На главную страницу | Оглавление | Предыдущая глава | Следующая глава

 

198

 

Глава IV. Рим—первая держава Средиземноморья

ОБЗОР ПОЛИТИЧЕСКИХ СОБЫТИЙ

Обосновавшись в Южной Италии, римляне уже не могли не вмешаться в дела соседней Сицилии, где веками шло соперничество между Сиракузами и североафриканским Карфагеном. Захват римлянами Мессаны вызвал 23-летнюю войну между Римом и Карфагеном, проходившую на суше и на море к выгоде то одной, то другой стороны. Морское могущество противника заставило римлян приступить к строительству собственного флота. Нехватку опыта морской войны они восполняли своеобразной тактикой, позаимствованной, впрочем, у сицилийских греков. Римские корабли были оснащены так, чтобы воины могли легко перебраться на вражеские суда, превращая таким образом морскую битву в сухопутную.

Первого важного успеха на море римляне добились лишь в 260 г. до н. э., и в память об этом в Риме была воздвигнута рост-

 
199

 

ральная колонна, украшенная носовыми частями разбитых вражеских кораблей. Но несмотря на эту и другие победы на море, несмотря на высадку десантной армии в Африке, решающего перелома в войне достичь не удавалось. Только в 242 г. до н. э., когда после захвата Агригента римляне отобрали у карфагенян также Лилибей, победитель в I Пунической войне окончательно определился, и год спустя крупной удачей римлян на море у Эгатских островов война завершилась.

Карфаген понес огромные потери, уплатил 3200 талантов контрибуции, оставил Сицилию, а затем Сардинию и Корсику. Они и стали первыми римскими провинциями. Население этих островов рассматривалось как «покоренное», т. е. сдавшееся на милость победителя, а территория считалась «собственностью римского народа». Города, хотя и сохранили местное самоуправление, должны были платить дань Риму. Во главе новоорганизованной провинции Сицилия стоял правивший в Лилибее квестор,

Прежде чем дело вновь дошло до войны с Карфагеном, Рим значительно расширил свои владения на севере Италии, разгромив галлов, живших в долине По, захватив их главный город Медиолан (нынешний Милан) и основав в местах переправ через реку новые колонии на латинском праве — Илаценцию (Пьяченца) и Кремону. Тогда же в 20-х годах III в. до н. э. римляне укрепились и на противоположном берегу Адриатики — в Иллирии на Балканах, очистив восточное побережье Адриатического моря от иллирийских пиратов — грозы греческих мореплавателей.

Тем временем Карфаген оправился от потерь, понесенных в I Пунической войне, и под руководством Гамилькара Барки вновь вступил в борьбу за господство в Средиземноморье, чего требовали торговые интересы Карфагена. Если крупные землевладельцы в Карфагене стремились в первую очередь к территориальным захватам в Северной Африке и выступали против экспансии в Средиземноморье, то партия, особенно враждебная Риму и возглавляемая Гамилькаром и его наследниками Гасдрубалом и Ганнибалом, больше прислушивалась к требованиям купцов и энергично готовила экспедицию в Южную Испанию, изобилующую серебром. В 229 г. до н. э. Гасдрубал основал в Испании Новый Карфаген (ныне Картахена), а еще десять лет спустя Ганнибал захватил город Сагунт, являвшийся союзником Рима, что и послужило поводом к новой, II Пунической войне.

Весной 218 г. до н. э., перейдя Пиренеи, а затем Альпы, карфагенское войско Ганнибала вторглось в Италию, разбило римлян в трех сражениях, нанеся им огромные потери, и двинулось далее через Умбрию и Пицен в Апулию. Некоторое время римский диктатор Квинт Фабий Максим, получивший позднее прозвище Кунктатор («Медлитель»), избегая решительного столкновения с карфагенянами, успешно сдерживал противника, изнуряя его мелкими стычками. Но в 216 г. до н. э. римляне доверили командование более энергичным и менее терпеливым полководцам-консулам, и вскоре римская армия понесла сокрушительное поражение

 
200

 

при Каннах в Апулии: более 70 тыс. воинов вместе с одним из консулов пали на поле брани, другой консул с остатками войска бежал в Рим. Создалось неслыханно тяжелое положение для Рима, ведь многие его союзники на юге Италии, самниты, луканы, жители Капуи, Бруттия, перешли на сторону карфагенского победителя.

И все же было ясно, что затягивание надолго войны на юге Италии обернется против Ганнибала. Через пять лет после битва при Каннах в ходе боевых действий наступил решающий поворот к выгоде римлян. После долгой осады они в 211 г. до н. э. захватили союзные Карфагену Сиракузы и отложившуюся от Рима Капую. Положение Ганнибала в Италии стало критическим, и тогда римляне перешли в наступление: Публий Корнелий Сципион захватил Новый Карфаген и все испанские владения карфагенян. Попытка брата Ганнибала пробиться с еще одним войском в Южную Италию к нему на помощь не удалась, а когда в 204 г. до н. э. Сципион высадился в Африке, неподалеку от Утики, карфагенский сенат вынужден был срочно отозвать своего выдающегося полководца из Италии. Но было уже поздно: два года спустя в сражении при Заме в Африке Сципион, получивший прозвище «Африканский», разгромил Ганнибала и побежденные карфагеняне запросили мира, отказавшись от всех своих владений за пределами Карфагена, выдав все военные суда и боевых слонов, уплатив контрибуцию в 10 тыс. талантов. Отныне главный соперник Рима в Средиземноморье был сломлен и уже не имел права вести войны без разрешения римских властей.

Рим же не только избавился от соперника, угрожавшего его интересам и безопасности, но и расширил сферу своего господства. В начале II в. до н. э. в Испании были организованы две новые провинции: на юге Испания Ультериор с центром в Кордубе (нынешняя Кордова), а на северо-востоке Испания Цитериор с центром в Новом Карфагене. Еще сохранявшее независимостъ Сиракузское царство было ликвидировано, а его территория включена в состав провинции Сицилия. Своей решающей победой над Карфагеном Рим, как отмечал еще историк Полибий, был обязан прежде всего своим огромным людским ресурсам, но также и патриотизму свободных граждан, составлявших его войско и имевших моральное превосходство над наемной армией Ганнибала.

Обеспечив свои позиции в западной части Средиземного моря, римляне обратили взоры на восток, стремясь не допустить, чтобы какое-либо эллинистическое царство, усилившись, нарушило хрупкое равновесие в регионе. Главными державами, с которыми пришлось столкнуться Риму, были Македония и царство Селевкидов, задумавшие поделить между собой после ослабления птолемеевского Египта весь эллинистический мир. Когда Филипп V Македонский уже подчинил своей власти греческие города на Босфоре, острова Самое и Хиос, а также Кикладские острова и Карию, в Рим явились послы встревоженных Пергама и Родоса с просьбой о вмешательстве. И хотя римляне только что закончили борьбу с Карфагеном, сенат принял решение вступить в войну с Македонией

 
201

 

в союзе с Пергамом, Родосом, Ахейским и Этолийским объединениями. Одержав при Киноскефалах в Фессалии в 197 г. до н. э. победу над войсками Филиппа V, консул Тит Квинкций Фламинин при открытии очередных Истмийских игр торжественно провозгласил свободу греческих городов. Римляне не присоединили к своим владениям ни куска греческой территории, и это способствовало усилению их политических позиций в свободолюбивой Элладе. Царь Филипп вынужден был отказаться от всех завоеванных земель за пределами Македонии, выдал римлянам свой флот, сократил армию, уплатил контрибуцию.

Не расширили свои владения римляне и в последовавшей вскоре войне с Антиохом III Сирийским: целью римлян было лишь ослабить могучего соперника на Востоке, и греческие города поддержали их, когда Антиох с большим войском высадился в Фессалии. После изгнания сирийцев из Греции война продолжалась в Малой Азии, пока в 190 г. до н. э. в сражении под Магнесией сирийский царь не потерпел сокрушительного поражения. Теперь и ему пришлось оплатить военные расходы Рима, выдать боевых слонов и значительно сократить свой флот. Отнятые у Селевкидов территории Рим поделил между своими союзниками Пергамом и Родосом.

Но и этот мир, как и все предыдущие, был лишь временной передышкой. Прошла еще четверть века — и разразилась Третья Македонская война, вызванная опасениями римлян, что при сыне Филиппа Персее Македония вновь становится могущественной державой. В то время как Рим поддерживали в греческих городах аристократические слои, широкие массы народа стали склоняться на сторону Македонии. Поэтому война поначалу шла весьма успешно для царя Персея, который к тому же неустанно вел эффективную антиримскую пропаганду. Но в 168 г. до н. э. при Пидне консул Луций Эмилий Павел разбил македонское войско. Македонское царство было разделено на четыре самостоятельные области, половина собиравшихся в них податей поступала Риму.

В эти десятилетия римляне не стремились к территориальным захватам на востоке, однако около середины II в, до н. э. политика сената изменилась. Когда некий Андриск, выдававший себя за сына царя Персея, вторгся со своими приверженцами из Фракии в Македонию и Фессалию, римляне выступили ему навстречу и, разбив его, без колебаний присоединили Македонию к своим владениям, превратив ее в провинцию. Два года спустя, в 146 г. до н. э., в ответ на попытку некоторых греческих городов, входивших в Ахейский союз, освободиться от зависимости от Рима римляне разгромили Ахейский союз, разрушили мятежный Коринф и создали на территории Греции провинцию Ахайя. В том же году в ходе III Пунической войны Публий Корнелий Сципион Эмилиан взял и уничтожил Карфаген, Войны этого времени носили ярко выраженный захватнический характер; другой их целью была окончательная ликвидация экономических соперников Рима в Средиземноморье. Недаром главным противником уже ослабленного в полити-

 
202

 

ческом и военном отношениях, но еще сильного экономически Карфагена был в Риме цензор Марк Порций Катон Старший (стали крылатыми часто повторяемые им слова: «Карфаген должен быть разрушен»), связанный с богатым купечеством, обеспокоенным новым хозяйственным, торговым подъемом давнего соперника за морем. Итак, город сровняли с землей, десятки тысяч жителей продали в рабство, а на значительной части подвластной некогда Карфагену территории создали провинцию Африка. 13 лет спустя опять-таки одновременно произошли новые важные события на востоке и на западе. В Пергаме скончался царь Аттал III, завещавший свое царство верному союзнику Пергама Риму. Пергамское царство образовало еще одну провинцию — Азию. Тогда же в Испании победой римлян завершилась борьба с местными иберийскими племенами: город Нуманция» центр их сопротивления римской экспансии, был взят войсками покорителя Карфагена Сципиона Эмилиана.

Таким образом, на завоеванных за несколько десятилетий землях, по-прежнему считавшихся «собственностью римского народа», возникли провинции во главе с преторами или консулами: Сицилия, Сардиния, Ближняя и Дальняя Испании, Македония, Ахайя, Африка и Азия. Наместники, которыми чаще всего становились люди, исполнявшие прежде высшие административные функции в самом Риме, бывшие консулы или преторы, сосредоточивали в своих руках всю полноту военной и судебной власти в провинции. Города в провинции имели неодинаковый статус, что проявлялось в заметных различиях их обязанностей в отношении Рима (уплата натуральных или денежных налогов, предоставление Риму вспомогательных воинских контингентов пехоты или флота). Тем не менее общим правилом стали произвол и злоупотребления со стороны римских властей в провинциях. Провинции не только должны были содержать наместника, его свиту и войска, там размещенные, но и становились для недобросовестных администраторов источником личной наживы. Не удивительно, что уже в 149 г. до н. э. пришлось учредить в Риме сенаторские трибуналы по делам «де репетундис» («о лихоимстве»). В эти специальные суды могли обращаться обиженные жители провинций с жалобами на наместников.

Но еще большим бедствием для населения провинций стал способ взимания налогов, позаимствованный римлянами у эллинистических государств. Поскольку администрация провинций состояла всего из нескольких должностных лиц, их нельзя было использовать также для сбора налогов. Поэтому взимание налогов обычно отдавали на откуп частным лицам — так называемым «публикани» которые сразу выплачивали государству определенную сумму денег, а затем взыскивали их с местного населения, практикуя часто жесточайший произвол и насилие. Откупщиками государственных доходов становились прежде всего представители нового слоя финансовой аристократии — всадников.

 
203

 

СОЦИАЛЬНЫЕ И ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ПЕРЕМЕНЫ В РИМЕ

Захватнические войны II в. до н. э. принесли Риму новые территории, большие массы рабов, небывалый приток богатств. Римское государство отнимало у покоренных народов часть земель, обращая ее во все расширявшийся римский «агер публикуем, а также обширные владения бывших правителей, их пастбища, леса, золотые и серебряные рудники, солеварни и каменоломни. Огромные контрибуции, доходы от продажи пленных в рабство, дань с побежденных, военная добыча сделали Рим крупнейшей финансовой величиной античного мира. Римские историки сообщают, что уже триумф по случаю взятия римлянами Тарента в 272 г. до н. э. был справлен совершенно иначе, чем триумфы после побед над самнитами или вольсками. Тогда в торжественной процессии вели лишь захваченный скот и несли отнятое у противника оружие. Теперь же, кроме этого, везли золото, несли мраморные статуи. Но и триумф полководца, захватившего Тарент, не шел ни в какое сравнение с триумфом Тита Квинкция Фламинина после победы над македонским царем: в тот день римлянам показали невероятные груды трофейного золота и серебра, о чем с восторгом пишет историк и биограф Плутарх.

Обычной практикой римского войска стали планомерные грабежи завоеванных городов и целых областей — об этом ясно говорит печальная судьба Сиракуз во время II Пунической войны и Коринфа в 146 г. до н. э. Главной целью походов было теперь разграбление покоренных краев с захватом добычи и, рабов. В рабство продавали десятки тысяч человек, а добычи набиралось столько, что сгибавшиеся под ее тяжестью римские воины оказывались уже не в состоянии совершать переходы большие, чем 5 километров в день.

Особенно обогатился правивший республикой нобилитет. Однако не отставали от него и всадники, второе римское сословие, сосредоточившее в своих руках финансы и торговлю, в то время как материальной основой власти нобилитета было крупное землевладение. Именно в землю вкладывали нобили огромные средства, накопленные ими в качестве командующих войсками или наместников в провинциях. К тому же особый закон 218 г. до н. э. воспретил сенаторам заниматься торговлей и финансовыми сделками. Поэтому сенаторская знать начала во все большей мере скупать участки, «агер публикуем, основывая крупные хозяйства, опиравшиеся на использование труда рабов и приносившие тогда высокий доход. Выдающуюся экономическую и политическую роль нобилитета подчеркивал и внешний вид аристократов: полагавшиеся им туника с широкой пурпурной полосой, специальная обувь и сенаторское кольцо, отличавшие их от представителей всех остальных слоев римского общества. Увидев впервые сенаторов в Риме, грек Полибий был поражен их величием, сравнил их с царями; особое впечатление произвела на будущего историка сцена погребения сенатора: торжественная процессия клиентов в воско-

 
204

 

вых масках, изображавших предков покойного, движение роскошных колесниц, красные плащи цензоров, пурпурные, вышитые золотом тоги триумфаторов, погребальные речи на Форуме.

Нобилитет стремился преградить «новым людям» доступ к высшим магистратурам в государстве, и прежде всего к должности консула. Выражением этих стремлений стал закон 180 г. до н. э., согласно которому начинать должностную карьеру можно было лишь в 28 лет, после десятилетней воинской службы; сначала нужно было стать квестором, затем курульным эдилом, потом добыть себе претуру, доступную только лицам не моложе 40 лет, и уже в 43 года честолюбивый римлянин мог претендовать на должность консула.

То, что нобилитет, несмотря на его немногочисленность, оказался в состоянии целыми столетиями удерживать в своих руках высшие позиции в государстве, объясняется несколькими причинами: и богатством, и связями с аристократией италийских муниципиев, и поддержкой со стороны зависимых клиентов, образовывавших окружение нобиля, во всем ему помогавших, ведших в его пользу предвыборную агитацию. Отдельные знатные семьи вступали между собой в союзы, оказывая друг другу помощь в занятии выборных должностей.

В эпоху широкой внешней экспансии Римского государства сложился и другой привилегированный слой общества — уже упоминавшиеся всадники, разбогатевшие на откупах, на военных поставках, на ростовщических операциях. Значение этого социального слоя особенно возросло с тех пор, как закон Клавдия 218 г. до н. э. запретил сенаторам заниматься торговлей и финансами. Так наряду с должностной аристократией возникла и аристократия денежная. Поскольку ее ряды пополнялись из числа лиц, принадлежавших к центурии конницы, новых богачей — купцов, ростовщиков — стали называть в Риме «эквитес», всадниками.

Символом их привилегированного положения была туника с узкой пурпурной полосой, а в праздничные дни — белый плащ, трабея, с пурпурными полосами. В театре всадники могли занимать ряды, следующие за рядами сенаторов. Имея лишь ограниченную политическую власть в самом Риме, всадники были поистине грозой провинций, где целые города превращались в их должников и даже правители небольших царств на Востоке всецело зависели от римских ростовщиков. Гордое «я — римский гражданин» открывало всадникам двери во все уголки покоренного Римом мира. И хотя находились в Вечном городе люди, подобные поэту Луцилию, который во второй половине II в. до н. э. провозглашал: «Не хочу быть держателем пастбищ в провинции Азия — предпочитаю быть Луцилием — интерес к новым землям, новым возможностям для обогащения, предприимчивость были повсеместными. Экономическое, финансовое, а в конечном счете и политическое могущество новой аристократии постоянно возрастало. До середины II в. до н. э. всадники должны были идти во

 
205

 

всем рука об руку с нобилями, которые в качестве наместников провинций могли закрыть глаза на произвол откупщиков и ростовщиков. Но к концу столетия всадники начали проявлять и собственные политические амбиции, вступая в союзы с народными трибунами против всевластия сената.

С возникновением крупных поместий римской знати — латифундий, основанных на труде рабов, рабовладельческая система в Италии стала приобретать классические формы. Рабство переставало быть патриархальным, домашним, труд рабов служил уже не только для удовлетворения потребностей одной «фамилии», т. е. хозяйской семьи и слуг. Превращение крупных поместий в поставщиков товарного хлеба вело к разорению мелких крестьянских хозяйств, ибо тысячи крестьян в Италии не могли конкурировать с латифундистами, владевшими все вместе сотнями тысяч рабов. На огромном невольничьем рынке на острове Делос, главном в то время центре античной работорговли, продавали иногда по 10 тысяч рабов ежедневно. Доставляли их туда свирепствовавшие на морях пираты, а также римские квесторы, которые после успешного грабительского похода римских легионеров выводили на торги множество пленных. При таком наплыве живого товара — а в Риме рабы по закону считались «вещью», их называли также «говорящими орудиями», — цены на него были очень низкие. Так, 8 тысяч пленных, захваченных во время экспедиции на остров Сардиния, были проданы по столь низкой цене, что в Риме родилась тогда даже поговорка: «Дешев, как сардинец», Больше всего рабов попало в Италию, где были сосредоточены огромные денежные средства и где нужда в" дешевой рабочей силе была особенно велика. Крупное землевладение расширялось и в провинциях: на Сицилии, Сардинии, в Африке, откуда вскоре начал поступать в Рим дешевый хлеб, и все новые массы италийских крестьян, разоряясь, бежали в города или же за море, прежде всего в Испанию, романизация которой произошла таким образом очень быстро.

Положение рабов в поместьях, где они трудились на полях и пастбищах, становилось все тяжелее. Изложение идей максимальной эксплуатации рабского труда мы находим в трактате «О земледелии» Марка Порция Катона Старшего. Управляющий поместьем, пишет он, должен следить за тем, чтобы рабы постоянно были заняты изнурительным трудом, тогда они будут здоровее и охотнее будут идти отдыхать после дневной работы. «Труд удерживает раба от воровства», рассуждает далее Катон, а потому и в праздники рабы должны быть заняты делом: ремонтировать дороги, чинить постройки, возделывать сады. В непогоду надлежит заставлять рабов вывозить навоз, мыть и смолить бочки, скручивать канаты. Больному и старому рабу надо давать меньше пищи, а еще лучше — вовсе избавиться от него. Содержание рабов не требует больших расходов, учит римский писатель: им почти не надо горячей еды, а вино им дают только худших сортов. Понятно, что такое обращение с рабами вселяло в них глубокую

 
206

 

ненависть к господину, и римляне, сознавая это, говорили: «Чем больше рабов, тем больше врагов». Производительность рабского труда была крайне низка, использование же более новых и совершенных орудий становились для хозяина невыгодным, ибо в руках враждебно настроенных, ненавидящих свою работу невольников орудия эти часто ломались.

Намного лучшим было положение «фамилия урбана» — рабов в городе, чаще всего домашней челяди или ремесленников и мелких торговцев. В городах для хозяина оказывалось выгодным даже предоставить рабу определенную самостоятельность в его сфере деятельности, с тем чтобы часть выручки отходила господину. Легче всего приходилось рабам-грекам, обычно высококвалифицированным, способным иногда быть даже преподавателями для сыновей в аристократических семьях. Многие из рабов-учителей греческого происхождения позднее получали свободу, как это случилось и с первым римским поэтом греком Андроником из Тарента. Более свободными чувствовали себя и греки-музыканты, такие, как раб Марципор, автор музыкального сопровождения к комедии Тита Макция Плавта «Стих».

Массовое использование дешевой рабской силы, приток дешевого хлеба из провинций, неконкурентоспособность мелкого крестьянского хозяйства в Италии и постоянное отвлечение свободного земледельца на воинскую службу в эпоху беспрестанных далеких походов подорвали основы жизни простых италийских крестьян. Оставив поля, многие из них обратились к возделыванию виноградников, садов, выращиванию оливок. Наибольший доход приносило виноделие, ибо италийские вина славились во всем Средиземноморье и начали уже вытеснять собой местные вина. Но, для того чтобы заняться новым делом — виноградарством или животноводством, нужны были средства, нужно было достаточное количество земли. Крестьянину, у которого ничего этого не было, оставалось лишь стать бродячим поденщиком, сезонным сборщиком урожая или же бежать в Рим или в провинции, зачастую пополняя ряды городской бедноты — пролетариата, жившего за счет общества, подачками богатой знати. Античный пролетариат, не имевший ничего, кроме детей, «пролес», был социальным слоем, который мы бы сегодня назвали люмпен-пролетариатом. Из этой среды, развращенной раздачами дешевого или дарового хлеба и бесплатными зрелищами, римские аристократы набирали себе бесчисленные армии клиентов, готовых всеми силами поддерживать политические позиции Корнелиев, Эмилиев или Фабисв, контролировавших политическую жизнь Рима во II в. до н. э. Клиенты являлись рано утром в дом патрона, сопровождали его по пути на Форум, где решались общественные дела.

Городские эдилы, желавшие стать преторами и консулами, заботились об устройстве впечатляющих игр и о раздаче дарового хлеба. «Не удивительно, — саркастически пишет Катон, — что народ не слушает добрых советов, ведь у брюха нет ушей». Пролета-

 
207

 

риат, привыкший к праздной жизни, радовался все более частым шрам и празднествам, длившимся иногда по многу дней. Только официальных праздников, сопровождавшихся зрелищами, набиралось тогда до ста дней в году. К этому добавлялись такие чрезвычайные события, приковывавшие к себе внимание римского населения, как триумфы или пышные погребения выдающихся деятелей, когда устраивали бои гладиаторов. Обычай этот первоначально носил религиозный характер: сражаясь между собой, военнопленные становились поминальной жертвой усопшему полководцу. Бои гладиаторов были особенно распространены в Кампании и Этрурми, откуда перешли затем в Рим. Вскоре они приобрели там неслыханную популярность. В начале II в. до н. э. наряду с италийскими бойцами впервые приняли участие в гладиаторских боях также атлеты-греки. Немного позднее начали привозить из Африки львов и пантер, чтобы сделать зрелища еще более захватывающими. Схватки зверей, бои рабов с разъяренными быками (прообраз будущей испанской корриды) стали отныне одним из самых массовых развлечений римских обывателей.

ГОРОД РИМ

Несмотря на все великие завоевания Рима, несмотря на все его могущество, сам город еще не мог соперничать с пышными, правильно распланированными городами эллинистического Востока. Интересно, что именно по инициативе Катона Старшего, заклятого врага греческих культурных влияний и вообще всяческих новшеств, в Риме была сооружена первая базилика — большой крытый зал для собрания купцов, судебных заседаний, комиций, так называемая Базилика Порция. Шесть лет спустя, в 178 г. до н.э., цензоры Марк Эмилий Лепид и Марк Фульвий Нобилиор построили Базилику Эмилию, а еще через 8 лет, стараниями Тиберия Семпрония Гракха, на южной стороне Форума появилась Базилика Семпрония. Форум с портиками, колоннадами, галереями стал общепризнанным центром не только политической, но и всей вообще общественной жизни в городе: купцы и ростовщики приходили сюда столь же часто, как и сенаторы. Уже в эпоху войны с царем Пирром начали исчезать в Риме дома, крытые соломой или гонтом. Появились мостовые, в строительстве общественных зданий стали применять место туфа желтоватый известняк, привозившийся из Тибура (ныне Тиволи), и даже мрамор.

В жилищном строительстве все заметнее были имущественные различия. На тесных улочках в центре города можно было встретить четырехэтажные, кое-как построенные доходные дома для малоимущих. Для себя же богачи сооружали дома по образцу греческих, ведь для настоящих сокровищ искусства, захваченных римлянами в эллинистических городах, примитивный старый римский дом, состоявший из атрия и спальни, был слишком мал и жалок. Позади спальни стали делать другую часть

 
208

 

дома с перистилем, обнесенным колоннадой, вокруг которого были сосредоточены жилые помещения. Здесь, в перистиле, посреди цветочных клумб и фонтанов протекала жизнь семьи, тогда как атрий служил для приема гостей. У греков римляне позаимствовали не только перистиль, но и библиотеку, и «ойкос» — большой зал для приемов. Вот такой дом уже годился для размещения в нем награбленных памятников искусства, которых в город прибывало все больше и больше. Пример показали полководцы. Из этолийского похода Марк Фульвий Нобилиор привез в 187 г. до н.э. не менее 280 бронзовых и 230 мраморных статуй. Луций Эмилий Павел, разгромив македонского царя Персея, возвратился в Рим с 250 возами, полными картин и скульптур. О Муммии, покорителе Коринфа, говорили, что он наполнил Рим вывезенными из Греции изваяниями.

Возросшим эстетическим требованиям римлян — обитателей таких богатых домов — перестали удовлетворять полы, покрытые известковым раствором и глиняными черепками. Вместо этого появилась порфирная или мраморная плитка, а иногда и мозаики. Стены покрывали фресками, и не только в Риме, но и в провинции (такие фрески обнаружены при раскопках Помпеи); потолки украшали золотом и слоновой костью. Изменялась и меблировка комнат: на смену старой дубовой мебели пришла мебель из редких ценных пород дерева, импортированных с Востока. Римские богачи пировали на изящных ложах, украшенных бронзовыми оковками. Из городских домов роскошь распространилась и на сельские виллы. В старину, язвительно замечает Катон в своем трактате «О земледелии», заботились больше о хозяйственных постройках, а не о жилище, теперь же виллы превратились прежде всего в .места отдыха с тщательно ухоженными садами и площадками для спортивных игр.

Вместе с предметами быта состоятельные римляне заимствовали из Греции и стран Востока также моды и нравы. Сципиона Африканского, победителя Ганнибала, видели в сиракузской палестре в греческой одежде и обуви. Его жена, на восточный манер, показывалась на людях лишь в сопровождении целой толпы служанок, в модных тогда колясках, запряженных мулами. Закон времен войны с Ганнибалом, запрещавший римлянам и их женам носить золотые украшения и дорогие разноцветные ткани, уже в 195 г. до н.э. был отменен. Не помогли и высокие пошлины, которые Катон Старший, будучи цензором, наложил на ввозимые в Рим предметы роскоши.

Богачи не довольствовались больше старинной римской кухней, едой, приготовленной хозяйкой дома; им было уже мало двух блюд в часы главной, вечерней, трапезы. В комедиях Плавта все чаще выступает новый персонаж — греческий повар. Искусный повар стоил дороже боевого коня, а за изысканную заморскую рыбу платили больше, чем за участок земли, — строгий критик современных ему нравов Катон Старший видел в этом высшие проявления деморализации. Создатель римской эпической поэмы Квинт

 
209

 

Энний из Калабрии, переселившийся на исходе III в. до н. э. в Рим, без колебаний перевел на латинский язык гастрономическую поэму грека Архестрата из Гелы, содержавшую перечень понтийских рыб: подобные поэмы вполне соответствовали вкусам тогдашней римской знати, оценившей хорошую кухню. Распространился в Риме и греческий обычай симпосионов, там начали, как говорили в ту пору, «пить по-гречески», «грековать» в обществе флейтисток, избирать симпосиархов, определявших «меру питья». Три ложа, составленных, по греческому обычаю, в виде буквы «П»; на них трое пирующих с гладковыбритыми, по тогдашней греческой моде, подбородками — как мало напоминал этот симпосион аскетические трапезы старых длиннобородых Цинциннатов или Камиллов, древних героев Рима!

Внутри семьи нравы также менялись, все больше укреплялось положение женщины, которая в Риме чувствовала себя свободнее, чем женщины греческие. Начал практиковаться «матримониум сине ману марити» — тип брака, при котором жена не переходила под власть мужа. Появились первые разводы. В 180 г. до н.э. произошло преступление, просто немыслимое в старой римской семье, но весьма характерное для новых нравов в среде нобилитета: жена консула Гая Калытурния в сговоре со своим сыном, а его пасынком, отравила мужа, дабы открыть сыну путь к консульству.

ЛИТЕРАТУРА, ТЕАТР, РЕЛИГИЯ

Завоевание Тарента в 272 г. до н. э. оказалось важной вехой не только в политической истории Рима, но и в истории его литературы. Тогда вместе с множеством других пленных в Рим прибыл грек Андроник. Отпущенный на свободу своим господином Ливием Салинатором, он принял имя Тит Ливии Андроник. Во время Римских игр, когда ежегодно в сентябре в Большом цирке устраивали конные состязания, сопровождавшиеся, кроме того, театральными представлениями, в 240 г. до н. э. он впервые вынес на суд слушателей собственные латинские переводы греческой трагедии и комедии. Правда, еще прежде во время Римских игр выступали этрусские актеры, исполнявшие танцы под аккомпанемент флейты, и ставили народные фарсы, зародившиеся в Кампании, так называемые ателланы, где актеры в масках изображали обжор, глупых стариков, хитрого горбуна или хвастливого пустомелю. Однако переводы, выполненные Андроником, имели совершенно иное значение, и потому 240 год до н. э. справедливо считается годом рождения римской литературы.

Судя по сохранившимся названиям произведений Андроника, он переводил главным образом Софокла и Еврипида. Современную же ему эллинистическую поэзию он знал мало, и ее влияние никак не отразилось на его творчестве. Да и вряд ли индивидуалистическая литература эпохи эллинизма нашла бы тогда отклик у суровых и сплоченных римлян, впервые бросивших в ту

 

 

210

 

пору вызов всесильному Карфагену. Основав в Риме школу для детей римских нобилей, Андроник преподавал в ней греческий и латинский языки, используя тексты классических греческих авторов. Из этих вполне практических потребностей и родилось первое в истории европейской литературы переводное произведение — латинская «Одиссея». Грек из Тарента должен был много потрудиться, прежде чем он нашел стихотворную форму для перевода гомеровского эпоса. Здесь, как уже говорилось, ему помогли древние героические песни римлян, написанные «сатурнийским стихом». В 204 г. до н.э. по поручению понтификов Андроник создал хоровую песнь, призванную умилостивить богов. Пел ее хор, составленный из 27 девушек. Так, греческий учитель из Тарента разработал для римлян поэтический язык в сфере эпоса, лирики и драмы.

О том, как быстро римляне усваивали греческие литературные формы, свидетельствует творчество Невия из Кампании. Через пять лет после Андроника он выступил с комедиями и трагедиями, написанными по образцу греческих. Наряду с «паллиатами», т.е. драмами, где актеры выступали в просторных греческих плащах — паллиях, Невий создавал также «тогаты» — комедии, где на сцену выходили сами римляне в тогах или же приезжие из Пренесты или Ланувия, как в комедии «Предсказатель». Он же стал автором и оригинальной римской трагедии, смело обратившись не к мифологическим сюжетам, а к современной ему истории. В трагедии «Кластидий» он описал победу консула Марка Клавдия Марцелла над галлами в 222 г. до н.э. Форма произведения заимствована у греков, но содержание — чисто римское. Смелость этого «гордого кампанца», как он сам себя называл, проявилась и в том, что в свои комедии он часто вставлял намеки на политические события своего времени, насмехаясь над разгульной молодостью Сципиона, будущего победителя Ганнибала, или нападая на ненавистную ему знатную семью Метеллов. В аристократической Римской республике такие политические выпады со стороны комедиографа не могли кончиться добром: Невий был брошен в тюрьму, а затем изгнан из Рима; умер на чужбине. Римская литература обязана ему не только трагедиями и комедиями, но в особенности оригинальной эпической поэмой «Пуническая война», написанной «сатурнийским стихом». В этой эпопее немало следов подражания Гомеру, но повествуется в ней об извечной борьбе Рима с Карфагеном, завершившейся для Невия победоносной I Пунической войной, в которой он сам принимал участие как солдат. С уходом со сцены Андроника и Невия римская литература лишилась могучих талантов, способных одинаково успешно творить как в жанре трагедии, так и в жанре комедии. Авторы, пришедшие им на смену, были привержены лишь одному какому-либо жанру.

Вскоре, после того как разразилась II Пуническая война, в Риме прославился своими комедиями Тит Макций Плавт. Переехав в ранней молодости из Умбрии в Рим, он с самого начала

 
211

 

был близок к театру: возможно, был рабочим сцены или даже актером в ателланах. Хорошо знакомый со сценическим искусством и со вкусами римской публики, он начал перерабатывать новоаттические комедии Менандра, Дифила и Филемона. Он понимал, что серьезные, нравоучительные, нередко слащавые греческие комедии не придутся по душе римскому плебсу, и потому крайне редко брался за переработку сентиментальных произведений вроде не известного нам греческого оригинала, на котором основываются его «Пленные» или «Три монеты». Чаще всего Плавт выбирал сюжеты, где главную роль играют или хитрый раб-интриган, одерживающий верх над господином, или гетера, оказывающаяся в конце свободнорожденной гражданкой. Психологически утонченные, слишком глубокие и изящные для римской публики греческие пьесы он отбрасывал или же, находя ту или иную комедию слишком скучной, лишенной жизнерадостного воодушевления, оптимизма, не колеблясь вводил в нее новое действующее лицо, способное развеселить зрителей. При этом он смело заимствовал таких персонажей из других комедий, как, например, «парасита» — прихлебателя, приживала Эргасила в «Пленных».

В более поздний период своего творчества, решив, что длинные диалоги греческой драмы не подходят для сцены, Плавт стал вводить вместо них песенные партии — как монодии, так и дуэты, и терцеты, превращая комедию в водевиль или оперетту. Предшественником его здесь был Невий, но только Плавт использовал этот прием очень широко, так что древние говорили о ^полиметрии», о метрическом богатстве комедий Плавта. При этом он охотно прибегал к легким эллинистическим песенкам того времени, к их языку, мелодиям, юмору. Для оживления действия он вводил и балетные партии, как, например, в комедии «Стих»: из серьезной и трогательной комедии Менандра он сделал буйное, шумное, веселое зрелище, хотя композиция его весьма беспорядочна, хаотична. Впрочем, о композиции римский драматург заботился мало. Писал он так называемые «фабулэ моториэ» — произведения, в которых были быстрота, много движения, наигрыши и шум. Некоторые его комедии («Казина», «Купец») сближаются по своему характеру с нынешним фарсом.

Хотя действие у Плавта происходит в Греции, а актеры выступают в греческих паллиях, зрителя вдруг, ни с того ни с сего, возвращают к римским реалиям: он слышит о квесторах, о провинциях. Смелее всего комедиограф ломает сценическую иллюзию в «Куркулионе», где перед зрителями появляется театральный предприниматель Хораг. обеспокоенный плутнями главного героя Куркулиона, и рассказывает публике, какие разновидности плутов живут в Риме и на каких улицах города их можно встретить. Не только в прологах автор обращается прямо к своим согражданам, но и в других местах комедии, атакуя, в частности, римских ростовщиков. В переработках греческих пьес звучало вдруг эхо Пунических войн, когда в прологе к «Комедии о ларчике» разда-

 
212

 

вался призыв уничтожить врага, дабы полной мерой воздать побежденному «пунийцу».

Хорошо зная жизнь простых римлян, их вкусы и пристрастия, комедиограф пишет их же сочным, выразительным языком, не избегая и крепких словечек, и соленых шуток. В этом заключалась главная тайна успеха его пьес, громадного успеха, которого не смогли достичь впоследствии ни Гай Цецилий Стаций, ни Публий Теренций Афр, ни другие творцы римской комедии. Влияние Плавта на развитие европейской комедии невозможно переоценить. Вспомним хотя бы, что благодаря ему на сцену вышли такие вечные комические типы, как скупец, или хвастливый воин, или хитрый и умный слуга — мастер запутанной интриги.

К эпохе Пунических войн относится также деятельность двух знаменитых римских сенаторов, писавших по-гречески. Когда появилось и стало широко известным сочинение сицилийского грека Филина о I Пунической войне, написанное в духе, благоприятном для Карфагена, в римском сенате пришли к выводу, что необходимо ответить на этот вызов и представить римскую историю в выгодном для римлян освещении, и к тому же на господствующем литературном языке той эпохи — на греческом. В последние годы III в. до н.э. сенатор Квинт Фабий Пиктор и претор Луций Цинций Алимент, участник войны, побывавший и в карфагенском плену, с помощью греков-секретарей создали «Анналы» — погодный обзор, летопись истории Римского государства с мифических времен до самых новейших событий войны с Ганнибалом на территории Италии. Служившее целям литературной пропаганды, прославления родного города в эллинистическом мире, произведение Фабия Пиктора («Анналы» Алимента не сохранились) написано ярко и красочно, с патриотическим воодушевлением.

Несколько десятилетий спустя число образованных людей в Риме, умевших говорить и писать по-гречески, заметно возросло. Представители династии выдающихся полководцев Сципионы свободно описывали по-гречески свои походы и победы. Консул Гай Сульпиций Галл в середине II в. до н.э. так хорошо знал греческий язык, что без труда разбирался в творениях греческих астрономов и переводил их на латынь, а Тиберий Семпроний Гракх, отец знаменитых братьев Гракхов, даже произнес по-гречески речь на острове Родос, славившемся своей школой красноречия.

Войны на Востоке стремительно раздвинули умственные горизонты молодого поколения римлян, высокая эллинистическая культура просто заворожила их, жителей небольшого города над Тибром, ставших повелителями всего Средиземноморья. Римляне открыли для себя эллинистический культ индивидуальности, столь не свойственный их суровым обычаям маленькой общины, политическим традициям их республики, требовавшим сплоченности сознания «общего дела» и оставлявшим мало места для духовной самостоятельности отдельной личности. Под влиянием эллинизма

 
213

 

личность приучалась ценить себя, поэтому Титу Фламинину нравились пеаны, слагавшиеся в его честь, а Марк Фульвий Нобилиор, по примеру восточных монархов, взял с собой в этолийский поход поэта Энния, дабы тот описывал и славил его подвиги, С Востока шли в Рим и пороки: себялюбие, гедонизм, изнеженность. Полибий рассказывает об «эллинизированном» консуле Постумии Альбине, гонявшемся за развлечениями и ведшем жизнь праздную. Писал он по-гречески и в предисловии просил читателей быть снисходительными к возможным несовершенствам языка и стиля, на что старый Катон саркастически замечал: «А кто же ему велел писать по-гречески?»

Естественно, что филэллины, поклонники греческой культуры, старались сызмала приохотить своих сыновей к ее наследию. После победоносной битвы при Пидне в 168 г. до н.э. Луций Эмилий Павел просил афинян дать ему философа, который воспитывал бы его сыновей, Сципиона Эмилиана, будущего разрушителя Карфагена, и Фабия Максима. Захваченную после победы над царем Персеем огромную библиотеку консул также оставил сыновьям. Теперь, для того чтобы окунуться в стихию греческого языка и культуры, не нужно было отправляться за море: после победы римлян под Пидной в Рим хлынула волна греков, в том числе 100 тыс. ахейских заложников; среди них находился и прославленный историк Полибий. Дружба, связывавшая молодого грека со Сципионом Эмилианом, оставила заметный след не только на филэллинизме римского полководца, но и на восторженном отношении самого Полибия к Риму и его государственному устройству, обеспечившему, по мнению историка, могущество Римской державы.

Дружеские связи со Сципионом Эмилианом поддерживал и философ Панетий Родосский, ученик Кратета и афинских стоиков. Римскому уму было близко его учение о добродетелях как долге перед обществом, соединившее стоическую этику с традиционным римским идеалом «доблести». Еще раньше в Рим прибыл как посол из Пергама Кратет, знаменитый греческий грамматик. Как рассказывает Светоний, несчастный случай заставил Кратета задержаться в городе и за это время он вызвал у римлян интерес к филологии. Немалое значение для духовного развития Рима имел и приезд трех афинских философов: платоника Карнеада, перипатетика Критолая и стоика Диогена в 155 г. до н.э., отправленных афинянами к новым властителям Греции просить об отмене денежного штрафа, наложенного на Афины. Множество людей собиралось послушать ученые споры, которые вели между собой приехавшие в Рим философы.

Но и «старый Рим» не сдавал своих позиций, защищаясь от влияний эллинизма. Отражением этой борьбы стало постановление сената 161 г. до н.э., позволявшее претору, если того потребуют «интересы республики», изгнать из Рима греческих философов и риторов. Действительно, через семь лет после этого философы-эпикурейцы Алкей и Филиск поплатились за свою про-

 
214

 

поведь наслаждений изгнанием из города. Бще энергичнее и с большим успехом «старый Рим» пытался защитить себя от влияний Востока. В Тириоли, на юге Италии, найдено высеченное на камне послание консулов Марция и Постумия к правителям городов-союзников с требованием выполнять постановление римского сената, направленное против распространявшегося там культа Вакка, восточной, экстатической разновидности дионисийского культа. Все больше приверженцев находил он ив Риме, где они объединялись в братства и собирались на тайные ночные встречи — вакханалии. Мы не знаем, в какой мере эти братства носили политический характер, который им приписывает консул Постумий в своей речи, приведенной в историческом труде Тита Ливия. Ясно, однако, что римские власти увидели в распространении культа Вакха угрозу традиционным верованиям и общественному порядку. Вакханалии были объявлены заговором против государства, а в самом Риме более 3 тыс. человек были арестованы.

Между тем и традиционные верования римлян не оставались неизменными. В эпоху войны с Ганнибалом произошла окончательная эллинизация римской религии. Любая вспышка эпидемии или война приводили к утверждению в Риме все новых греческих культов. Вместе с «сивиллиными книгами» из Кум был принесен культ Аполлона Кумского. Затем, следуя указаниям этих книг, к которым обращались в минуты тяжких испытаний, римляне приняли культ божественной троицы: Деметры, Диониса и Коры, ставших в Италии Церерой, Либером и Либерой. Еще в 493 г. до н. э. им' воздвигли святилище, выстроенное по этрусскому образцу, но оформленное греческими мастерами. Примерно тогда же в Риме утвердился и культ бога Меркурия — Гермеса.

Процесс эллинизации особенно усилился в III в. до н.э., когда связи Рима с греческими городами Южной .Италии стали наиболее тесными. В 293 г. до н. э., по совету, обнаруженному в «сивиллиных книгах», ради спасения от бушевавшего тогда мора римляне заимствовали из Эпидавра культ бога-исцелителя Эскулапа — Асклепия. Специальная делегация, посланная в Эпидавр, доставила в Рим священную змею, посвященную этому богу. Через два года на небольшом острове на Тибре был воздвигнут храм Эскулапа. Новые войны приносили с собой новые бедствия, побуждая римлян искать защиты и у других греческих богов. В годы I Пунической войны были устроены в Риме Тарентские игры в честь подземных божеств Дита — Плутона — Аида и Прозерпины — Персефоны, длившиеся три ночи, причем Диту принесли в жертву черного быка, а Прозерпине корову. Было решено проводить Тарентские игры каждые сто лет.

Тяжелые поражения, понесенные римлянами в первый период II Пунической войны, заставили вновь искать совета в «сивиллиных книгах», рекомендовавших вернуться к некоторым старым италийским обрядам. Но поскольку местный ритуал был очень прост и аскетичен, а богов полагалось ублажать, окружать пыш-

 
215

 

ностью, устраивать в их честь многолюдные торжества, то начали совершать греческие обряды при жертвоприношениях даже древним римским божествам, будь то Юнона Регина («Царица») или Юнона Соспита («Спасительница»). Обряды в честь старого италийского бога Сатурна превратились под влиянием греческой религии в большой многодневный праздник Сатурналий, пышно справлявшийся в декабре. К концу III в. до н.э. различия между местными и «новыми» божествами стерлись. Был официально утвержден культ 12 главных богов, имевших соответствия в греческом пантеоне: Юпитера и Юноны, Нептуна и Минервы, Марса и Венеры, Аполлона и Дианы, Вулкана и Весты, Меркурия и Цереры. По совету все тех же «сивиллиных книг», дабы умилостивить богов, ввели в обычай лектистернии — ритуальные «трапезы богов»: расставляли пиршественные ложа, на каждое клали изображения одной из 6 пар богов, перед ложем ставили стол с принесенными богам жертвами. На Форуме появились позолоченные статуи главных богов, подобные тем, что стояли на афинской агоре. Боги эти не имели уже ничего общего с демонами и духами древнейшей римской религии. Статуи придали им в представлении римлян человеческий облик. Эллинизация римской религии завершилась.

На заключительном этапе войны с Ганнибалом в Риме впервые утвердился культ восточного происхождения — культ Кибелы, или Великой Матери богов, фригийской богини плодородия. Жрецы Кибелы должны были быть евнухами, как и первый любимец богини — Аттис. Жрецы-евнухи с их экстатическими, буйными плясками и самобичеванием были обычным явлением на Востоке, но не в Риме, поэтому сенат, несмотря на то, что сам ввел в городе этот экзотический культ, не позволял, чтобы жрецами Кибелы становились римские граждане. Однако восточные религии продолжали привлекать к себе внимание и интерес римлян, особенно из низов, но также и из высших слоев общества. Приверженцы нового культа торжественно праздновали день Великой Матери богов, делая друг другу подарки и основывая братства поклонников богини. В 194 г. до н.э. были официально учреждены в ее честь Мегалезийские игры (от греческого слова «мегалэ» — великая), длившиеся шесть дней и сопровождавшиеся театральными представлениями.

Но оставались среди римлян и «непримиримые», крайне враждебно относившиеся к любым новшествам, импортированным с Востока. Едва ли не самым непримиримым был цензор Марк Порций Катон Старший. Перечисляя в трактате «О земледелии» обязанности управляющего поместьем, он решительно запрещает ему вступать в разговор с халдейскими гадателями и астрологами. Привыкший к четкой, простой, лаконичной речи, Катон с презрением относился также к греческой риторике, философии, поэзии. Он не забыл, как во время войны с царем Антиохом он выступал в Афинах по-латыни и греку-толмачу, чтобы перевести его краткую речь, понадобилось гораздо больше времени и

 
216

 

слов. Этого было достаточно, чтобы внушить Катону пренебрежение к самому греческому языку. Он был убежден в превосходстве сжатой, лапидарной латинской речи и, поучая сына, произнес ставшие крылатыми слова: «Держись сути, а слова придут».

В тех же «Наставлениях сыну» он предостерегает от греческой науки, прежде всего от медицины. Греки решили, уверяет Катон, извести все народы с помощью врачей и лекарств, да еще за деньги, чтобы вызвать у будущих жертв уважение и доверие и тем скорее их погубить. «С врачами ты не должен иметь дела», — пишет он. Неприязнь ко всему, что шло из Греции и с Востока, распространялась, естественно, и на тех римских филэллинов, чей образ жизни и нравы были прямо противоположны тому, чему учил старый цензор. Рост индивидуализма подрывал, по мнению Катона, традиционные римские добродетели, средоточием же индивидуализма он считал окружение видных тогдашних полководцев, в особенности ненавистную ему семью Сципионов. Недаром в своем историческом труде «Начала», первом написанном на латинском языке очерке истории Рима и Италии, он не упоминает по имени ни одного военачальника и делает это вполне сознательно. В сочинении этом действуют и одерживают победы лишь безымянные консулы и преторы, а не Корнелии или Фульвии, что сближает труд Катона Старшего с древними римскими летописями. Осуждая современников за развращенность, автор восхваляет доблестных предков. Они платили за боевых коней дороже, чем за поваров. Они не увлекались поэзией, не пировали на симпосионах, а если кто-либо поступал иначе, все презирали его как бездельника.

Трактат «О земледелии» рисует образ сельского хозяина, бережливого до скупости. Принцип его: все, что дороже одного асса, — излишество. С идеей максимальной экономии денег и припасов связана и идея максимальной эксплуатации рабского труда. К рабам Катон беспощаден: пусть они едят меньше, а работают как можно больше. Беспорядок, изнеженность нравов, падение дисциплины он видел повсюду, в том числе и в современной ему римской армии. Об этом он прямо пишет в трактате «О военном деле», который читал еще император Адриан в начале II в, до н. э., но который до наших дней не дошел.

Ирония судьбы была в том, что, усердный гонитель всего греческого, Катон Старший сам не избежал влияния греческой культуры. В конце жизни он даже выучил греческий язык. Предлагая в «Наставлениях сыну» собственную программу воспитания, он выходит за пределы традиционной римской системы обучения, сводившейся к умению читать, писать и считать. Не желая привлекать греков-учителей, он решил сам дать сыну представление (разумеется, критическое) о медицине, риторике, ведении хозяйства. Назвав свой исторический труд «Начала», Катон тем самым продолжил традицию греческой историографии, в которой немало ученых сочинений, исследовавших «начала», происхождение того или иного племени, города или обычая. Вслед за греческими

 
217

 

авторами он связывает историю Италии с историей греков: так, он уверен, что латынь — диалект греческого, а сабиняне ведут свое происхождение от спартанцев и этим, мол, объясняется суровость их обычаев. В труде «О земледелии» он часто и много использует греческие источники, рекомендуя изложенные в них некоторые практические приемы ведения хозяйства. Влияние греческой культуры сказалось, очевидно, и в том, что Катон Старший собрал и издал свои политические и судебные речи (до него это в Риме сделал лишь Аппий Клавдий). Сто лет спустя Цицерон отыскал 150 таких речей и восхищался ими. Они более совершенны стилистически, чем единственный сохранившийся до нашего времени трактат Катона «О земледелии», и отличаются многими смелыми языковыми новациями, изобилуют неологизмами.

Именно Катон, находясь в 294 г. до н. э. в качестве квестора в Сардинии, привез оттуда в Рим Квинта Энния, возможно, проходившего в Сардинии воинскую службу. «Анналы» Энния, как и «Пуническая война» Невия, положили начало римскому историческому эпосу. Историк и поэт Энний дает целостную картину возникновения и развития Римского государства «аб урбе кондита» («от основания города»), т.е. с древнейших времен, доводя рассказ до событий последних текущих лет. Первоначально книг было 12 или 15, позднее Энний, подобно летописцу, добавлял к ним все новые книги— всего их оказалось 18. Книги разделены на триады, соответствующие этапам роста державы, понимаемого как торжество римской «доблести»: первые три книги повествуют об эпохе царей, вторые три — о завоевании римлянами Италии, еще три—о Пунических войнах, и т. д. Описывая современную ему эпоху, он не жалеет красок для изображения ярких исторических личностей: Сципиона, Тита Фламинина, Ганнибала, Филиппа Македонского, царя Антиоха. Выходец из Южной Италии, называвший себя «человеком о трех языках» — латинском, оскском и греческом, Энний смело и последовательно осуществил свой необычный замысел — прославить победоносный Рим высокими и патетическими эпическими стихами, взяв за образец для подражания поэмы Гомера.

Во вступлении к «Анналам» Энний с оправданной гордостью говорит, что в него переселилась душа самого Гомера. В отличие от Невия с его тяжеловесным грубовато-простым «сатурнийским стихом» Энний ввел в эпос гекзаметр, дав тем самым новое направление латинской эпической поэзии. Дух новаторства, жадный интерес к современности, увлечение греческой культурой сближали Энния не с его былым покровителем Катоном Старшим, а со Сципионом и Фульвием Нобилиором, с которыми его связывала горячая дружба и которым он посвятил восторженные панегирики. В своих «Анналах» он — в противоположность Катону в «Началах» — воспевает героические деяния отдельных личностей, прославивших свои имена, а не анонимных консулов и преторов.

Если «Анналы» обращены ко всему римскому народу, то другие

 
218

 

произведения Энния написаны, несомненно, только для узкого круга ценителей, друзей, элиты. Здесь источниками вдохновения служат не Гомер и Гесиод, а поэты эллинистической эпохи, особенно Каллимах. Переработкой эллинистической поэзии являются и сборник эротических стихов «Сота» — подражание александрийскому поэту III в. до н. э. Сотаду из Маронеи, и гастрономическая поэма «Гедифагетика» («Лакомства»), составленная на манер Архестрата из Гелы. Для римской просвещенной знати, настроенной скептически в отношении традиционных верований, предназначалась прозаическая переработка Эннием сочинения Эвгемера «Священные рассказы». В своем «Эвгемере» Энний проповедует рационализм, отрицает существование богов: те, кого считают богами, некогда были просто людьми, прославившимися небывалой мудростью и снискавшими себе повсюду почет и уважение. Он также популяризировал среди римского нобилитета пифагорейскую философию и мистику («Эпихарм»). Если добавить к этому, что он оставил, кроме того, четыре книги стихов смешанного размера, названные им «Сатуры» («сатура» — смесь) и носившие нравоучительно-назидательный характер, и был также автором многочисленных трагедий (главным образом, переложений трагедий Еврипида), станет ясным значение творчества Энния в история римской литературы, которую он заметно обогатил и продвинул своим разносторонним и новаторским талантом.

Энний дружил с бывшим рабом, галлом из Медиолана, получившим при освобождении имя Цецилий Стаций. Около 190 г. до н. э., когда на римской сцене безраздельно господствовал Плавт, Цецилий Стаций впервые представил римской публике свои комедии. От пьес Плавта они отличались превосходной, сложной, утонченной композицией. Подход Плавта к греческим образцам, первую очередь к комедиям Менандра, казался Стацию слишком вольным. Сам он отверг метод контаминации греческого и римского в сюжетах и старательно воспроизводил сложные сюжетные перипетии греческих образцов. Но комедии Цецилия Стация становились скорее сентиментальными, чем веселыми, их было труднее смотреть, и они так и не смогли затмить по популярности сочинения Плавта ни при жизни обоих комедиографов, ни в позднейшие столетия. Стаций был знаменит в Риме, но дошли до нас комедии не его, а Плавта и Теренция.

Публий Теренций Афр, родом из Ливии, также долго не мог добиться успеха. Его комедия «Свекровь» была поставлена трижды, но с первого представления в 166 г. до н. э. публика ушла, спеша на проходившие одновременно выступления канатных плясунов и кулачных бойцов. Во второй раз пьеса вновь провалилась, так как играли ее на похоронах Луция Эмилия Павла, где внимание зрителей в большей степени привлекли гладиаторские бои. Лишь на третий раз комедию удалось спокойно доиграть до конца. Неудачи Стация и Теренция были вызваны, очевидно, тем, что они не смогли так заинтересовать римскую публику, как это сделал Плавт. Теренций еще полнее, чем Цецилий Стаций, воспроизводил

 
219

 

греческие образцы, заботясь не столько о точном воспроизведении сюжета, сколько о воссоздании языка, стиля» характеров, самого духа греческой комедии. Язык комедий Теренция чист и изящен, что вызывало похвалы у античных филологов, но не имеет того богатства и сочности выражения, которыми славились пьесы Плавта. Сценические характеры у Теренция глубоки, психологические ситуации тонки и изысканны, композиция поистине мастерская, но все это не могло заменить природной «вис комика» («силы смеха»), брызжущей в плавтовских «Купце» или «Хвастливом воине». Плавт хотел понравиться народу, широким слоям римского общества, Теренций — своим друзьям и покровителям-филэллинам, ценителям всего греческого. Только они способны были восторгаться создаваемым комедиографом изящным и гладким литературным языком, аттическим совершенством построения пьесы. Произведения Теренция не столько играли на сцене, сколько читали. Массовый успех выпал на долю лишь одной его комедии — «Евнуху», и этим успехом Теренций был обязан тому, что, уступая вкусам зрителей, оживил текст Менандра, введя в него двух излюбленных комических персонажей: хвастливого воина и парасита.

Теренций был последним крупным римским комедиографом, писавшим «паллиаты», т. е. пьесы из греческой жизни, так нравившиеся знатокам эллинской культуры, но не всегда популярные у широких масс зрителей. С середины II в. до н. э. римляне окончательно потеряли интерес к переработкам новоаттической комедии. Место «паллиаты» заняла «тогата», представлявшая на сцене жизнь римских ремесленников и купцов, в столице и в провинциальных городках. Первый из авторов «тогат», Титиний, славился таким же свежим н ярким народным языком, что и великий Плавт, и также не избегал грубого просторечия в своих комедиях. На смену весьма однообразным и бедным стихотворными размерами сочинениям Теренция пришли пьесы, где вновь вступила в свои права метрически разнообразная песенка. Но менялись не только стихотворные размеры, стиль, выбор героев. Вместо хитроумных плавтовских Псевдола и Стиха, героев одноименных комедий, рабов, искусно направляющих интригу в пьесе и заметно превосходящих умом и ловкостью своих господ, в комедиях из римской жизни, у Титиния и Луция Афрания, появляются послушные рабы Марципор и Олипор, такие, какими их хотели бы видеть римские рабовладельцы. Много-много лет спустя, в IV в. н. э., римский грамматик Донат даст этому простое объяснение: авторам «паллиат» не возбранялось представлять рабов более мудрыми, чем их хозяева, так как речь шла о Греции, «в тогате же это недопустимо», ибо там непосредственно показывали жизнь римского общества.

Если в комедии римляне наконец увидели самих себя на сцене только около середины II в. до н. э., то в трагедии это произошло гораздо раньше. Здесь местная тематика заявила о себе еще у Невия, затем у Энния, его племянника-трагедиографа Марка Пакувия из Брундизия, и, несколькими десятилетиями позднее, у последнего великого римского трагического поэта Луция Акция,

 
220

 

безраздельно царившего в римском театре начиная с 140 г. до н.э. Все они обращались в поисках сюжетов к истории Рима. Энний в несохранившейся трагедии «Амбракия» воспевал захват города Амбракия Марком Фульвием Нобилиором. Пакувий по случаю триумфа Луция Эмилия Павла после победы при Пидне в 168 г. до н. э. предложил вниманию зрителей трагедию «Павел», прославлявшую триумфатора. Акций посвятил одну из своих многочисленных пьес (от которых до нас дошли лишь заглавия и фрагменты) Луцию Юнию Бруту, освободившему некогда Рим от тирании Тарквиниев и установившему республику, — так Акций постарался сделать приятное своему покровителю, консулу Дециму Юнию Бруту. Из римской истории взяты и темы других трагедий.

Несмотря на это, самая драматургическая техника всех трех поэтов сближает их с греческой традицией. В «Бруте» Акция, подобно греческим трагедиям, говорится о предвещающем беду сне царя Тарквиния. В «Энеадах» того же автора смерть героя становится известна благодаря гонцу, прибывшему с поля битвы. Кроме того, наряду с оригинальными трагедиями на римские темы все еще немало было переработок греческих трагедий, причем некоторые сцены сокращались, другие дописывались, вместо диалогов иногда вставляли песенные партии, что хорошо заметно, скажем, при сравнении «Гекубы» Еврипида с «Гекубой» Энния. Не обходилось и без контаминации: так, Пакувий дополнял переводные трагедии собственными философскими сентенциями, а в свою переработку «Хриса» Софокла включил вступление к «Хрисиппу» Еврипида. Вообще Еврипид, был наиболее популярным автором, его произведения римские трагедиографы чаще всего выбирали для перевода и переработки. Тот факт, что из пьес Энния, Пакувия и Акция ни одна не дошла до нашего времени целиком, обычно же сохранялись и известны только заглавия, является нередко причиной недооценки роли трагедии в истории римской культуры II в. до н. э. Вспомним, однако, свидетельство Цицерона, согласно которому постановки трагедий пользовались тогда огромной популярностью в самых широких слоях римского народа. О том же говорит и необыкновенная плодовитость римских трагедиографов: из творчества Энния известны 22 заглавия трагедий, у Марка Пакувия — 13, у Луция Акция — свыше 40. Подобное усердие едва ли было бы возможно, если бы писание трагедий было делом неблагородным, не вызывающим отклика у публики.

Кроме комедий и трагедий а римском театре того времени ставили также народные фарсы, ателланы, где, в частности, пародировались древние мифы. Зрители охотно смотрели и мимы, заимствованные римлянами у южноиталийских греков. Мим включал в себя легкие песенки, бытовые сценки, юмористические монологи, танцы под аккомпанемент флейты. О таких мимических танцах в Риме мы слышим впервые в связи с играми в честь Аполлона 212 г. до н. э. Во II в. до н. э., когда вошли в обычай торжества в честь богини Флоры, Флоралии, они уже постоянно сопровождались выступлениями мимических актрис.

 

 

На главную страницу | Оглавление | Предыдущая глава | Следующая глава