провинциальных городов. На Востоке — в Греции, Малой Азии, Сирии — городская жизнь процветала еще в эпоху эллинизма, но и там рядом со множеством старых городов возникали новые: Адрианополь во Фракии, Тивериада в Палестине, Антиноуполь в Египте. Новые города появлялись и на оборонительных рубежах империи: Могунциак и Августа Винделикорум (ныне Майнц и Аугсбург) на Рейне, Виндобона и Аквинк (современные Вена и Будапешт) на Дунае. Зачастую в провинциальные римские города превращались бывшие племенные центры, такие, как Августа Тревирорум (нынешний Трир) — центр племени тревиров. В правовом отношении положение этих новых городов было различным: они считались колониями, муниципиями или «цивитатес». Восточные города, насчитывавшие уже несколько столетий, сохраняли свои основные институты еще эллинистического происхождения. На Западе города заимствовали римское городское устройство: во главе них стояла коллегия декурионов, ежегодно избиравшая должностных лиц; администрацию города возглавляли дуумвиры, были также эдилы и квесторы. Как и римский сенат, совет декурионов состоял из представителей крупной и средней землевладельческой аристократии. К концу I в. н. э., по мере усиления централизаторских тенденций в империи, римские власти начали активно вмешиваться в жизнь колоний и муниципиев, во многом ограничив автономию провинциальных городов.

Стиль жизни в провинциях обычно повторял стиль жизни в столице. Под опекой императорских чиновников развивались ремесла и торговля. Устраивались игры и другие зрелища, форумы украшались новыми храмами и портиками, термами и амфитеатрами. Купцы и ремесленники объединялись в многочисленные коллегии, служившие до некоторой степени формой самоуправления. Разделение труда внутри империи привело к специализации производства в отдельных провинциях. Так, Сирия славилась изготовлением пурпурных тканей, изделий из стекла и драгоценных металлов; из Египта вывозили льняные ткани, папирус и хлеб; пшеницу, а также диких зверей для римских амфитеатров, золото и слоновую кость корабли доставляли из Африки; золото, серебро, олово, медь, железо и дешевые вина — из Испании. Галлия поставляла вина более высокого качества, льняные ткани и керамические изделия; Далмация — опять-таки вина, оливковое масло и особенно строевой лес; северные провинции снабжали продовольствием размещенные там легионы. Нетрудно заметить, что провинции обменивались главным образом сельскохозяйствен-

 
288

 

ной продукцией и предметами роскоши. Несовершенство коммуникаций, транспорта ограничивало развитие торговли, а покупательная способность средних и низших слоев населения в провинциях, разоряемых имперскими налогами и конкуренцией со стороны рабовладельческих латифундий, была невысока.

АРХИТЕКТУРА И ДРУГИЕ ИСКУССТВА

Преемники Августа продолжили его градостроительную политику. На Палатинском холме рядом с домом Августа Тиберий начал строить дворец, который был завершен уже при Калигуле и вплоть до времен Марка Аврелия оставался резиденцией большинства императоров. Просторные казармы, возведенные при Тиберии для преторианской гвардии и напоминавшие огромную крепость с башнями, были символом возросшего политического значения преторианцев. Калигула оставил по себе память не только жестокими репрессиями, но и строительством многочисленных портиков, связавших Палатин с храмом Кастора и Поллукса на Форуме, а также началом сооружения нескольких новых акведуков, законченных уже при Клавдии; руины их видны и поныне близ Порта Маджоре в Риме. Поистине императором-строителем был, однако, не кто иной, как Нерон, полностью реконструировавший центр столицы после пожара 64 г. н. э.: улицы были расширены, высота домов ограничена. Кроме того, все пространство между Палатином и Эсквилином было занято под строительство гигантского Золотого дворца. О его размерах и внутреннем убранстве Светоний сообщает: «Прихожая в нем была такой высоты, что в ней стояла колоссальная статуя императора ростом в сто двадцать футов; площадь его была такова, что тройной портик по сторонам был в милю длиной... В остальных покоях все было покрыто золотом, украшено драгоценными камнями, и жемчужными раковинами; в обеденных палатах потолки были штучные... главная палата была круглая и днем и ночью безостановочно вращалась вслед небосводу; в банях текли соленые и серные воды. И когда такой дворец был закончен и освящен, Нерон только и сказал ему в похвалу, что теперь, наконец, он будет жить по- человечески».

Но Золотой дворец простоял недолго. В парке Нерона, на месте озера, императоры из династии Флавиев воздвигли колоссальный амфитеатр Флавиев, известный всему миру как Колизей, Это трехэтажное сооружение (позднее был добавлен и четвертый этаж) со сложной системой коридоров, лестниц и вентиляционных отверстий было построено по единому плану и вмещало около 50 тыс. зрителей. Оно и сегодня поражает не только размерами, но и необыкновенной гармонией архитектурных форм и проявленным в нем, несмотря на отдельные ошибки, обнаруженные только сейчас, конструктивным мастерством. Правление Веспасиана ознаменовалось также закладкой нового, окруженного колоннадой Фору-

 
289

 

ма Веспасиана, правление его сына Тита — возведением монументальных терм неподалеку от Колизея.

Император Домициан превзошел в строительной деятельности и отца, и брата. Около храма Конкордии, богини согласия, на Форуме он воздвиг храм Божественного Веспасиана, на Виа Сакра — Арку Тита, которая должна была увековечить захват и разрушение Иерусалима в 70 г. н. э., а на Квиринальском холме поднялся храм Флавиев. Особенно величествен был дворец на Палатине, охватывавший целый комплекс построек, садов и прудов и неоднократно воспетый поэтами и ораторами той эпохи. 'Своей совершенной планировкой, мастерским решением многих пространственных задач он был обязан римскому архитектору Рабирию. Над старым Форумом вознеслась конная статуя Домициана как победителя германцев.

Все характерные черты римской архитектуры того времени с ее стремлением к монументальности и гармонии проявились особенно наглядно в комплексе построек Форума Траяна, сооруженного в 107—113 гг. под руководством греческого зодчего Аполлодора из Дамаска. При этом пришлось срыть всю южную часть Квиринальского холма и на выровненном пространстве между Капитолием и Квириналом разбить огромную площадь длиной в 280 м и шириной в 200 м. Площадь эта включала в себя собственно форум, окруженный коринфской колоннадой, с конной статуей императора и двумя полукруглыми ротондами, большое здание, называемое «базилика Ульпиа», также обнесенное коринфской колоннадой, с прилегающими библиотеками — латинской и греческой, и прославленную колонну Траяна. Колонну обвивает лента барельефов, запечатлевших различные эпизоды войн императора с даками. Кроме Форума Траяна, своими размерами превышавшего все другие, в столице появились новые термы и стадион на Марсовом поле.

Монументальным строительством ознаменовал свое правление и Адриан, впервые назвавший Рим Вечным городом. Адриан одарил столицу самым большим в ее истории храмом Венеры и Ромы, сооруженным в коринфском стиле по проекту, как кажется, самого императора. Для себя он возвел огромный Мавзолей, который в средние века служил крепостью (Замок св. Ангела). Кроме нового строительства, Адриан много занимался восстановлением старых построек: так, римский Пантеон — храм Всех Богов на Марсовом поле. каким мы его видим сегодня, — несомненно, творение того же греческого архитектора Аполлодора из Дамаска, относящееся примерно к 120 г., ко временам Адриана. От первоначальной постройки, датируемой 27—25 гг. до н. э., остался только портик с колоннами. Соединение греческого портика с римской купольной конструкцией, через которую свет проникает внутрь храма, типично для римской архитектуры. Стройный купол придает интерьеру Пантеона необычайную гармонию, и можно смело утверждать, что перед нами — один из прекраснейших памятников античности.

 
290

 

В сравнении с эпохой Флавиев, Траяна и Адриана последующие годы II а. принесли с собой мало нового. До наших дней дошли конная статуя Марка Аврелия и большая, около 30 м высотой, мраморная колонна в честь его побед над германскими племенами в 176—192 гг. Как и колонну Траяна, ее спиралью обвивает лента барельефов, представляющих различные эпизоды этих войн. В древности колонну Марка Аврелия венчала статуя императора, а в XVI в. ее заменила статуя св. Павла. Известна также несохранившаяся триумфальная арка Марка Аврелия.

Архитектурная орнаментика и скульптура первых веков империи прошли в своем развитии два этапа. Для первого из них особенно характерны барельефы, украшающие Арку Тита. Здесь нет ни одного свободного пространства, не занятого барельефами, а карнизы, отбрасывающие тень и резко разграничивающие части освещенные и затененные, создают удивительные живописные эффекты. Столь же близка к живописи и орнаментика дворца Домициана на Палатине. Мягкое моделирование мраморных поверхностей, которым славится пластика эпохи Флавиев, характеризует колоссальную голову статуи Веспасиана, хранящуюся в Риме, и другие скульптурные портреты того времени. В них наиболее отчетливо выразился переход от холодного классицизма Августа к мягкому, живописному стилю искусства Флавиев.

Но уже в орнаментике и скульптуре эпохи Траяна вновь торжествует суровый классический стиль. Тогдашние мастера обратились в поисках образцов к пластике первых десятилетий принципата, но унаследовали и любовь своих непосредственных предшественников к живописным эффектам. В результате классицизм II в. н. э., памятниками которого стали как воссозданный Пантеон в Риме, так и ворота Адриана в Афинах, оказался близок греческому искусству IV в. до н. э. Спокойный классический орнамент украшает Мавзолей Адриана и построенный тогда же храм Антонина и Фавстины на старом Форуме. Черты того же нового стиля прослеживаются и в скульптурных портретах Адриана» Антонина Пия и любимца Адриана Антиноя.

Для повседневной жизни римлян важнее всего было появление новых портиков и терм, где люди чаще всего встречались и общались. Портики, обычно прямоугольные в плане и обнесенные одним или несколькими рядами колонн, строились в Риме еще в эпоху республики; особенно красивым, способным соперничать с портиками эллинистических городов, был портик, воздвигнутый Помпеем в 55 г. до н. э. Со времен Августа число портиков росло беспрестанно, многие из них были сооружены на Марсовом поле. Поскольку в портиках помещали статуи, рельефы и картины работы лучших мастеров, они исполняли до некоторой степени роль публичных музеев на открытом воздухе, ведь других музеев, подобных тем, какие есть в современных нам городах, античность не знала. Не удивительно, что портики, где иногда находились даже библиотеки, были всегда заполнены людьми. После полудня, как свидетельствует Овидий, жители столицы любили гулять под

 
291

 

портиком Випсания на Марсовом поле, а вечером отправлялись к портику Септа; в самые жаркие дни всех притягивал портик Помпея, где были освежающие фонтаны.

Тесно .бывало и в общественных банях — термах. Сенека, живший около терм, жалуется в одном из писем на шум, вечно доносящийся оттуда: в банях ведь не только совершали омовения, но и занимались гимнастикой, играли в мяч. Это соединение бани с палестрой, предназначенной для спортивных упражнений, было типично римским — греки его не знали. Время, когда за пользование термами взимали плату (впрочем, небольшую), миновало, так как в эпоху Августа Марк Випсаний Агриппа построил в Риме особенно просторные бани, вход в которые стал бесплатным. С тех пор правители Рима словно соперничали между собой в строительстве все более роскошных и вместительных терм, которые могли бесплатно посещать широкие слои народа. Термы строили Нерон, Тит, Траян, но самые великолепные появились только в 211—216 гг.—термы Каракаллы. Общее число общественных бань в Риме, как больших, так и малых, приблизилось в конце концов к тысяче.

Большие императорские термы, отделанные мрамором и богато украшенные, состояли из целого комплекса построек, окруженных портиками, садами и стадионами, палестрами, залами для отдыха и аллеями для прогулок, иногда даже библиотеками, куда образованные римляне отправлялись после купания. Перед омовением же обычно занимались гимнастикой, играли в мяч или фехтовали, нанося удары в специально для этого предназначенные столбы, а также занимались борьбой. Такое времяпрепровождение не было чуждо и женщинам. Следует заметить, что первоначально мужчины и женщины совершали омовения в одни и те же часы, и только при Адриане этот порядок изменился, и для посещения бань мужчинами и женщинами были установлены разные часы. Термы играли настолько важную роль в жизни, что о том, как их надлежит устраивать, высказывались многие видные римские авторитеты: Витрувий, Плиний Старший и др. По их мнению, купание должно было проходить три этапа: сухой, горячий и холодный. В соответствии с этими представлениями и строились термы, включавшие в себя залы для потения в сухом жарком воздухе и для омовения в горячей, теплой и холодной воде. После купания люди зачастую не расходились, а продолжали беседовать, прогуливались, рассматривая выставленные в термах произведения искусства, шли в библиотеку или слушали декламации поэтов и риторов, охотно выступавших среди сограждан. Целый день здесь стоял неумолчный шум, и лишь после захода солнца наступала тишина: термы запирались на ночь.

Пока люди знатные и состоятельные возводили себе прекрасные дворцы, малоимущая часть населения более чем миллионного города вынуждена была гнездиться в многоэтажных доходных домах, построенных плохо и ненадежно и к тому же переполненных. Домовладельцы стремились сэкономить на всем: фундамент

 
292

 

делали неглубокий, стены — тонкие и из самого дешевого материала, комнаты — с низкими потолками, маленькие и темные. Так как стекло было дорого, то окна не стеклили, а закрывали деревянными ставнями. Лучше всего было жить на первом этаже, куда поступала вода из водопровода и где была канализация; жители верхних этажей, а их порой бывало пять или шесть, должны были ходить за водой к общественным колодцам. Теснота, перенаселенность, дороговизна жилья заставляли бедноту селиться на чердаках, в подвалах и даже в убогих, темных каморках под лестницами. Лестницы, выходившие прямо на улицу, были крутые и чаще всего неудобные. Из одной эпиграммы Марциала мы узнаем о некоем Санктре, который должен был ежедневно преодолевать двести ступеней, чтобы добраться до своего жилища. Марциал и сам жил в доходном доме, на третьем, «но высоком» этаже. Бели добавить, что отоплением при помощи гипокаустерия — подвального помещения, откуда нагретый воздух по трубам поступал в жилые комнаты, реально могли пользоваться только обитатели первого этажа, верхние же жильцы обогревались жаровнями с углями или маленькими примитивными печками, то мы получим некоторое представление о том, как протекала жизнь бедняков в таких доходных домах.

В довершение всех бед плохо и ненадежно построенные дома то и дело обваливались, о чем сохранилось множество свидетельств: от писем Цицерона до писем Сенеки, которому, по его словам, часто приходилось слышать треск разваливавшегося дома. И наконец — пожары, бывшие подлинным бичом огромного города с узкими улочками, тесными и перенаселенными кварталами, ветхими многоэтажными строениями. Огонь с необыкновенной быстротой распространялся с одного деревянного балкона на другой, с одной стороны улицы на противоположную. Большие пожары вспыхивали в Риме при императорах почти каждый год самыми же страшными, уничтожившими громадную часть города, были пожары, бушевавшие при Нероне в 64 г., при Тите — в 80 г. и при Коммоде — в 193 г. Организованная еще Августом военизированная пожарная охрана в составе 7 когорт не могла ни предотвратить, ни эффективно бороться с этим бедствием, хотя к началу III в. в столице насчитывалось уже 7 тыс. пожарных, снаряженных помпами. На узких, плотно застроенных улочках Рима потушить большой пожар водой было невозможно; чтобы локализовать его и помешать огню распространяться на другие кварталы, приходилось полностью сносить один за другим десятки жилых домов. Как сообщает Тацит, со страшным пожаром времен Нерона удалось справиться таким способом лишь на шестой день.

Были и другие проблемы, которые отравляли жизнь римлянам и на которые те не переставали жаловаться в первые века империи в своих письмах к друзьям или в сатирических эпиграммах, Одной из таких проблем был городской шум, мешавший отнюдь не только Сенеке в его занятиях философией и писании трагедий. На шум, тесноту, вечную давку на улицах то и дело сетует Map-

 
293

 

циал, мечтавший поехать в деревню, чтобы хоть раз по-настоящему выспаться. О толкотне и давке на центральных улицах столицы написал немало язвительных строк и Ювенал. Все попытки римских властей начиная с Цезаря справиться с этими хроническими болезнями огромного города, ограничивая движение на улицах в вечерние и ночные часы, не давали значительного результата.

Нерешенной оставалась в эти столетия и проблема уличного освещения. По ночам город освещали исключительно в дни больших празднеств. Так, в день возвращения принцепса Нерона из Греции перед многими домами зажгли лампы и факелы. Но в обычные ночи город тонул во мраке, и только стражники расхаживали по темным улицам с факелами в руке» Жители более состоятельные, возвращаясь поздно домой, пользовались услугами рабов с фонарями, а те, кто победнее, брали свечу или лучину. Зачастую единственным фонарем им служила луна, как с горечью говорит о себе Ювенал. Несколько когорт стражников не в состоянии были обеспечить безопасность граждан на погруженных во тьму узких улочках, и, если верить все тому же Ювеналу, мирного обывателя, оказавшегося ночной порой за стенами своего дома, подстерегало множество неприятных встреч.

Санитарно-гигиенические условия античного Рима также оставляли желать лучшего. В тесных, перенаселенных доходных домах о здоровье жителей никто не заботился — уделом их были скученность, спертый воздух и отсутствие всяких удобств. Единственным источником свежего воздуха для большинства горожан оставались общественные сады, такие, как сады Агриппы в центре столицы или большие сады Цезаря за Тибром. Но подобных оазисов зелени и освежающей прохлады, доступных для простого народа, было очень мало. Обширные же парки, раскинувшиеся на Квиринальском и Эсквилннском холмах и за Тибром, принадлежали императорам или знати, и простых горожан туда не пускали.

Бурное строительство шло в I—II вв. н. э. не только в Риме, но и в других городах Италии и в провинциях. Особое усердие здесь проявил император Адриан. При нем возникло много новых дорог, мостов, театров, портиков, акведуков и даже целых городов. Формы римской архитектуры начали всерьез конкурировать в провинциях с формами архитектуры греческой, а на территории самой Греции и на Востоке стал складываться синтез тех и других. Наибольшей любовью и покровительством императора пользовались Афины, где возник обнесенный стеной новый квартал под названием Адрианополь и был, наконец, сооружен большой храм Зевса Олимпийского, начатый еще за 6 веков до этого тираном Писистратом.

Оживленное строительство в Италии и провинциях шло и при других императорах. По всей империи можно найти остатки монументальных сооружений и памятников того времени, будь то амфитеатр в Вероне, порты в Остии и Геркулануме, амфитеатр

 

 

 

294

 

в Помпеях. При всех различиях в культурах разных народов, покоренных Римом, каждый из них испытал влияние победителей. На берегах Ла-Манша, на Тигре и Евфрате, в Верхнем Египте — повсюду легко обнаружить следы единой и однородной римской материальной и художественной культуры: стены из обожженного кирпича или так называемого римского бетона, амфитеатры и цирки, термы и акведуки, классические ордеры в монументальной архитектуре, пластические композиции, опирающиеся на греческие образцы, и т. п.

Римское искусство первых веков империи представлено в провинциях многими памятниками. Назовем лишь некоторые. Это «Мэзон каррэ» — «Квадратный дом» в Немаузе в Нарбоннской Галлии (нынешний южнофранцузский город Ним): обнесенный коринфской колоннадой небольшой храм, построенный в 16 г, до н. э. Агриппой и посвященный внукам Августа — Гаю и Луцию Цезарям. Не менее знаменит римский акведук первой половины I в. н. э. длиной 262,5 м, высотой 47,4 м, сооруженный близ того же города Немауз и называемый ныне Пон дю Гар. Красивый двухъярусный акведук служит сегодня украшением живописных окрестностей Нима. В том же Ниме и Арле сохранились римские амфитеатры, в Трире, древней Августе Тревирорум. — Порта Нигра, хорошо укрепленные городские ворота. Испания славится величественным акведуком в Сеговии, Северная Африка — комплексом городских построек начала II в. н. э., включая Арку Траяна, в Тимгаде в Алжире; хорошо известны археологам и туристам также римские руины города Кирена в Ливии. Великолепный пример «римского барокко» — круглые, изящные, прихотливых форм сакральные постройки в Баальбеке в Сирии; там же возвышаются колонны и арки, оставшиеся от некогда цветущего города Пальмира. Провинциальное античное искусство Египта лучше всего представлено всемирно знаменитыми «файюмскими портретами» — мягкими реалистическими изображениями мужчин, женщин, юношей, выполненными в технике энкаустики (восковой темперы) на досках (I—III вв.) и обнаруженными в 1887 г. в египетском оазисе Файюм. Немало памятников римского искусства и материальной культуры найдено также в Центральной Европе — например, в римских укрепленных центрах на Дунае: Аквинк в Венгрии и Карнунт в Австрии.

ОБРАЗОВАНИЕ

В I и особенно II в. н. э. на территории всей империи значительно увеличилось число частных начальных школ и школ, которые мы могли бы назвать средними. Тем не менее начальных школ по-прежнему не хватало, и еще в IV в. Флавий Вегетий Ренат, автор трактата по военному искусству, жаловался на то, что среди легионеров очень велика доля неграмотных. Школы были довольно примитивны: занимались большими группами в маленьких и тесных помещениях, а обучение чтению и письму

 
295

 

основывалось на чисто механических приемах. Бели вспомнить, что дети выучивали сначала названия всех букв алфавита и только потом узнавали, как они пишутся, то станет понятно, почему обучение чтению и письму растягивалось в римской школе на несколько лет. Учителя за свой труд получали мало и вынуждены были подрабатывать на стороне; социальный статус учителей, рекрутировавшихся чаще всего из вольноотпущенников, также был крайне низок. Эти и многие другие причины способствовали тому, что эффективность обучения в римских школах, несмотря на их расцвет во II в. н. э., оставляла желать лучшего.

Авторитет педагога зиждился обычно на применении плетки или розги. В этом смысле мало что изменилось в эпоху империи со времен Горация, который своего учителя-грамматика Орбилия Пупилла наделяет эпитетом «плагозус» — «драчливый». Бывали, правда, и такие педагоги, что, желая увлечь детей, побудить их учиться старательнее, делали им маленькие подарки: например, как вспоминает тот же Гораций, угощали их печеньем. Однако такие случаи были редки и происходили только у более обеспеченных учителей, заинтересованных вдобавок в том, чтобы облегчить детям усвоение школьных премудростей. Особенно внимательно относились частные учителя к детям из богатых семей: известно, что сын крупного афинского землевладельца и оратора Герода Аттика во II в. н. э. обучался азбуке на дощечках из слоновой кости, а для закрепления пройденного материала его учитель прикреплял изображения тех или иных букв к спинам рабов и заставлял их по очереди проходить перед учеником.

Закончив начальную школу, где учили читать, писать и считать ва счетах, отпрыск состоятельных родителей мог продолжать обучение у учителя-грамматика. Обучение как в римских, так и в греческих школах носило характер литературно-эстетический. Учили прежде всего читать и толковать отрывки из произведений древних авторов — греческих и римских, а уже к концу I в. до н. э. в круг обязательного чтения в школах вошли Цицерон и Вергилий, а вскоре школьными классиками стали также Овидий, ритор Анней Сенека Старший, его племянник поэт Марк Анней Лукан и др. При разборе сочинений классических авторов главное внимание уделяли эстетическому и моральному анализу, но не забывали и о мифологических, исторических и географических комментариях, если они были необходимы. Обучение было всецело гуманитарным, наукой всех наук считалась риторика, и после завершения курса у грамматика ученик переходил к ритору, который вводил его в тайны построения речей — сначала в теории, затем и на практике, путем долгих упражнений в красноречии. Ученики тренировались составлять вступления к речам или эпилоги, потом приучались выступать публично, стремясь избрать как можно более необычную и изысканную, как можно более далекую от реальной повседневности тему. Не удивительно, что истинно образованные, просвещенные римляне того времени

 
296

 

с неодобрением относились к подобной системе обучения, и недаром с уст философа Сенеки слетели горькие слова критики: «Не для жизни учимся, а для школы».

ФИЛОСОФИЯ

Одной из характерных черт интеллектуальной жизни первых веков империи был всеобщий интерес к философии. Время это не выдвинуло создателей новых философских систем: виднейшие тогдашние мыслители — Сенека, Эпиктет, Плутарх — были эклектиками. Но увлечение философией благодаря деятельности бродячих киников стало массовым. Причем внимание общества все больше смещалось от метафизики и других философских дисциплин к тому, что волновало и волнует всех, — к этике. Именно о ней больше всего размышлял и писал Луций Анней Сенека, богатый и влиятельный человек, советник Нерона. Позднее, испытав опалу, оттесняемый вместе со всей старой римской знатью от управления государством, он стал искать утешение в философии и писании трагедий. Но и удалившись от дел, живя уединенно, Сенека не избежал трагического финала: по приказу императора он покончил с собой, разделив участь всех жертв деспотизма династии Юлиев-Клавдиев.

Как и других образованных римлян, испытавших превратности судьбы, его больше всего влекла к себе философия стоиков в соединении с элементами иных философских учений. В своих трактатах-диалогах, в письмах к молодому другу Луцилию он энергично и эмоционально проповедует необходимость для человека освободиться от всех тревог, научиться спокойно и достойно переносить самые неожиданные удары судьбы. Тот, кто избавится от разрушительных страстей и вооружится стоической мудростью, обретет то желанное «спокойствие духа», которое и является целью жизни и высшим благом. Исповедуя в трактатах и письмах презрение к сиюминутному и преходящему, к материальному достатку и удобствам, философ, однако, не всегда мог согласовать свои принципы с собственным укладом жизни: многие в Риме знали, как он различными способами, не избегая и ростовщичества, увеличил унаследованное им от отца, ритора и историка Сенеки Старшего, богатство. На этот разлад между тем, чему он учил, и тем, как протекала его собственная жизнь, Сенека сам не раз с иронией указывал в письмах к Луцилию.

Философия стоиков, уводившая человека от превратности жизни внешней к духовным глубинам жизни внутренней, давала утешение не только Сенеке, но и многим представителям сенаторской знати, настроенным оппозиционно по отношению к принцепсам из династии Юлиев-Клавдиев. Идеалам и ценностям старого римского нобилитета уже не находилось места в тогдашней общественной жизни государства. Не удивительно, что столько философов-стоиков пали жертвами преследований и репрессий. Судьбу Сенеки повторил поэт Марк Анней Лукан, приверженный

 
297

 

стоическому мировоззрению: некогда близкий друг Нерона, он затем впал в немилость и вынужден был покончить с собой. Через год, в 66 г. н. э., был казнен за участие в оппозиции сенаторстоик Публий Клодий Фразеа Пет, В ссылку были отправлены выдающиеся философы Луций Анней Корнут, учитель Лукана, и Музоний Руф, учитель оратора и философа Диона Хрисостома из Прусы. Но и в правление Флавиев к философам власти относились весьма враждебно, и их дважды изгоняли из Рима: в 74 г. при Веспасиане и в 95 г. при Домициане.

Отношение к стоикам изменилось лишь с восшествием на престол «наилучшего принцепса» Траяна. В свою очередь, изменилось и отношение самих философов к монархии. Если в I в. н. э. люди, приверженные учению стоиков, находились обычно в оппозиции к императорам, то в начале II в. Дион Хрисостом в трех речах о царской власти рисует идеал справедливого монарха и всячески подчеркивает различия между ним и самозванным тираном. Справедливый правитель подобен солнцу: заботится о своем народе, постоянно трудится для его блага, неподкупен, презирает золото и драгоценные камни, а украшает свой дворец воинскими трофеями, занимаемое им положение воспринимает как гражданское служение. В речах Диона Хрисостома дается развернутое морально-философское обоснование императорской власти Траяна.

Мир и союз между императорами и философами при Траяне продолжались в течение всего II века и нашли символическое выражение в фигуре императора-философа Марка Аврелия. До этого Адриан постоянно окружал себя софистами, Антонин Пий назначал пенсии философам во всех провинциях, Марк Аврелий же сам занимался философией. Он оставил нечто вроде дневника самовоспитания под названием «К самому себе», наполненного размышлениями об этике, о собственных несовершенствах, о неизбежном разладе между идеалом и жизнью. Свою императорскую власть Марк Аврелий понимает — в соответствии с учением стоиков — как возможность и обязанность служения обществу. Сам, будучи стоиком, император, однако, щедро раздавал пенсии представителям и других философских школ: академикам-платоникам, перипатетикам, эпикурейцам, заботился о поддержании традиций этих древних школ в Афинах.

О том, как широко распространился в тогдашнем обществе интерес к философии, говорит тот факт, что наиболее выдающийся философ-стоик на рубеже I—II вв. н. э., Эпиктет, был рабом. Подобно своему учителю Музонию Руфу он только проповедовал, а сам ничего не писал — его поучения записывали его ученики и последователи; одним из них, издавшим наставления Эпиктета, был историк Арриан. Как и другие стоики, Эпиктет больше всего интересовался этическими вопросами. Он также учил, что существует промысел божий, что внутренне свободен и счастлив лишь тот мудрец, у которого есть только «небо, земля и жалкий плащ», но который «ни в чем не нуждается». Учение Эпиктета давало утешение всем угнетенным, ибо снимало различия между рабами

 
298

 

и свободными: по мнению философа, свобода и несвобода — категории моральные. Подлинным господином и царем, подлинно свободным является лишь мудрец, освободившийся от страстей и низких потребностей. Близкие к стоическим идеалы отречения от материальных благ, жизни в согласии с природой провозглашали тогда также киники, обращавшиеся, как и прежде, к городским низам на понятном им языке. Фигура нищего бродячего проповедника-киника по-прежнему очень характерна для улиц Рима и провинциальных городов, но теперь к поучениям киников все чаще прислушиваются и люди образованные, такие, как Дион Хрисостом. В самые жестокие времена Калигулы, Нерона, Домициана немало было уличных философов-киников, которые своей жизнью подтверждали то, чему учили. Достаточно назвать грека Деметрия из Суния, проповедовавшего сначала в Коринфе, а затем в Риме и державшего себя весьма непочтительно и смело перед императорами.

Деятельностью стоиков и киников картина развития философии в I—II вв. н. э. не исчерпывается. Среди авторов, писавших на моральные темы, больше всех известен, хотя и не как философа а как создатель знаменитых параллельных жизнеописаний великих греков и римлян, Плутарх из Херонеи. Близкий к платоновской Академии, он в своих многочисленных моралистических трактатах, философских диалогах и посланиях, написанных прекрасным, полным живости и обаяния языком, выступает, скорее, как эклектик. Он не чужд и стоических воззрений, но ригоризм и крайности всех философских школ ему претят, и он часто спорит со стоиками и эпикурейцами, поверяя их учения своим природным здравым смыслом, жизнелюбием и терпимостью. Этические интересы Плутарха охватывают и сферу семейную, и сферу политическую. К императорской власти он, как и уже упоминавшийся Дион Хрисостом из Прусы, относится позитивно, но и требовательно, называя правителей «слугами бога, помогающими ему в заботах о благополучии людей, дабы те блага, которые бог предназначил для людей, они отчасти раздавали, отчасти же берегли».

Эклектизм Плутарха как философа-моралиста был характерен для академиков-платоников еще со времен Антиоха из Аскалона, учителя Цицерона, и все попытки некоторых философов II в. н.э. очистить наследие Платона от наслоений перипатетических и стоических учений не дали больших результатов. Во второй половине II в. грек Нумений назвал Платона Моисеем, говорившим по-аттически, и в этих словах нашел символическое выражение философский синкретизм тех лет, соединивший учение Платона с пифагорейством, со своеобразной философией Филона Александрийского, попытавшегося свести воедино греческое философское наследие и иудаизм, а также с элементами религиозных представлений евреев и персов.

 
299

 

НАУКА

Как и предыдущий период в истории римской науки, эпоха первых императоров отмечена не столько умножением знаний, сколько энциклопедизмом, стремлением освоить и систематически представить уже накопленные научные достижения. Однако это не значит, будто в 1—II вв. н.э. не появлялись выдающиеся творческие умы, замечательные ученые, такие, как Клавдий Гален в медицине, Клавдии Птолемей в географии и астрономии, Сальвий Юлиан в области права.

Из наук гуманитарных наивысшего расцвета достигла филология. Греческие филологи усердно писали комментарии к Гомеру, Гесиоду, поэтам-лирикам и даже к таким более поздним авторам, как Аполлоний Родосский, Римские ученые стремились подражать грекам. Так, грамматик Асконий Педиан прославился своими комментариями к речам Цицерона и, как рассказывает Светоний, написал также «книгу против хулителей Вергилия». Марк Валерий Проб тщательно исправил, снабдил примечаниями и издал несколько рукописей римских поэтов, в том числе Лукреция, Вергилия и Горация. Во II в. н. э. с его любовью к греческим древностям появилось множество словарей и справочников, где разъяснялось значение и фиксировалось правильное написание слов, встречающихся в старой аттической литературе. Подобный же интерес вызывало тогда и прошлое латинской литературы. Среди частых в то время сборников занимательных извлечений из сочинений древних писателей и ученых выделяются «Аттические ночи» Авла Геллия. В 20 книгах «Аттических ночей» собраны выписки из самых разных старых римских авторов, в частности из речей Катона Старшего и братьев Гракхов, снабженные интересными комментариями биографического и филологического характера — наблюдениями над словоупотреблением, стилем и отчасти тематикой архаических римских писателей и т. п. Громадный труд Авла Геллия столь же показателен для интеллектуальной атмосферы того времени, как и дискуссии о редких словах и выражениях, проходившие между императором Адрианом и грамматиком Теренцием Скавром.

Но если в целом в грамматике и филологии греки намного опережали римлян, то область права оставалась доменом римских юристов. Здесь соперничали между собой несколько школ правоведов, к одной из которых принадлежал выдающийся законовед эпохи Адриана Сальвий Юлиан. По поручению императора он просмотрел все существовавшие к тому времени преторские эдикты (напомним, что преторы осуществляли верховную судебную власть) и, отобрав те, что еще соответствовали изменившимся условиям жизни, привел их в систему, а затем свел в единый, обязательный для всех постоянный преторский эдикт, который таким образом впитал в себя все самое ценное в предшествовавших судебных решениях.

К той же школе правоведов, основанной при Тиберии юристом

 
300

 

Мазурием Сабином и потому называвшейся сабинианской, принадлежал и Гай, провинциальный юрист, автор сохранившегося до наших дней учебника римского права «Институции», отличающегося последовательностью, систематичностью и ясностью изложения материала.

Математику, астрономию, географию II в. н.э. прославил Клавдий Птолемей. В его главном труде «Альмагест» — энциклопедическом своде астрономических знаний древних представлена и созданная им знаменитая геоцентрическая модель мира, остававшаяся в Европе основой воззрений на устройство Вселенной вплоть до появления системы Коперника. Птолемей же разработал математическую теорию движения планет вокруг покоящейся Земли, позволявшую заранее определять их положение на небе. В трактате «География» он собрал воедино все имевшиеся тогда сведения об обитаемом мире. На карту Птолемея впервые были занесены некоторые местности и населенные пункты отдаленных от Средиземноморья уголков Европы, в частности территория будущих польских земель отмечена названием Калиссия (нынешний Калиш).

Среди множества греческих врачей эпохи империи наибольшей известности достигли двое: анатом и физиолог, смелый экспериментатор Гален и акушер и педиатр Соран Эфесский, чье имя в средние века стало таким же символом медицины, каким имя Аристотеля было для философии. По зоологии и ботанике оригинальных работ почти не было — преобладали занимательные компиляции, вроде сочинения Элиана Клавдия «О природе животных», или же труды чисто прикладные, такие, как справочник лекарственных растений «О лечебной материи» Педания Диоскурида.

У римлян интерес к естественным наукам нашел выражение в создании популярных энциклопедических сводов, где на латинском языке излагались уже накопленные в эллинистическом мире научные знания. Дело энциклопедиста Варрона продолжил при Августе и Тиберии Авл Корнелий Цельс, собравший в обширном труде под названием «Науки» разнообразные сведения о земледелии, риторике, военном деле и медицине. Единственная сохранившаяся часть этого произведения посвящена как раз медицине; она показывает полную зависимость автора от греческих источников, но вместе с тем и его незаурядные способности в разработке собственной латинской медицинской терминологии. Энциклопедический характер носит и «Естественная история» Гая Плиния Секунда Старшего, поражающая громадной эрудицией, неутомимой любознательностью к трудолюбием автора, который, как он сам с гордостью пишет, изучил две тысячи книг. В 37 книгах «Естественной истории» содержатся ссылки на 327 греческих и 146 латинских произведений, и она поныне служит неисчерпаемым кладезем сведений по античной географии, этнографии, физиологии, зоологии, ботанике, фармакологии, минералогии, а также по истории древнего искусства. Для людей античности

 
301

 

и средневековья труд Плиния Старшего оставался едва ли не главным источником естественнонаучных знаний.

Кроме права, римляне в первые века империи внесли оригинальный вклад и в такую науку, как агрономия. К сочинениям Катона Старшего и Варрона прибавился в I в. н. э. трактат Луция Юния Модерата Колумеллы «О сельском хозяйстве» — настоящая агрономическая энциклопедия, из которой мы сегодня можем многое узнать о развитии земледелия и аграрных отношений в Италии времен первых императоров и о начальных симптомах кризиса, охватившего вскоре сельское хозяйство Римской империи.

РИТОРИКА

В I—II вв. н. э. риторика сделала большие успехи и оказывала огромное влияние и на философию, и на историографию, и на литературу. Триумф искусства красноречия выразился и в назначении Веспасианом пенсий учителям риторики в Риме. На смену частным преподавателям пришли учителя публичных школ, получавшие жалованье от государства. Первым из них был известный ритор Марк Фабий Квинтилиан, написавший большой трактат «Воспитание оратора» в 12 книгах. По мнению Квинтилиана, которое тогда разделяли многие, искусство красноречия следовало трактовать широко, не сводить его к обучению только риторике, но сделать частью программы всестороннего философского воспитания и образования; в этом представлении об идеальном ораторе как гармонической и глубоко образованной личности слышны отзвуки идей Цицерона, выраженных им в трактате «Об ораторе». Характерным было суждение греческого ритора II в. н. э. Элия Аристида: благодаря риторике можно достичь четырех главных добродетелей — рассудительности, умеренности, мужества и справедливости, Выдающихся ораторов чтили императоры и отдельные города: воздавали им пышные почести, ставили их статуи в библиотеках, выплачивали им денежные премии и пенсии или даже, как преемника древних софистов Полемона, освобождали от платы за проезд по морю и по суше.

Сами темы речей по-прежнему были далеки от жизни: ораторы выступали, говоря о давно минувших исторических событиях, или вообще избирали темы отвлеченные или вымышленные. Состязания в красноречии напоминали театр, и блеснуть неожиданной конструкцией фразы, редким словом или выражением, оригинальным доводом, значило вызвать у слушателей такой же восторг и одобрение, какие выпадали на долю популярным мимическим актерам. Немало авторов насмехались тогда над тщеславием, напыщенностью и многословием ораторов. Подражая греческим софистам V в. до н. э., продолжая их традиции, многие греческие риторы сами начали называть себя софистами. Расцвет "второй софистики" приходится на II в. н. э., когда блистали такие прославленные в то время ораторы, как Полемон, Герод Ат-

 
302

 

тик. Фаворин из Арелата, Элий Аристид. Звучали речи — от высокопарных, торжественных похвал отдельным городам и гимнов в честь богов до шутливых пародий на речи великих афинских ораторов V—IV вв. до и. э. (пример — написанное от имени Демосфена заверение в том, что он не брал взяток).

К деятелям «второй софистики» принадлежал также ритор и философ, а затем язвительный сатирик, высмеивавший и риторов, и философов, Лукиан из сирийского городка Самосата. Его недаром называют «Вольтером античности». В комических и сатирических диалогах, написанных, как и подобало софисту II в. н.э, изящным и чистым аттическим диалектом, Лукиан обличает суеверия и религиозное шарлатанство, насмехается над философами всех известных в античном мире школ и даже олимпийских богов изображает без всякого почтения, как простых обывателей, подверженных мелким страстям и предрассудкам. В лице этого скептика и рационалиста античная культура обрела своего ироничного ценителя и беспощадно насмешливого критика. Ничто не укрылось от его иронического взгляда: ни традиционная религия Зевса, ни новейшие мистические учения, ни еще совсем юное христианство. Но и Лукиан, особенно в молодости, не чужд был обычного тщеславия софиста-ритора: как и те, над кем он впоследствии издевался, он выбирал для торжественных панегириков неожиданные, парадоксальные темы, становившиеся для автора самоцелью. Именно Лукиану принадлежит «Похвала мухе», столь же характерная для риторики II в. н. э., как и написанные высоким стилем похвальные речи Элия Аристида греческим городам и Риму.

С богатой, плодотворно развивавшейся, представленной многими громкими в то время именами греческой риторикой римская, конечно же, соперничать не могла. Здесь тон задавал Квинтилиан, ревностно отстаивавший традиции ораторской прозы Цицерона. Многим обязанный греческой теории красноречия, он, однако, в «Воспитании оратора» предостерегает от «сладких пороков», которые находит в стиле современной ему риторики. Предостережение вполне уместное, ведь и в Риме появлялись единомышленники и подражатели греческих софистов. Страстному увлечению греческих риторов древней аттической литературой соответствовал в Риме возросший интерес к архаической латинской словесности. Так, император Адриан и его литературно-философское окружение предпочитали Энния Вергилию, а Катона Старшего Цицерону. Типичным «архаистом» был Марк Корнелий Фронтон, уроженец римской провинции Африка, ритор, учитель Марка Аврелия. Как и многие образованные римляне того времени, он был эллинофилом, дружил с уже упоминавшимся греческим софистом, оратором и очень богатым человеком Городом Аттиком и сам писал и по-латыни, и по-гречески, причем в своих греческих сочинениях он — аттицист, а в латинских — приверженец римской архаики. Лукиан написал похвалу мухе — Фронтон оставил панегирики дыму, земному праху и даже лени.

 
303

 

ИСТОРИОГРАФИЯ

Писать историю с независимых, объективных позиций стало уже при первых римских императорах делом весьма небезопасным. Пример историка Кремуция Корда, который за восхваление последних защитников республики — Брута и Кассия заплатил вынужденным самоубийством и сочинение которого было при Тиберии публично сожжено, подействовал устрашающе. Дабы избежать репрессий, следовало или писать историю в официозном духе, прославляя династию Юлиев-Клавдиев, как это делал Веллей Патеркул, или же, уклонившись от рассказа о современных автору событиях, обратиться мыслью ко временам как можно более отдаленным — так поступил, в частности. Квинт Курций Руф, трудясь над книгой «О деяниях Александра Великого». Можно было, наконец, заняться собиранием занимательных исторических анекдотов — по этому пути пошел Валерий Максим, написавший «Девять книг достопамятных деяний и изречений».

Только когда эпоха «дурных цезарей» миновала, после убийства Домициана, стряхнул с себя вынужденное молчание самый выдающийся из историков того времени Публий Корнелий Тацит. Не принадлежа к сенаторской знати по рождению, он явился, однако, выразителем ее оппозиционных настроений, ее пессимизма. Республика невосстановима, установление принципата было исторически неизбежным, но императорская власть и свобода граждан, принцепс и сенат оказались при династии Юлиев-Клавдиев трагически несовместимы, и эту трагедию общества, в котором он вырос, Тацит и изображает в своих книгах — «Истории» и «Анналах». Пользуясь свободой, обретенной, как ему кажется, после падения жестокого тирана Домициана, историк хочет описать в назидание и предостережение потомкам недавнее бесславное прошлое, его позор и преступления. Вместе с тем он прославляет тех немногих отважных и достойных граждан, особенно из рядов сенатской оппозиции, кто решился в мрачную эпоху Тиберия, Калигулы или Нерона бросить вызов деспотизму, произволу и всеобщей деморализации.

Пессимизм Тацита в отношении современного ему общества виден и в том, как он описывает порядки и нравы других народов. В своем географическом и этнографическом очерке «Германия» он не раз с похвалой отзывается о природной чистоте человеческих отношений у германцев, о первобытной суровости их обычаев, создавая некий идеализированный контробраз изнеженного, распущенного, вырождающегося и порабощенного дурными правителями римского общества. Горизонт Тацита как историка Рима ограничен рамками императорского двора, сената, верхушки армии — о жизни низших слоев населения столицы, о положении в провинциях мы из его сочинений узнаем очень мало. Но литературный талант историка, его глубокий и тонкий психологизм, умение передать потаенные и противоречивые душевные движения

 
304

 

исторических персонажей, искусная драматизация событий, меткость суждений делают Тацита едва ли не лучшим из римских историков. Портреты императоров, придворных льстецов, интриганов, оппозиционеров написаны с такой необыкновенной силой выразительности, что даже в Новое время историки не всегда были способны освободиться от тяготеющей над их сознанием власти образов, созданных Тацитом.

Куда более скромное место в римской историографии конца I — начала II в. н. э. занимает творчество Гая Светония Транквилла, секретаря Адриана. Имея доступ к императорским архивам, он составил жизнеописания первых 12 императоров, сосредоточив внимание прежде всего на скандальной хронике их правления. Светоний собрал и расположил в соответствии С избранной им стройной риторической схемой множество анекдотических рассказов об общественной и частной жизни принцепсов, об их характере и увлечениях, о достоинствах и — еще чаще — пороках. Не будучи плодом глубокой и проницательной исторической мысли, как сочинения Тацита, «Жизнь двенадцати цезарей» Светония остается в то же время ценнейшим источником сведений о Римской империи в эпоху Юлиев-Клавдиев и Флавиев. Значительно меньшей ценностью обладает краткий учебник римской истории, написанный ритором Луцием Аннеем Флором, другом императора Адриана, но на протяжении всего средневековья этот труд охотно читали и любили за красочность и цветистость слога, риторические эффекты.

Для эпохи, когда культурное развитие Греции и Рима протекало в столь тесной взаимосвязи и взаимном переплетении, особенно характерно было биографическое творчество Плутарха. В его «Сравнительных жизнеописаниях», пронизанных морализаторскими тенденциями, выступают парами, параллельно, 46 знаменитых греков и римлян. Разбирая и сопоставляя между собой личности и деяния Ликурга и Нумы Помпилия или Фемистокла и Камилла, или Аристида и Катона Младшего, вкладывая в это весь свой выдающийся риторический, литературный талант, Плутарх снискал себе огромную популярность не только у обоих народов, к которым обращался, — греков и римлян, но и у всех позднейших поколений в разных странах Европы. «Сравнительные жизнеописания» навсегда отодвинули в тень построенную по тому же принципу параллелизма, но сухую и гораздо менее увлекательную компиляцию Корнелия Непота «О знаменитых мужах».

Другим образованным греком, посвятившим себя изучению римской истории, был во II в. н. э. Аппиан из Александрии. Его написанная по-гречески «Римская история» построена необычно: не по хронологическому, а по топографическому принципу. Есть отдельные книги: кельтская (повествующая об истории Галлии до ее завоевания римлянами), иберийская, сицилийская, македонская и т. д., каждая из которых посвящена истории той или иной части империи. Особенно интересны книги XIII—XVII, описывающие гражданские войны в Риме I в. до н. э., причем от внимательного

 
305

 

взгляда греческого историка, занимавшего должности в империи и хорошо знавшего римскую жизнь, не укрылась и глубокая социальная подоплека гражданских войн: он показывает, как отражались в политической борьбе стремления к переделу земельных владений.

ЛИТЕРАТУРА И ТЕАТР

Новым жанром, пользовавшимся популярностью в эпоху империи, стал роман. Происхождение этого жанра еще полностью не выяснено. Уже во II в. до н. э. Аристид Милетский собрал воедино и обработал в своих «Милетских историях» местный эротический фольклор, а несколько десятилетий спустя «Милетские истории» были переведены с греческого на латынь историком Луцием Корнелием Сизенной и имели у римлян большой успех. Было ли это произведение собранием отдельных новелл или целостным, связным романом, сказать трудно. На папирусах начала I в: н, э. были найдены также фрагменты не известного нам греческого романа, повествующего о двух влюбленных, которые, преодолев многочисленные препятствия, наконец, сочетаются брачными узами. За этим произведением, получившим название «Роман о Нине и Семирамиде» и написанным предположительно еще во II в. до н. э., последовали другие греческие романы о любви, верности, разлуке и дальних странствиях: «Херей и Каллироя» Харитона и «Эфесская повесть об Антии и Хаброкоме» Ксенофонта Эфесского, а из более поздних, конца II — начала III в. н. э., «Дафнис и Хлоя» Лонга и «Эфиопика», или «Феаген и Хариклия» Гелиодора.

Идеалистическому греческому роману о возвышенных чувствах и злоключениях любящих героев, столь далеких от прозы жизни, противостоял в римской литературе роман реалистический. Латинский роман «Сатирикон», приписываемый Гаю Петронию, приближенному Нерона, — ироническая пародия на современный ему греческий роман; здесь действуют не идиллические возлюбленные, а бродяги, бедняки, авантюристы, гетеры, не чуждые никаким порокам. Самая яркая фигура в романе — выскочка-богач Трималхион, тщеславный и простодушный, невежественный и взбалмошный, но и гостеприимный вольноотпущенник, ставший миллионером, — характерный социальный тип эпохи империи.

Литературу II в. н. э. украшает еще более знаменитый латинский роман — «Золотой осел» (другое название — «Метаморфозы») Луция Апулея, уроженца африканского городка Мадавра. Популярный тогда ритор и философ, выступавший с речами и на греческом, и на латыни, он описал со всем красноречием, ему присущим, слогом пышным и драматическим приключения некоего Луция, колдовством превращенного в осла. Реалистический рассказ о жизни низов общества, о грубости и хитрости купцов и ремесленников, к которым попадает в руки человек в облике осла. соединяется с пронизанными восточной мистикой обраще-

 
306

 

ниями к богине Исиде, являющейся Луцию-ослу во сне и предсказывающей ему возвращение к человеческому облику. Такое сочетание социальной наблюдательности с религиозно-мистическим пафосом, окрашенного юмором реалистического повествования с его символическим истолкованием — тоже примета времени, отличительная черта римской литературы эпохи «второй софистики».

В поэзии I—II вв. н. э. не было уже таких величин, как Вергилий, Гораций или Овидий. Но большая начитанность, хорошее знание древних авторов, приобретенное в школе, разработанный и обогащенный поэтами «века Августа» латинский литературный язык позволяли многим образованным римлянам пополнять ряды стихотворцев-дилетантов. Всякий, кто помнил наизусть обширные периоды из «Энеиды» или «Георгик» Вергилия и получил риторическое образование, чувствовал в себе призвание к занятиям поэзией. Никогда не было в Риме стольких юных поэтов: 14-летний Лукан уже пробовал свои силы в эпической поэме о Троянской войне «Илиакон», еще мальчиками начали писать стихи Марциал, сатирик и философ Авл Персии Флакк, будущий император Нерон. Квинт Сульпиций Максим в 11 лет уже боролся за венок победителя на состязании поэтов, устроенном Домицианом на Капитолии, а более десяти лет спустя 13-летний Луций Валерий Пудент был там удостоен венка за свои импровизированные греческие гекзаметры. Стихами баловались и императоры: Нерон, Траян, Адриан. Были и поэтессы-дилетантки, такие, как дочь Овидия Перилла и Сульпиция в эпоху Августа, а также их подражательницы Феофила, которую Марциал льстиво сравнивает с великой Сапфо, и Юлия Бальбилла, чьи греческие стихи были выбиты на статуе Мемнона в Египте.

Больше всего усилий и амбиций римских поэтов первых веков империи проявилось в сфере эпоса, где многие пытались бросить вызов гению Вергилия. Наивысшего признания добился как эпический поэт Марк Анней Лукан, выступивший при Нероне с большой поэмой «Гражданская война», или «Фарсалия», где с трагическим пафосом и талантом опытного ритора говорит о поражении последних поборников республики в войне между Цезарем и Помпеем. Отказ от традиционных для эпических поэм мифологических картин вмешательства богов в судьбы героев, необычайно изысканный риторический стиль, смелость и новизна выражений, нагромождение устрашающих эффектов, увлечение мрачными и жестокими сценами страданий и смертей заметно отличают творчество оратора и философа-стоика Лукана от классицизма поэтов «золотого века».

Попыткой вернуться к классическим традициям Вергилия были эпические поэмы «Фиваида» и «Ахиллеида» Публия Папиния Стация и «Аргонавтика» Гая Валерия Флакка, увидевшие свет в конце I в. н. э., при императорах династии Флавиев. Все в этих поэмах элитарно: и мифологическая ученость Стация, избравшего темой древние эллинские сказания и изложившего их языком

 
307

 

усложненным, рассчитанным лишь на самых образованных читателей и слушателей, и риторическая изысканность Валерия Флакка, который, подражая Вергилию, смог превзойти старого эллинистического эпика Аполлония Родосского, чью поэму о странствиях аргонавтов он взял себе за образец. Монументальный мифологический эпос конца t в, н. э. с его темами, далекими от злобы дня, и пышной риторикой показал, однако, что возродить в новых условиях традиции эпической поэзии Вергилия было уже невозможно.

Если в эпосе проблемы реальной тогдашней жизни практически не находят отражения, то темы басен Федра, эпиграмм Марциала и сатир Ювенала были весьма актуальны и близки многим. Вольноотпущенник македонского происхождения, Федр стремился сделать римскую литературу наследницей греческой также и в таком жанре, как басня. Он не только перелагал в латинские стихи старые басни Эзопа, но и писал новые по их образцу. Ему дорого древнее представление о басне как оружии, поражающем великих мира сего, и сам он, обращаясь к низшим слоям общества со своими простыми стихами, свободными от бремени риторической учености, высмеивает пороки «могущественных лиц».

Прославившийся при Домициане Марк Валерий Марциал, чьи эпиграммы расходились по всей империи, всецело сосредоточен на известных всем реальностях современной ему жизни, и потому все его творчество противостоит величественному, но тогда уже мало кем читаемому мифологическому эпосу:

Что за отрада в пустой игре унылых писаний?

То лишь читайте, о чем жизнь говорит: «Это я!»

Клиент при знатных покровителях, он ненавидел их и при случае старался уязвить меткой эпиграммой, не пощадив даже — правда, после его смерти — самого высокопоставленного из них, Домициана. Юмором и едкой остротой сатиры, проницательностью и знанием человеческих характеров, реализмом и афористической краткостью и яркостью изображения эпиграммы Марциала намного превзошли современные им греческие эпиграммы и еще сегодня доставляют немало удовольствия своим читателям. Кроме того, если мы хотим узнать, как жили люди в столице Римской империи в эпоху Флавиев, никто не поможет нам в этом так, как остроумный и наблюдательный, откликающийся буквально на все Марциал. Марциал иронизирует — поэты-сатирики Персии и Ювенал обличают и обвиняют. Особенно резок и конкретен в своих морализаторских выступлениях против общественных пороков и носителей социальных зол Децим Юний Ювенал. Исполненные яда насмешки и негодования картины расточительной жизни аристократии соседствуют с образами бедности, тесноты и унижения низов. Наверху взяточники и прихлебатели, внизу раболепие и неблагодарность толпы, Рим развращен и к тому же

 
308

 

наводнен чуждыми его былому духу выходцами из провинций, прежде всего с Востока. Стихи Ювенала, которые, по его словам, «рождены возмущеньем», проникнуты тем же пессимистическим пафосом, что и исторические сочинения писавшего тогда же Тацита. Ювенал, оппозиционер, обличитель, уличный ритор, был последней яркой индивидуальностью в римской поэзии I—II вв. н. э.

Театральные представления пользовались в императорском Риме куда меньшим успехом, чем зрелища, устраивавшиеся в цирках и амфитеатрах. Сам факт, что во всех трех постоянных театрах число мест было меньшим, чем в одном амфитеатре, достаточно красноречив. О вкусе тогдашних театров свидетельствует выбор пьес. В I в, н. э. были известны поэты Помпоний при Тиберии и Курций Матерн при Флавиях, писавшие только трагедии.

Полностью дошли до нашего времени девять трагедий философа Сенеки: «Безумный Геркулес», «Троянки», «Медея», «Федра», «Эдип», «Агамемнон», «Фиест», «Геркулес на Эте»,. «Финикиянки». В них господствуют философские идеи стоиков, выраженные в словах, исполненных пафоса, риторики, драматической напряженности: трагедии Сенеки предназначались, судя по всему, для чтения, а не для представления на сцене. Хотя темы и сюжеты их Сенека заимствовал у великих афинских трагедиографов классического периода, особенно у Еврипида и Софокла, произведения его не лишены и черт оригинальности. Нередко он соединяет в одной трагедии сюжеты нескольких греческих драм: так, в его «Троянках» сочетаются элементы «Троянок» и «Гекубы» Еврипида. Греческое наследие он творчески перерабатывает, устраняя одни сцены, расширяя другие и выстраивая всю словесную ткань текста по законам современной ему риторики. Чтобы усилить устрашающий драматический эффект, он смело выводит на сцену убийство Медеей собственных детей или же диалог ослепившего себя Эдипа со своей женой-матерью Иокастой и затем ее самоубийство, что в греческих трагедиях всегда должно было происходить за сценой. Главным в трагедиях Сенеки является не действие, а сам текст, возбуждавший в слушателях страх и ужас при описании злодейств и физических мучений героев. У Сенеки трагический пафос не нарастает постепенно, но пронизывает собой содержание драмы с самого начала. Его Медея, Федра или Клитемнестра уже с первых строк выступают во всем неистовстве их страстей; жажда мести Медеи или ревность Деяниры, жены Геркулеса, достигают границ патологии. Мрачно эффектны знаменитые сцены, где Медея готовит яд или где прорицатель Тиресий в «Эдипе» вызывает души умерших. Оригинальны у Сенеки н хоровые партии, обычно никак не связанные с развитием действия, а важные лишь как средство пропаганды дорогих для поэта-философа стоических идей. Впрочем, стоические взгляды автор вкладывает в уста не только хора, но и самих героев. Погруженные в

 
309

 

мир греческой мифологии, трагедии Сенеки имели зачастую и актуальное звучание, будь то бросаемое со сцены предостережение жестокому правителю, проливающему кровь своих подданных, или рассуждение о том, что власть, основанная на ненависти, недолговечна. Слова эти выражали стоический идеал доброго государя, воспринимавшийся в эпоху Нерона как идеал подчеркнуто оппозиционный. Трагедии Сенеки с их патетикой, с их яркими картинами всевластия слепого рока и пагубности страстей, с их мощным, энергичным языком оказали огромное влияние на европейскую драму позднейших. столетий, от ренессансных итальянских трагедий до Шекспира, Корнеля и Расина, влияние, едва ли не большее, чем произведения великих трагических поэтов классической Греции.

Однако римские зрители ходили в театры, скорее, ради комедий, хотя и они намного уступали в популярности мимам- и ателланам. Римской публике по-прежнему было приятно видеть в ателлане типы-маски глупого старика или обжоры, а в миме необузданную веселость, далеко выходившую за рамки официальной благопристойности. Авторы мимов выводили на сцену прелюбодействующего египетского бога Анубиса или богиню Диану, которую секут розгами, или Юпитера, составившего перед смертью завещание. Мим давал возможность как подольститься к императорам, так и бросить со сцены ядовитые намеки на власть имущих, нередко весьма опасные для самих актеров. Тем не менее зрители продолжали угадывать в репликах мимов прозрачные аллюзии на отравление императора Клавдия, на попытки Нерона убить собственную мать, на любовные похождения Фавстины, жены Марка Аврелия, и многое другое.

Место трагедии все больше занимала пантомима, пользовавшаяся особым успехом начиная с эпохи Августа. Тогда Пилад, танцовщик из Киликии, довел до совершенства этот вид искусства, создав жанр трагической пантомимы, в которой танцовщик под аккомпанемент хора представлял с помощью ритмических движений и жестикуляции отдельные сцены трагедии, играя по очереди роли всех действующих лиц. В трагической пантомиме выступали многие известнейшие в то время актеры, как, например, убитый Нероном как опасный соперник по сцене Парис. Хоровые партии для пантомимы писали самые выдающиеся поэты, и этот род творчества был, очевидно, весьма престижным. Так, мы знаем, что поэт Лукан, автор «Фарсалии», написал для пантомимы 14 текстов, а Папиний Стаций немало заработал на тексте к пантомиме «Агава», представлявшей трагедию о Дионисе и исполнявшейся знаменитым танцовщиком Парисом.

ВОСТОЧНЫЕ КУЛЬТЫ И РАННЕЕ ХРИСТИАНСТВО

На всей территории Римской империи в первые столетия ее существования бурно возрастало влияние восточных культов. Угнетенные безысходной нуждой и тяжелым трудом массы на-

 
310

 

селения возлагали надежды и искали утешения то у бродячих проповедников-киников, то у служителей новых и таинственных богов, привезенных с Востока и в отличие от старых, традиционных олимпийских богов суливших загробную жизнь и блаженство. На этом историческом фоне понятно появление множества чудотворцев, мистиков, пророков, таких, как известный в I в. до н. э. во всем Средиземноморье странствующий пифагореец Аполлоний Тианский, которого одни считали колдуном, другие мудрецом, третьи шарлатаном. Все больше приверженцев находили себе астрология, вера в магические заговоры, суеверия. Борьба Августа и Тиберия с распространением культа Исиды оказалась бесплодной: религия, обещавшая посвященным покровительство богини при жизни и счастье после смерти и создавшая великолепный, пышный ритуал с таинствами, продолжала привлекать к себе сочувствующих из всех слоев общества. Поэтому уже при Калигуле официальное отношение к культу Исиды изменилось, и египетской богине был выстроен храм на Марсовом поле. Осенние празднества в честь Исиды, во время которых разыгрывали сцены убийства Осириса коварным Сетом, нашли себе соответствие в весенних торжествах в честь Великой Матери богов, когда также представляли смерть бога Аттиса и его воскресение. Культ Кубелы —: Великой Матери богов пришел в Рим из Фригии еще в эпоху [I Пунической войны, но жрецам его не разрешалось выходить за пределы Палати некого холма. При императоре Клавдии этот запрет был отменен, и такое решение римских властей было столь же характерным для религиозной ситуации в империи I в. н. э., как и сооружение при Калигуле святилища Исиды в Риме.

К концу следующего столетия начал распространяться и культ иранского бога Митры, олицетворявшего свет и добро и боровшегося, как утверждали его приверженцы, с богом зла и тьмы Ариманом. Люди, веровавшие в Митру, создавали общины во главе со жрецами, участвовали в таинствах, причем существовало несколько степеней посвящения, требовавших мужества и твердой решимости. Обряды в честь нового иранского божества проходили в подземельях, при светильниках; при этом в ниши помещали барельефы с изображением юного Митры в персидской одежде, закалывающего широким ножом быка. Перед изображением бога размещались два жертвенника, окропленных кровью животных, а по сторонам стояли на коленях верующие. Такие помещения для жертвоприношений Митре — митреумы в пещерах и подземельях располагались не только в восточных провинциях, но и по всей империи, а в некоторых городах их было три или пять. Наивысшего триумфа митраизм достиг во второй половине III в. н. э., при императорах Диоклетиане и Максимиане: последний во время военных походов воздавал почести «богу Солнцу непобедимому Митрео как покровителю государства.

Наряду с культами Исиды, Великой Матери богов и Митры и другие восточные религии обретали популярность в Римской империи. Упомянем культ каппадокийской богини Маа, которую в

 
311

 

Риме почитали под именем Беллоны. Жрецы ее, бегая в исступлении по храму, наносили друг другу раны, поэтому римляне прозвали их «фанатиками», что в переводе с латыни значит «безумцы», «неистовые»; отсюда —слово «фанатизм», вошедшее во все европейские языки. Нередко на улицах имперских городов встречались торжественные процессии жрецов сирийской богини Атаргаты, которую римляне называли Деа Сириа и которую Апулей во II в. н. э. считал всемогущей. Жрецы носили по улицам ее изображения, исполняли священные танцы и были не менее популярны, чем жрецы египетской Исиды. Куда меньшим было в первые века империи значение культа сирийского бога Ваала.

Новые религии соперничали между собой, и победа в конечном счете досталась той из них, которая провозгласила единобожие, равенство всех перед богом, братство людей всех народов и посмертное воздаяние за добродетельную жизнь. Это была религия Христа, привлекшая к себе симпатии рабов, бедняков, всех угнетенных и бесправных, жаждавших справедливости. Учение об искупительной жертве распятого на кресте пророка было «евангелием» — «благой вестью» для них, ибо несло с собой надежду и утешение. Ученики Христа, прозванные «апостолами», или посланцами, разошлись около середины I в. н. э. по миру, проповедуя новую веру. Они же и основали многочисленные христианские общины, прежде всего в малоазийских городах империи — в Эфесе, Смирне, Антиохии и на всем эллинизированном Востоке. О привлекательности новой религии свидетельствовал пример Савла из Тарса, известного позднее как апостол Павел, который из гонителя христиан стал ревностным вероучителем христианства. В общины принимали всех, уверовавших в искупительную жертву Иисуса Христа и пожелавших жить в соответствии с его проповедями: разделить имущество с собратьями по вере и не участвовать в официальной общественной жизни, которой сопутствовали языческие религиозные обряды. Как приверженцы монотеизма христиане отрицали божественные почести, воздававшиеся императорам, и уже одно это ставило их в непримиримую оппозицию к государственной системе Римской империи I—III вв.

Отделяясь от других граждан империи, первые христиане сразу же навлекли на себя обвинения, репрессии, подозрения, насмешки. Особенно опасными для государства считались их богослужения, совершавшиеся в мрачных катакомбах. Христиан обвиняли в убийствах детей, в том, что они вызывают засуху, в таинственных и опасных для жизни сограждан магических действиях и ритуалах. Первые крупные репрессии обрушились на последователей Христа и апостолов после того, как беспощадный пожар 64 г. н. э., уничтоживший значительную часть столицы, был объявлен делом рук христиан. Через несколько десятилетий относительного покоя приверженцы новой религии вновь подверглись жестокому террору при Домициане. И во II в. н. э. периоды терпимости сменялись не раз периодами ожесточенных преследований. Мы знаем о гонениях на христиан при Марке Аврелии в Лугдуне в Галлии

 
312

 

(ныне Лион), при Коммоде в Африке; известна также антихристианская речь, произнесенная оратором Марком Корнелием Фронтоном в сенате в 160 г., а еще 17 лет спустя власти издали специальный эдикт против «суеверий».

Но сломить поборников христианства не удавалось: они создавали все более густую сеть общин на территории империи и усиливали пропаганду своей веры и ее апологию. Образцами для апологетов христианства были сочинения Филона Александрийского, который в I в. н.э. пытался защитить и обосновать иудаизм аргументами, почерпнутыми в греческой философии, и который утверждал, что всю мудрость греков можно найти уже в учении Моисея. Такие крупные апологеты раннего христианства, как Аристид, обращавшийся к императору Антонину Пию, и Юстин, посвятивший свою апологию тому же императору и его преемникам, не только писали по-гречески, но и давали новой религии философское обоснование. В I—II вв. н.э. христианство распространялось главным образом в греческом мире, а греческий язык преобладал также в христианской общине Рима.

Раннему христианству приходилось бороться как против государственного насилия и язычества, так и против различных еретических сект внутри самой христианской церкви. Во II в. н. э, борьба шла прежде всего против гностицизма — синкретического течения, объединявшего в себе элементы персидских, египетских, сирийских и еврейских верований и стремившегося к раскрытию и истолкованию особого таинственного смысла Библии, часто противоположного тому, который проповедовала церковь. К гностикам примыкали такие раннехристианские авторы, как Василид при Адриане и Маркион при Антонине Пие. А самым ревностным противником гностицизма был епископ Лионский Иреней, который, однако, не имел достаточного риторического образования, не имел необходимых философских знаний и не владел искусством интерпретации евангельских текстов в такой мере, чтобы мог успешно спорить с гностиками. Поэтому к концу II в. н. э. полемисты типа епископа Иренея уступили место людям другого склада, хорошо образованным и начитанным богословам, таким, как Тит Флавий Климент Александрийский, способным творчески соединить греческую философскую традицию с христианской верой.

 

 

На главную страницу | Оглавление | Предыдущая глава | Следующая глава