На главную страницу | Оглавление | Предыдущая глава | Следующая глава

 

 
142

 

Глава VI. Эпоха эллинизма

ОБЗОР ПОЛИТИЧЕСКИХ СОБЫТИЙ

Сын Филиппа II Македонского Александр открыл новую страницу в истории греко-персидского противоборства. Весной 334 г. до н, э. во главе греко-македонского войска он вступил в Малую Азию и за три года подчинил себе Персидское царство. Утвердив свою столицу в Вавилоне, он стремился создать вселенскую монархию, включавшую в себя Грецию, Македонию и Персию. В захватнические планы царя входило, как кажется, также завоевание Индии. Африки, Италии, но преждевременная смерть положила конец осуществлению этих планов. После двадцатилетних междоусобных войн, на рубеже IV—III вв. до н.э., полководцы Александра основали на территории его бывшей империи собственные царства: Птолемеев в Египте, Селевкидов в Сирии и Месопотамии, Антигонидов в Македонии и Греции, сохранявшей самоуправление, и существовавшее недолгое время государство Лисимаха во Фракии и северной части Малой Азии, на смену которому пришли небольшие Пергамское, Вифинское, Галатское и Понтское царства.

Уже со времен Пелопоннесской войны Греция переживала экономический упадок. Центры производства и торговли все больше перемещались на восток. В местах, куда греки издавна вывозили товары, развилось собственное производство и греческие товары были уже не нужны. Предприимчивые люди покидали страну и устремлялись в области Востока. После образования

 
143

 

новых царств ко дворам эллинистических владык прибывали греческие поэты, художники, ученые. В III в. до н. э. население Греции уже заметно сократилось: к усилению эмиграции добавилось, как отмечает известный историк того времени Полибий, падение рождаемости.

Отныне Греция была страной бедной, обезлюдевшей, но хранившей богатые памятники прошлого и потому привлекавшей столь же любознательных, сколь и состоятельных иноземцев. особенно римлян. Около 280 г. до н. э. здесь сложились новые политические организмы: Этолийский и Ахейский союзы. От союзов классической эпохи, симмахий, они отличались равноправием всех государств и их граждан, входивших в объединение. Высшая власть принадлежала общему собранию граждан, созывавшемуся два раза в год, и совету союзников; во главе союза стоял выборный стратег. III век до н.э. ознаменован был также новым, хотя и непродолжительным, расцветом Спарты, где, однако, обострение социальных конфликтов сделало обстановку весьма нестабильной. В борьбе с консервативными группировками царям-реформаторам Агису IV и Клеомену III удалось в конце концов внести изменения в экономические, социальные и политические отношения в государстве. Сосредоточение земли в руках небольшой горстки богачей привело к сокращению числа полноправных граждан, спартиатов, и именно этой тенденции пытались противостоять реформаторы. В 226—225 гг. до н. э. была усилена царская власть, ликвидированы эфоры и осуществлен новый передел земли, причем участки были даны и части периэков, включенных теперь в число полноправных граждан. Реформаторская деятельность Клеомена продлилась всего несколько лет: после блестящих побед над войсками Ахейского союза спартанцы были разбиты в 221 г. до н.э. македонским царем Антигоном Досоном, Клеомен бежал в Египет, а все его реформы были отменены.

Для культурного развития Греции эти политические перемены имели большое значение. Утрата Грецией политической независимости положила конец существованию столь характерной для греков в прежние времена полисной формы государственного и общественного устройства. Город-государство превратился теперь в простую единицу местного самоуправления. Почти все крупные центры, где продолжала развиваться греческая культура, располагались отныне за пределами собственно Греции, в столицах новых, эллинистических царств., Выйдя за пределы полиса, греческая культура стала более открытой, впитала в себя новые, прежде всего восточные, элементы, становилась все больше культурой космополитической. Более чем когда-либо раньше, была она культурой интеллектуальной элиты, цвела в тени восточных дворцов, на деньги местных владык, служа их престижу и интересам. Все более распространенным становился тип высокообразованного ученого, переезжавшего от одного двора эллинистического монарха к другому.

Достижения эллинистической культуры высоки и многообраз-

 
144

 

ны. На рубеже III—II вв. до н. э. — бурный расцвет науки: и естествознания, и филологии, и техники. Каллимах и Феокрит проложили новые пути в поэзии, поиск новых форм вызвал к жизни шедевры лирики. Первоначально центром культурной деятельности была Александрия Египетская, во II в. до н. э. также Пергам. Не утратили значения и Афины, славившиеся своими философскими школами. Несмотря на обнищание, Афины сохраняли обаяние и привлекательность города высокой культуры, были местом паломничества для образованных римлян еще в I в. до н. э.

Тогда же, в III в. до н. э., греки впервые соприкоснулись с миром римской цивилизации. Эллинистические государства, где немногочисленная греко-македонская элита держала в своих руках всю полноту власти над местными народами, были внутренне слабыми и к тому же постоянно вели войны друг с другом. Понятно, что в решающий момент они не смогли оказать достаточного сопротивления растущей государственной мощи Рима и постепенно, одно за другим, лишились независимости. Еще в 212 г. до н. э., в ходе II Пунической войны, Рим подчинил себе Сиракузы в Сицилии. Во II в. до н. э. римские полководцы Луций Эмилий Павел и Тит Квинкций Фламинин, используя раздоры между греческими государствами и Македонией, выступили в роли освободителей Эллады от македонского господства, превратив затем ее в римскую провинцию. Taк были ликвидированы последние остатки политической независимости Греции. В дальнейшем римская экспансия распространилась на Малую Азию, пали Пергам и Вифиния, затем наступила очередь птолемеевского Египта, судьба которого была решена в результате победы Октавиана над Антонием и Клеопатрой в 31 г. до н.э. при мысе Акций. На месте бывших эллинистических царств возникли обширные римские провинции.

ЭЛЛИНИСТИЧЕСКИЙ ЕГИПЕТ

Положение греческой культуры в царстве Птолемеев определялось тем, что греков там насчитывалось самое большее несколько сотен тысяч, в то время как общая численность населения страны составляла приблизительно 10—12 млн. человек. Высшая власть в Египте принадлежала царю — потомку македонского полководца Птолемея. Как преемник фараонов, царь считался и верховным собственником всей земли. Власть его основывалась на доходах с земель, на которых работали лично свободные, но лишенные права покидать свои места проживания крестьяне. Жили они на холмах близ полей, затопляемых Нилом, самоуправляющимися общинами под строгим контролем .местной администрации. Наряду с царскими землями немало было владений, пожалованных царем должностным лицам, храмам. Население этих земель вносило многочисленные натуральные подати, которыми облагались не только земледелие, но и коневодство, рыбо-

 
145

 

ловство, охота, разведение голубей, не говоря уже о ремесле и торговле. Все это позволило Птолемеям сосредоточить в своих руках значительную часть богатств страны, считавшейся завоеванной Александром Македонским и его полководцами. Внутренняя слабость государства, все возраставший налоговый гнет привели в конце III в. до н.э. к затяжным восстаниям покоренного египетского населения.

Одной из форм борьбы стал «анахоресис» — бегство земледельцев в пустыни. Социальный протест вызывали как налоговое бремя, так и исключительное привилегированное положение греко-македонской аристократии. Но и сближение Птолемеев с высшими слоями египтян, все более, частый призыв в войско представителей местного населения и наделение их участками земли за воинскую службу уже не могли спасти внутренне непрочное Египетское царство. Обосновавшийся на территории Египта римский ростовщический капитал торил во II в. до н. э. путь политической экспансии Рима.

Помимо крестьянства и военно-чиновничьей аристократии, опиравшейся на пожалованные царем земельные владения, в Египте существовало достаточно многочисленное городское население. Наделенных привилегиями греческих городов, таких, как Александрия или Птолемаида, было немного, гораздо больше было городов, где жили в основном египтяне. Решающее слово в городских делах имела аристократия, чьи земли лежали поблизости от города. Города были крупными ремесленно-торговыми центрами: так, в Александрии были мастерские, насчитывавшие по нескольку десятков работников, как свободных, так и рабов. В мастерских небольших городов было занято всего по нескольку ремесленников. Были ремесленные группы, не связанные постоянно с той или иной мастерской, работавшие по заказам: группы каменщиков, штукатуров, плотников. Из египетских городов вывозили льняные и шерстяные ткани, стекло, папирус, изделия из дерева, бронзы, железа, украшения. Бремя государственных налогов тяготило и ремесленников, так что им также порой приходилось бежать в пустыню, становиться «анахоретами».

Если для простых египтян власть Птолемеев была тяжелее прежнего господства персидских царей, то грекам и македонцам служба в царском войске или в административном аппарате сулила почести и богатство. Как явствует из мимов Герода, из многих документов на папирусе, Египет считался страной изобилия и сильно привлекал молодых греков, искавших выгодную службу.

Александрия, главный греческий город в Египте, поражал богатством и пышностью. Треть городской территории занимал обширный дворцовый комплекс, сверкавший множеством самоцветов. Ненамного уступали ему дворцы аристократии, с мозаичными полами и стенными росписями. Царские парки были украшены монументальными фонтанами из гиметского и паросского мрамора, подобные фонтану, описанному в одной из эпиграмм «Пала-

 
146

 

тинской антологии» и изображавшему царя Птолемея Филадельфа и его жену Арсиною. Знаменитый Мусейон с огромной библиотекой свидетельствовал о значении Александрии как центра наук и искусств. Греки и македонцы, переселившиеся на берега Нила, принесли с собой все, что им было привычно на родине: гимнасии и палестры, театры и стадионы. Тон в жизни города задавал царский двор, откуда распространялись моды в одежде и благовониях: александрийские знатные дамы старались подражать царице и принцессам, перенимали фасоны их платьев, пользовались теми же духами. Гладко выбритые лица не оставляли сомнений в том, что македонский обычай возобладал здесь над греческим; бороды продолжали носить лишь философы-киники.

Двор Птолемеев отличался необыкновенной роскошью, а сами они слыли богатейшими владыками эллинистического мира. Об этом говорит хотя бы описание празднества, устроенного царем Птолемеем Филадельфом в память своего отца. Мулы тянули повозки с шатрами, в которых сидели индийские женщины; один за другим выступали верблюды, нагруженные миррой, шафраном, кинамоном и прочими благовониями; далее шли эфиопы, держа в руках 60 сосудов из золота, серебра и слоновой кости. Посмотреть на пышную процессию собрались толпы александрийцев.

Город был многоязычным. Наряду с повсеместно господствовавшим тогда среди греков «общим» языком, «койнэ», в основе которого лежал аттический диалект, обогащенный элементами ионийскими, в толпе можно было услышать и диалект дорический: именно им обращают на себя внимание окружающих две подруги-сиракузянки, обитающие в Александрии, — героини мима Феокрита «Сиракузянки». Греческие, македонские наречия, язык коренных жителей — египтян, древнееврейский язык... В Александрию люди съезжались со всего Средиземноморья. Ни на происхождение, ни на веру человека там не обращали внимания, зато имели значение богатство, социальное положение, образование. Эллином считался всякий овладевший в достаточной мере уже упоминавшимся «общим» языком, которым пользовались и при дворе, и в царской канцелярии, и в кругу ученых.

Взаимное проникновение греческой и восточных культур шло очень быстро, особенно в сфере религиозных культов. Царь Птолемей Сотер ввел в стране культ бога Сараписа из Синопа, отождествив его с египетским богом Аписом. Так была сделана попытка создать культ, общий для греков, отождествлявших Сараписа с Зевсом, Гелиосом или Асклепием, и египтян, видевших в новом божестве своего Аписа. Такую же политическую цель, цель объединения, преследовало утверждение религиозных культов правителей: Арсиноя, сестра и одновременно супруга Птолемея Филадельфа, была после смерти причислена своим братом к сонму богов эллинистического Египта, ей был посвящен храм неподалеку от Александрия. Вскоре возник культ «божественных брата и сестры»: еще царствовавшего тогда Птолемея Филадельфа и

 
147

 

покойной Арсинои. Таким путем Птолемеи стремились дать религиозную санкцию своей династической власти над завоеванной страной.

ГОСУДАРСТВО СЕЛЕВКИДОВ

Как и в Египте Птолемеев, в Сирии и Месопотамии Селевкидов немногочисленная греко-македонская знать правила над широкими массами местного населения. И здесь царская власть, усердно прославлявшаяся греческими философами в политических трактатах, опиралась на культ властителей, один из которых, Антиох, не побоялся даже присвоить себе прозвище «Теос» («Бог»). И здесь к царской земле были прикреплены крестьяне, платившие подати продуктами и деньгами. Но городов в царстве Селевкидов было гораздо больше, чем в Египте, городское население играло более значительную роль, а сама царская власть не была столь абсолютной, как власть Птолемеев. Некоторые города имели право чеканить собственную монету; транзитная торговля находилась в руках отдельных купцов и купеческих объединений. Наряду со старыми греческими городами Малой Азии, занявшими в государстве Селевкидов привилегированное положение и называвшимися свободными, возникло много новых: предполагается, что царь Селевк, идя по стопам Александра Македонского, основал 75 новых городов. Названия некоторых из них (Эвроп, Пелла, Бероя, Эдесса, Перинф, Марония и др.) просто повторяли названия старых македонских городов и указывали на то, что Селевкиды стремились создать на развалинах бывшего Персидского царства «новую Македонию». Сеть таких греко-македонских городов составляла опору великой полиэтнической монархии Востока.

В результате сознательной, целенаправленной колонизационной политики Селевкидов греки и македонцы поселялись не только в Сирии, где прославились своим богатством такие города, как Антиохия, Лаодикея, Апамея и Селевкия, но и во всей Месопотамии, а также за рекой Тигр, в гористой Бактрии и плодородной Согдиане, которая, впрочем, в середине III в. до н. э. отложилась от монархии Селевкидов, образовав самостоятельное царство. Расселяясь по всей территории обширного государства, основывая на границах Афганистана и Белуджистана города (Бактрия, Таксила), выходцы из Греции и Македонии несли элементы греческой культуры далеко на восток, но и сами испытывали на себе влияния Востока, особенно в сфере религиозных культов. Не удивительно, что вблизи некоторых греко-македонских городов на Евфрате раскопано немало святилищ, посвященных местным божествам, получившим греческие имена. Еще интереснее то, что в I в. до н. э. два греческих храма в городе Эвроп были превращены в святилища восточные. Распространению восточных культов способствовала религиозная политика Селевкидов, покровительствовавших, например, сирийским культам Ваала и Атаргаты, эллинизированным и находившим себе все больше приверженцев

 
148

 

среди греков в Сирии и Месопотамии. Подобную же политику поощрения восточных культов Селевкиды проводили и в Вавилоне, представляя себя законными преемниками вавилонских владык древности. Священный город Урук, храмы в Эламе, в Сузах пользовались щедрой поддержкой новой династии.

И все же сближение культов и культур, союз Селевкидов и греко-македонской знати с верхушкой местного населения не сделали царство Селевкидов внутренне прочным. Бго так же сотрясали социальные конфликты, как и соседний Египет Птолемеев, и так же усиливался там во II в. до н. э. римский ростовщический капитал, прокладывавший пути политической и военной экспансии Рима.

КОНТИНЕНТАЛЬНАЯ ГРЕЦИЯ И ОСТРОВА

Как уже говорилось, стремясь поправить свои дела, греки один за другим отправлялись из континентальной Греции на Восток. Часто в тогдашних комедиях встречаем мы образ разбогатевшего воина, который на службе царя Селевка сколотил себе состояние, а вернувшись домой, стал опасным соперником во всех начинаниях для среднеобеспеченного афинского юноши. Непрестанные грабительские войны на территории Греции вычерпали силы страны, отношения между беднотой, свободной и несвободной, и кучкой богачей чрезвычайно обострились, что привело к тяжелым политическим конфликтам, прежде всего в Спарте времен царей-реформаторов Агиса и Клеомена. Последним актом этой драмы в Спарте явилось правление тирана Набиса (207—192 гг. до н.э.): по словам Полибия, который пишет о нем крайне неприязненно, Набис «изгонял граждан», «освобождал рабов и женил их на женах и дочерях их хозяев»; из конфискованного имущества богачей тиран выплачивал жалованье войску наемников из числа стекавшихся в Спарту отовсюду беженцев, раздавал им государственные земли. После гибели Набиса судьба Спарты, как и других греческих политических организмов, оказалась в руках римлян, которые повсюду поддерживали состоятельные слои населения.

Лозунги о новом переделе земли распространились в III в. до н. э. по всей Греции, с ними выступали и другие тираны: Аристомах в Аргосе, Аристодем в Мегалополе. В середине столетия волнениями оказались охвачены также острова Иос и Тера. О росте податей свидетельствуют хотя бы ставки выплат греческих полисов общегреческому святилищу в Делосе.

Славу Греции как очага культуры продолжали поддерживать лишь Афины, где по-прежнему учили философы и существовало несколько традиционных школ скульпторов, подражавших творениям старых мастеров. Среди островов наибольшего экономического и культурного расцвета достиг тогда Родос, отстоявший свою независимость в борьбе с египетским царем Птолемеем Филадельфом. Корабли с острова Родос, очистившие Эгейское море от пиратов, доставляли товары не только из Сирии, Малой

 
149

 

Азии, близлежащих островов и из Аттики, но и с берегов Черного моря, а с Родоса везли мед и сушеные фиги, например, в Александрию Египетскую. Среди изобилия товаров процветали искусства. Существовала местная школа скульпторов, чьим величайшим шедевром считается знаменитая группа «Лаокоон и его сыновья, борющиеся со змеями». Продолжала свою деятельность родосская ораторская школа, основанная, по всей вероятности, еще Эсхином; на рубеже II—I вв. до н. э. здесь обучался прославленный оратор Молон, учитель Цицерона. А в тени Родоса, на политически связанном с ним острове Кос, центре шелкоделия и виноделия, вела свои изыскания известная в античном мире «косская школа» врачей.

РЕЛИГИЯ И ФИЛОСОФИЯ

Приход новой, эллинистической эпохи был особенно заметен в области религиозных культов. Помимо своего традиционного олимпийского пантеона греки попытались присвоить себе и обнаруженные ими на Востоке божества, отождествляя их со знакомыми с детства греческими богами. Малоазийский культ бога Сараписа утвердился, как мы уже говорили, в Египте, где греки стали отождествлять нового бога с Зевсом или Асклепием. Египетскую богиню Исиду греки называли Деметрой. В Сирии подвергся эллинизации культ богини Атаргаты. В Пергаме официальным культом стал фригийский культ Кибелы — Матери земли, который в глазах греческого населения был продолжением культа Афродиты или Артемиды. Все эллинизированные восточные религиозные культы носили характер мистический и экстатический. Подобно греческой Деметре с ее мистериями, принесенными также в Александрию, восточная Мать богов обещала посвященным в ее таинства бессмертие, счастливую жизнь в загробном царстве. Такие же таинства были связаны с культом Исиды, к которой, как к Деметре ее дочь Персефона, возвращался ежегодно ее воскресающий супруг и брат Осирис. Такое же вечное воскрешение сулило посвященным участие в таинствах богини.

Немало новых приверженцев обрел тогда и иудаизм: все больше греков, увлеченных своеобразием этой монотеистической религии, становились «прозелитами», т. е. новообращенными. Стремление к универсализму религии, к отказу от индивидуализированных божеств проявилось в строительстве так называемых пантеонов — храмов, посвященных всем богам сразу. Таким был, скажем, знаменитый Пантеон в Александрии. Элементом, связывавшим все этнические группы в обширных эллинистических монархиях Востока, был и культ царствующих особ. Уже Александр, признанный частью египетских жрецов сыном бога Аммона, установил для себя божественные почести, прежде всего «проскюнесис»: подданные обязаны были падать ниц перед властителем. То, что Птолемей I утвердил в Александрии Египетской культ Александра как божественного основателя города, еще не было в

 
150

 

глазах греков чем-то революционным, ведь и в самой Элладе нередко оказывали божественные почести легендарным основателям городов. Новым для греков оказался следующий шаг, когда Птолемей II Филадельф приказал почитать как божество его сестру Арсиною, а затем и его самого еще при жизни. В дальнейшем Птолемей III и его супруга Береника также велели жителям Египта чтить их при жизни как «богов-благодетелей». Для восточных культур это не было необычным, но для культуры греческой означало наступление нового этапа в ее истории. Добавим к этому характерное для эллинистической эпохи распространение в греческих городах различных мистических обрядов, астрологии, веры в гороскопы, всякого рода гаданий и т. п. В обстановке социальной неустойчивости влияния восточных религий охватывали все новые города, все более широкие слои общества.

Личность выходила на передний план не только в религии. В греческой философии того времени преобладала проблематика этическая, а главной отправной точкой всех суждений являлось признание человеческого счастья наивысшим благом. В чем сущность счастья, как его достичь? Ответы на эти вопросы искали на рубеже IV—III вв. до н.э. две новые философские школы: стоическая и эпикурейская.

Первая, получившая свое название от места, где собирались ее последователи, — украшенного росписями портика Стоя Пойкиле в Афинах, была основана Зеноном из Кития, учеником киника Кратета. Влияние кинической философии проявилось у стоиков в особенности в этике. Так, к учению киников восходят идеи самодостаточности добродетели как наивысшего блага, у киников почерпнули стоики и представления о равенстве всех людей. Но если предшественники стоиков подчеркнуто негативно относились к таким общественным институтам, как государство, семья, частная собственность, рабство, то сами они верили в возможность создания идеального «всемирного государства», населенного «гражданами мира» и основанного на разумных началах. Единое всечеловеческое государство без этнических различий, в котором каждый имеет от рождения ряд обязанностей, прежде всего по отношению к самому себе, затем к родным, товарищам, родине и, наконец, ко всему человечеству. Свой долг перед всеми людьми в целом человек в таком государстве ощущает так же живо, как и долг перед самим собой.

Мысль о равенстве людей составляет фундамент социально-этического идеала стоиков. Равенство предопределено тем, что каждого человека, как и всю природу, объемлет единая огненная «пневма», «душа мира», единый логос, понимаемый стоиками как субстанция материальная, но наделенный всеми признаками платоновской души и отождествляемый с божеством. Логос действует не механически, а целесообразно, проявляясь в каждом человеке, Идеал, к которому люди должны стремиться, есть приспособление к законам природы, ибо она божественна и разумна, пронизана тем же логосом, что и сам человек. Живя в согласии с природой,

 
151

 

а тем самым «идя за божеством», человек достигает одновременно и добродетели, и счастья, ведь счастье и добродетель — одно и то же.

Путь к счастью, к разумной жизни преграждают аффекты, страсти человеческие, которые мудрец должен полностью преодолеть, изжить в себе. Идеальное состояние — бесстрастность, «апатейа». Единственное оружие человека в тяжелой жизненной борьбе — равнодушие к таким вещам, как богатство, физическая красота, социальное положение, даже здоровье. Необходимо оберегать душу от страстей, способных ее «смутить», отвлечь от пути добродетели.

Тогда же, на исходе IV в. до н. э., возникла в Афинах и школа Эпикура, названная «Сад» по своему местоположению: друзья и ученики философа собирались у него в саду- Проблему добродетели и счастья Эпикур решает так же, как и стоики: одно неотделимо от другого, но если для стоиков счастье — лишь награда за добродетель, то эпикурейцы в самой добродетели видят только средство к достижению личного счастья. Стоическому идеалу активной жизни, участия в делах государства Эпикур противопоставляет идеал жизни созерцательной, в тиши и покое, вдали от шумной толпы. Стоики шли в этике за киниками, а в физике за Гераклитом. Эпикурейцы стали в этике последователями Аристиппа, а в физике Демокрита с его учением об атомах.

Сущность счастья, по Эпикуру, — отсутствие страданий, воспринимаемое как удовольствие. Наряду с этим «негативным» удовольствием, определяемым через отсутствие страданий, философ признает существование удовольствий «позитивных»: низших, т. е. физических, и высших, т. е. духовных. Мудрец должен больше всего заботиться об ограничении своих потребностей, ибо «у кого меньше потребностей, у того и больше наслаждения», но никому не следует отказываться от удовольствий духовных, высшее из которых — любовь. Эпикурейцы исповедовали в своем кругу культ любви. Собираясь после смерти учителя в тиши его сада, вдали от неспокойного, суетного мира, они воздавали почти религиозные почести основоположнику эпикурейства, освободившему их, по их словам, от страха перед богами и перед смертью.

Страх этот Эпикур считал главным препятствием на пути к человеческому счастью. От страха перед богами он пытался избавить своих учеников, говоря, что боги, хотя и существуют, обитают «между мирами», в некоем промежуточном пространстве, и совершенно не вмешиваются в жизнь смертных. А чтобы помочь преодолеть страх смерти, он повторял: «Смерть для нас ничто: что разложилось, то нечувствительно, а что нечувствительно, то для нас ничто». «Когда мы есть, — объясняет философ, — то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет».

Споря между собой, во многом противостоя друг другу, стоическая и эпикурейская школы каждая по-своему давали ответы на этические вопросы, поставленные эпохой эллинизма. Эпохой смут, личной и социальной неустойчивости, отчаянного поиска

 
152

 

человеком путей к счастью, к обретению независимости от произвола прихотливой судьбы.

Этим влиятельнейшим философским школам III в. до н. э. заметно уступала по значению третья школа, скептическая, основанная в Элиде Пирроном. Все вещи, учил он, совершенно непознаваемы. О них ничего нельзя сказать — ни истинного, ни ложного; нельзя даже утверждать, что они вообще существуют. Ни одной проблемы нельзя решить однозначно, ни одно утверждение не более истинно, чем прямо противоположное. Поэтому мудрее всего воздерживаться от суждений: только это дает спокойствие, свободу от сомнений, равнодушие к горю и к радостям. «На всякое слово есть и обратное» — такова была любимая поговорка скептиков, последователей Пиррона Элидского.

Наиболее полно скептическое направление в философии эллинизма заявило о себе в тогдашней медицине, где сложилась так называемая эмпирическая школа. Врачи, принадлежавшие к этой школе, исходили из того, что причины болезней непознаваемы и потому надлежит ограничиться наблюдением, выявлением болезненных симптомов и испытанием на практике действия различных лекарств. Учение скептиков нашло сторонников и в платоновской Академии в Афинах, в лице руководителя ее, Аркесилая. Благодаря ему, скептицизм утвердился в Академии почти на два столетия. Одним из его представителей во II в. до н. э. был Карнеад из Кирены, известный своим утверждением, что не бывает суждений достоверных, но лишь правдоподобные, обладающие большей или меньшей степенью истинности. Ученик его, Клитомах из Карфагена, оставил среди сотен других сочинений книгу «О воздержании от суждений». Этот период в истории Академии завершился только в I в. до н. э., с переходом от скептицизма к эклектизму, к попыткам примирить, согласовать между собой положения различных философских доктрин или выбрать из них те, которые казались тогда правильными. Представителями новой Академии были учителя Цицерона Филон из Лариссы, обличавший догматизм как проявление, по его словам, умственной лени, и Антиох из Аскалона, учение которого было близко философии стоиков.

НАУКИ ТОЧНЫЕ И ЕСТЕСТВЕННЫЕ

Главным прибежищем этих наук в III—II вв. до н. э. стала школа Аристотеля, где практиковали эмпирические методы исследования накопленного великим ученым из Стагира и его учениками-перипатетиками фактического материала. Сбор материала по естествознанию, сведений, сообщенных рыбаками, охотниками, пастухами, моряками, выписок из ученых трудов предшественников занимал огромное место в деятельности Аристотеля и его последователей. Мы знаем, что Феофраст штудировал сочинения старых философов, Менон изучал медицинскую литературу. Эвдем писал историю математики и астрономии, Аристоксен —

 
153

 

историю музыки. Феофраст использовал также рассказы участников походов Александра Македонского о встреченных ими экзотических растениях и животных. Эти рассказы, как и сообщения земледельцев, садоводов, торговцев лекарствами, легли в основу знаменитых книг Феофраста «История растений» и «Физиология растений», положивших начало научной ботанике, подобно тому как его учитель Аристотель дал могучий импульс развитию зоологии.

В то время как Феофраст, опираясь на рассказы воинов Александра, подробно описывал строение гигантского фигового дерева в Индии или мангровых рощ на берегах Черного моря, другой ученик Аристотеля, Дикеарх, использовав те же материалы, составил новое описание Земли, определив площадь ее поверхности в 300 тыс. стадиев. Тогда же Гераклид из Гераклеи Понтийской в одном из десятков своих сочинений-диалогов выступил с утверждением, что планеты Меркурий и Венера вращаются вокруг Солнца, Солнце же и другие планеты вращаются вокруг Земли (такую же систему небесной механики предложил почти 2000 лет спустя, в XVI в., датский астроном Тихо Браге). Преемник Феофраста в руководстве Ликеем, Стратон из Лампсака, воспитатель египетского царя Птолемея Филадельфа, много занимался физикой и, идя по стопам Демокрита, доказывал существование пустот между атомами.

Сад Ликея, где Аристотель прогуливался со своими учениками, названными поэтому перипатетиками («прогуливающиеся»), оказался прообразом научных учреждений и за пределами собственно Греции, прежде всего в Александрии. Птолемей Сотер, ко двору которого прибыл ученик Аристотеля Деметрий Фалерский, не пожалел средств, чтобы основать в квартале Брухейон в Александрии крупнейший в тогдашнем мире научный центр, получивший название Мусейон. Там были огромный зал для собраний ученых, тысячетомная библиотека, ботанический сад, зоопарк, хирургические лаборатории и астрономические обсерватории. Прекрасные условия для работы, а также пенсии, которые платили здесь ученым, привлекли в Александрию в Ш в. до н. э. великое множество образованных греков — специалистов в математике, физике, астрономии, географии, филологии.

В Александрии развернул свою деятельность выдающийся математик Евклид, автор трактата «Начала геометрии», выдержавшего до настоящего времени около 1700 изданий и в течение долгих столетий остававшегося обязательным учебным пособием по геометрии. В этой книге был собран, систематизирован, а главное, необычайно ясно, в строгих, однозначных терминах изложен материал, накопленный несколькими поколениями математиков — предшественников Евклида.

Во второй половине III в. до н. э. в Сиракузах работал над своими открытиями и изобретениями Архимед, прославленный математик и физик, состоявший, кстати, в оживленной переписке с учеными в Александрии. Особой известностью в античном мире

 
154

 

пользовались его труды «О квадратуре параболы» и «О методе» и, конечно же, знаменитый трактат «О плавающих телах», в котором он, сформулировав закон Архимеда, положил начало науке гидростатике. Архимед же, занимаясь геометрией, разработал ранее неизвестные методы определения площадей поверхности и объемов различных геометрических фигур и тел, предложил формулу исчисления длины окружности, введя букву л (начальная буква слова «периметрос» — длина окружности). Если добавить к этому, что Архимед знал принципы дифференциального исчисления, что благодаря своему сочинению «Начала механики» он стал основоположником теоретической механики, что он, кроме того, занимался астрономией, сконструировал планетарий, построил водоподъемную машину («архимедов винт»), много боевых метательных орудий и машин, то нетрудно понять, как разносторонен и оригинален был этот выдающийся творческий ум. Хотя он жил и работал в Сиракузах (где в 212 г. до н.э. и погиб во время захвата города римлянами), его связи с александрийской наукой несомненны. Он не только в молодости сам учился в Александрии, но и поддерживал затем тесные контакты с тамошними учеными: математиком и географом Эратосфеном, астрономами Кононом и Досифеем. Там же увидели свет и многие его работы.

Замечательным математиком был и живший на рубеже III— II вв. до н. э. Аполлоний из Перги, которого некоторые античные биографы Архимеда несправедливо обвиняли в плагиате у великого сиракузца. Завершив, как и большинство других ученых того времени, образование в Александрии и Пергаме, он прославился впоследствии прежде всего тем, что предложил новый метод определения сечения конуса, исправив и дополнив суждения на этот счет Евклида и Архимеда. Вклад Аполлония в аналитическую геометрию отражен в его книге, часть которой сохранилась в оригинале, а часть лишь в арабском переводе.

От успехов математики неотделимы были и достижения географов и астрономов. Символично, что Феофраст в той части своего завещания, которая касалась дальнейшего управления школой, унаследованной им от Аристотеля, распорядился поместить в портике, примыкавшем к залу, где читали лекции ученые-перипатетики, географические карты. Походы Александра значительно расширили представления греков об окружавших их далеких землях. Специальные должностные лица, называвшиеся «шагомерами», вели измерения пройденного войском пути, расстояний между отдельными пунктами, длины дорог в завоеванном Персидском царстве. Кроме того, многие участники походов оставили собственные описания этих войн, рассказывая, где и сколько им пришлось пройти и что повидать. На основе этих путевых записей историк царствования Александра Аристобул поведал читателям не только о сражениях и победах, но и о странах, с которыми греки познакомились тогда впервые. Друг Александра, командующий его флотом Неарх описал свое плавание от устья реки Тигр через Персидский залив и Индийский океан, сообщив грекам

 
155

 

первые сведения о далеких теплых морях. Описание своего путешествия оставил также Андросфен, отправленный Александром для изучения с разведывательными целями побережья Аравии, прилегающего к Персидскому заливу.

Расширению географических горизонтов древних эллинов на востоке сопутствовало пополнение знаний и о землях на западе и севере Европы. Главная заслуга здесь принадлежала Пифею из Массилии (ныне Марсель)., который, пока греко-македонское войско сражалось в Азии, отплыл на торговом корабле из Гадеса (нынешний Кадис) на север, чтобы разведать новые месторождения олова. Пифей обогнул Британию, повидал берега Шотландии, добрался до «острова Туле» (возможно, речь шла об Исландии), а затем совершил плавание по Балтийскому морю до устья Эльбы, исследовал побережье Ютландии и при этом непрерывно вел астрономические и географические наблюдения и измерения. Хотя и в его сочинении «Об Океане», повествующем о небывалом путешествии, и в трактате Мегасфена «Об Индияхо, как и во всех тогдашних книгах по географии, было немало вымыслов и самых фантастических утверждений, не говоря уже о простых неточностях, тем не менее благодаря этим трудам в землеописании были сделаны важные успехи.

Стремление к географическим открытиям, столь свойственное многим участникам походов Александра Македонского, .охватило затем и других эллинистических правителей. Военные экспедиции, большие охоты на слонов, устраивавшиеся Птолемеями, позволили лучше узнать побережье Красного моря, Эфиопию. Деньги и снаряжение для похода к Каспийскому морю Патроклу дал сирийский властитель Селевк Никатор. Новые открытия требовали создания новых карт, на которых были бы изображены завоеванные или разведанные территории. Высокий уровень математики явился другой важнейшей предпосылкой расцвета исследований в области физической географии, создания новой картины мира.

Эту задачу взял на себя разносторонне образованный Эратосфен из Кирены, возглавлявший Александрийскую библиотеку. Именно его справедливо считают основоположником физической и математической географии. Отвергнув представления о мире, знакомые грекам еще по гомеровским поэмам, он составил собственное подробное описание тогдашней ойкумены — населенного мира. Попытался' вычислить площадь его поверхности: 78 тыс. стадиев в длину и 38 тыс. в ширину. Выделил две половины — северную и южную, границей между которыми служит, писал он, линия, соединяющая Гибралтар с Гималаями, параллельная экватору. Затем с помощью параллелей и меридианов географ поделил земную поверхность на ряд неровных четырехугольников. Вычисленная Эратосфеном длина меридиана очень близка к той, которая приводится в. современных нам учебниках, и это говорит и о надежности его методов измерения, основанных на астрономических наблюдениях, и о выдающихся способностях греческого ученого. Замечание Эратосфена, что, плывя на запад от Гибралта-

 
156

 

pa, можно достичь Индии, надолго осталось в истории науки, вдохновив в свое время Колумба бросить вызов Атлантическому океану. Деятельность александрийского математика-географа не была продолжена его непосредственными учениками, так что еще в середине II в. до н. э. астроном Гиппарх в поисках более совершенных методов определения географических координат подверг критике работы самого Эратосфена.

Зато немало было географов, оставивших конкретные описания тех или иных участков земной поверхности. Так, во II в. до н.э. Агатархид из Книда обстоятельно описал Красное море и часть Индийского океана, а Псевдо-Скимн — Черное море. География все больше приобретала практический характер, а сами географы становились, скорее, популяризаторами накопленных знаний. Это относится и. к Артемидору из Эфеса (около 100 г. до н.э.), чей труд сохранился лишь в отрывках, и к знаменитому Страбону (начало I в. н.э.), «География» которого дошла до нас целиком. Страбон, по собственному признанию, путешествовал немного, но зато много читал и благодаря исключительной эрудиции и трудолюбию составил обширное описание ойкумены, являющееся для современной науки ценнейшим источником. О практическом характере географии того времени говорит то, что, по мнению самого Страбона, назначение географии — служить правителям и военачальникам.

Обогащение географических знаний было бы невозможным без серьезных успехов астрономии. В Александрийской обсерватории постоянно и систематически проводились наблюдения, что позволило проверить выводы древних халдейских звездочетов. Более совершенные инструменты наблюдения помогли внести улучшения в календарь, прежде всего утвердить среди греков старое вавилонское деление дня и ночи на часы, часа — на 60 минут, минуты — на 60 секунд. Призвав на помощь, тригонометрию, астрономия в лице виднейшего своего представителя в III в. до н. э., Аристарха Самосского, попыталась даже определить расстояние от Земли до Луны и до Солнца и размеры светил. За 1800 лет до Коперника Аристарх выдвинул гипотезу о вращении Земли и других планет вокруг Солнца, причем, как и Копернику, Аристарху пришлось столкнуться с резкими возражениями тогдашних ученых, обвинявших его не только в научной несостоятельности, но и в безбожии. Взгляды Аристарха поддержал из астрономов только Селевк из Селевкии, который к тому же первым дал правильное объяснение явлению морских приливов и отливов. Назовем также друзей Архимеда, астрономов Конона и Досифея, работавших в Александрийской обсерватории и составивших календарь на основе метеорологических наблюдений. Весьма разносторонним ученым был и уже упоминавшийся астроном Гиппарх из Никеи Вифинской: при помощи более совершенных инструментов он сумел точнее определить продолжительность солнечного года и составить каталог стационарных звезд.

Как показывает пример Архимеда, многие ученые эллинисти-

 
157

 

ческой эпохи были и талантливыми инженерами, конструкторами. Хотя наличие дешевой рабской силы не способствовало широкому использованию технических новшеств, а в руках рабов машины и иные сложные орудия часто ломались, инженерная мысль греков работала весьма продуктивно. Изобретение водяной мельницы произвело на современников такое впечатление, что в честь этого события была даже написана эпиграмма, попавшая в «Палатинскую антологию». Достоинства нового изобретения были, как мы видим, признаны сразу. Примечательно, однако, что имени изобретателя поэт не называет. Такая недооценка труда создателей новых технических приспособлений характерна для всей античной культуры, рассматривавшей прикладные науки почти как «принижение» чисто теоретического знания. Нет поэтому ничего удивительного в том, что, описывая осаду Александром Македонским города Тир, античные историки ни словом не упоминают главного военного инженера, строителя осадных машин Диадета, благодаря которому город и был взят.

Если в производстве технические новшества применялись мало, то постоянные войны, напротив, требовали все более эффективной боевой техники. В классическую эпоху захватывать города помогали голод или измена. В эллинистическую эпоху решающая роль стала принадлежать осадным орудиям, таким, как катапульты. метавшие оловянные ядра, или петроболы, метавшие в осажденных камни и огромные балки под углом 45°. Большую изобретательскую находчивость проявил сам Архимед, строя машины для защиты родных Сиракуз от осаждавших город римлян.

Совершенствовались и средства связи, появились некоторые прообразы будущего телеграфа: колебаниями водной поверхности или огнями факелов воюющие подавали различные сигналы в ходе битв или осад. На службу войне были поставлены и другие достижения древнегреческой физики. Выдающийся александрийский конструктор III в. до н. э. Ктесибий построил «аэротонон» — ручной метательный снаряд пневматического действия. Но тот же Ктесибий изобрел и сконструировал и такие мирные предметы, как водяные часы, разного рода насосы, гидравлический орган, пожарную помпу. Инженер Филон оставил потомкам первую водяную турбину, а Герои Александрийский не только дал подробное описание всем предшествовавшим достижениям античной механики, но и сам построил множество приборов, в том числе прототип паровой турбины, дальномеры, нивелиры. Часто конструкторы с самого начала ориентировались не на практическое использование их изобретений, а на создание лишь сложных игрушек. Нетрудно себе представить, сколько усилий было затрачено на конструирование автоматического театра, представлявшего пьесу из 5 актов, кувшинов, позволявших отведать по выбору тот или иной напиток, фонтанов с поющими птицами, человеческих фигурок в храме, которые под действием теплого воздуха, Согретого огнем на алтаре, начинали танцевать и лить вино на жертвенные предметы. А ведь это еще далеко не полный перечень

 
158

 

хитроумных автоматов, придуманных греками и описанных у Герона.

Заметный прогресс точных и естественных наук в III—II вв. до н. э. не обошел, конечно, и медицину. После того как Птолемеи в Египте разрешили проводить вскрытия трупов, в области анатомии и физиологии были сделаны за короткое время необычайно важные открытия. Особой славой пользовались тогда двое врачей:

работавший в Александрии Герофил из Халкедона и придворный лекарь царя Селевка Эрасистрат с острова Кеос. Главное открытие Герофила касалось нервной системы: он первым определил и подробно описал ее роль и значение, установил, что нервы связаны со спинным мозгом, отделил нервы от сухожилий и т. д. Большое значение имели также исследования Герофила в области анатомии глаза, печени и особенно мозга. Будучи учеником врача Праксагора с острова Кос, он во многом следовал заветам «косской школы» Гиппократа, пропагандируя его учение о четырех жизненных соках в человеческом теле. В области диагностики Герофил уделял внимание прежде всего исследованию пульса больного и стал основоположником целой науки о пульсе.

В противоположность Герофилу, высоко ценившему лекарственные методы лечения, Эрасистрат Кеосский прописывал пациентам лишь простейшие народные средства и диеты, ибо причину всех болезней видел в неправильном питании. Рекомендовал он и широко практиковавшиеся тогда врачами кровопускания, решительно отвергая учение Гиппократа о жизненных соках, гуморальную патологию. Лучше всего удавалось Эрасистрату лечить болезни сердца, славился он и как хирург. Накопленный им опыт вскрытии позволил ему стать подлинным творцом патологической анатомии. К научным заслугам Эрасистрата относятся также дальнейшие наблюдения над функциями нервной системы и первое анатомическое описание сердца. Однако исследования александрийских медиков III в. до н. э. не были продолжены их учениками. Уже упоминавшаяся выше эмпирическая школа врачей, сложившаяся под влиянием философии скептиков и основанная одним из учеников Герофила, Филином Косским, вообще отвергла изучение причин болезней, считая эти причины в принципе непознаваемыми, и рекомендовала ограничиваться наблюдением симптомов и эмпирическим испытанием действия различных лекарств. Многие открытия Герофила и Эрасистрата оказались забыты, а следующие поколения врачей не имели вкуса к самостоятельным научным исследованиям в области медицины. Поэтому немало открытий, датируемых III в. до н. э., в Новое время пришлось делать заново.

ФИЛОЛОГИЯ

Интерес к филологии, к языку, к грамматике проявился у греков еще в классическую эпоху и был связан с деятельностью софистов. Изучение поэтики, литературных форм процветало в

 

 

159

 

школе Аристотеля: вслед за своим учителем книги о поэтике и грамматике, комментарии к Гомеру и трагедиографам V в. до н. э. писали перипатетики Праксифан Родосский, Гераклид Понтийский, Хамелеон и Сатир; двое последних занимались не столько филологией, сколько собиранием различных легенд и анекдотов, относящихся к биографиям славных греческих поэтов прошлого.

Как бы то ни было, филология как наука возникла только в III в. до н. э. в Александрии. Это стало возможным благодаря огромной Александрийской библиотеке, основанной Птолемеем Сотером по совету все того же Деметрия Фалерского. При Птолемее Филадельфе она насчитывала уже около 500 тыс. свитков, а еще 250 лет спустя, при Цезаре, — 700 тыс. Птолемеи направляли своих доверенных лиц во все концы света, щедро снабжая их золотом для скупки рукописей. Нередко тексты захватывались обманом или просто похищались. В столь обширной библиотеке потребовались каталоги, а нужды библиографического описания сделали необходимой тщательную критику текста, сопоставление различных списков одного и того же произведения, выявление наиболее авторитетной, канонической редакции и т. д. Затем сам текст потребовал грамматических и реальных комментариев, установления имен авторов и времени написания. Завершалась вся эта работа эстетической оценкой произведения.

Так, из практических потребностей библиотечного дела возникла филология, развитие которой в Александрии тесно связано с именами руководителей библиотеки: Зенодота Эфесского, Эратосфена, Аристофана из Византия, Аристарха Самофракийского и таких выдающихся их сотрудников, как поэт Каллимах из Кирены, составивший первый библиотечный каталог сочинений греческих писателей, или поэт Ликофрон, который вместе с Александром Этолийским систематизировал рукописи греческих комедиографов.

Первый глава Александрийской библиотеки, Зенодот, прославился критическим изданием текстов Гомера на основе тщательного сопоставления многочисленных вариантов его поэм. Предпринятая Зенодотом критика текста свидетельствовала об умелом владении методами филологического анализа, однако уже во II в. до н. э. издание Зенодота было вытеснено новым, более совершенным изданием Гомера, подготовленным знаменитым филологом Аристархом Самофракийским. Второй руководитель Мусейона, поэт Аполлоний Родосский, ученик поэта Каллимаха, также известен своими филологическими штудиями, в особенности полемикой с Каллимахом и Зенодотом. Преемник Аполлония Эратосфен кроме математики, астрономии и географии, посвятил себя и поэзии, филологии, истории: писал о старой аттической комедии, занимался хронологией, предложил собственную датировку Троянской войны — 1184 г. до н. э.

Каллимаху библиотека Мусейона обязана была, как уже говорилось, составлением обширного каталога греческих писателей и их произведений (120 томов, посвященных прозе и поэзии).

 
160

 

Разумеется, Каллимаху пришлось столкнуться с проблемой установления авторства той или иной книги, определения подлинности произведения и т. д. Так, он доказал, что «Завоевание Эхалии», приписывавшееся Гомеру, создано на самом деле Креофилом с острова Самое. Творчеством старых греческих поэтов много занимался еще один библиотекарь Мусейона — Аристофан Византийский, подготовивший критические издания Гесиода, многих лириков, трагедио- и комедиографов. Особенно важной для потомков оказалась его работа над текстами Пиндара, которые он впервые собрал и издал, снабдив филологическими комментариями; он же разработал и систему критических знаков, использовавшихся античными филологами — издателями текстов; наконец, известны его лексикографические труды «Об аттических словах» и «О лаконских глоссах».

Этот ряд александрийских филологов III—II вв. до н. э., руководивших библиотекой Мусейона, завершает Аристарх Самофракийский, чье имя стало синонимом хорошего критика. Его критическое издание Гомера, содержавшее обширные реальные и языковедческие комментарии, не дошло до наших дней, но по многочисленным ссылкам античных и позднейших комментаторов на труды Аристарха легко составить себе представление о его эрудиции, остроте критического ума, совершенстве исследовательского метода. Ученик Аристарха Дионисий Фракийский был автором первой грамматики греческого языка, которая подвела итоги развитию филологии, подобно тому как «Начала геометрии» Евклида подытожили знания, накопленные в этой области..

Во II в. до н. э. Александрийская библиотека обрела себе соперницу: цари из династии Атталидов в Пергаме основали собственную библиотеку. При ней также сложилась филологическая школа, получившая название пергамской. Создателем и виднейшим представителем ее был Кратет Малльский, современник и вечный оппонент Аристарха. Школа Аристарха в Александрии и школа Кратета в Пергаме ожесточенно спорили между собой о том, как возник и развивался язык: условным ли путем, т. е. путем установления обязательных единообразных правил, путем «аналогии», как утверждал Аристарх, или путем естественным, путем живого развития, повинуясь не норме, а обычаю, т. е. путем «аномалии», на чем настаивал Кратет. И в критике текста пергамский филолог был намного консервативнее своего александрийского соперника, избегая вмешательства в текст древнего автора, ибо, по его мнению, «у поэтов все возможно». Рациональной интерпретации поэм Гомера Кратет предпочитал аллегорическую, называя Гомера источником всякой мудрости. Если александрийская школа занималась главным образом поэзией, то пергамская — прозой, особенно ораторской прозой. Случилось так, что именно пергамская школа оказала наибольшее влияние на возникновение филологии в Древнем Риме: в 168 г. до н. э. пергамский царь Евмен отправил Кратета Малльского в составе посольства в Рим, где тот неожиданно прославился. Вот как рассказывает об этом римский историк II в.

 
161

 

н. э. Гай Светоний Транквилл: «На Палатине он провалился в отверстие клоаки, сломал себе бедро и после этого все время своего посольства проболел. Тут-то он и стал часто устраивать беседы, без устали рассуждая, и этим подал образец для подражания».

ОРАТОРСКОЕ ИСКУССТВО

После утраты Грецией независимости искусство красноречия, не находя себе применения в политической жизни, должно было, казалось, сойти на нет. Но этого не случилось. Вытесненное с аго.ры, из политической сферы, оно нашло прибежище в школах риторики. Когда стало невозможно полемизировать с живыми противниками, не возбранялось еще спорить с умершими: об этом свидетельствует сохранившаяся на папирусах речь Псевдо-Лептина, где тот оспаривает аргументы давно скончавшегося Демосфена и к тому же по теме, потерявшей всякую актуальность. Можно было взять и совершенно выдуманную тему, историческую или относящуюся к судебной практике, и на этом искусственном материале упражняться в красноречии. Наконец, всегда было можно сочинять в подражание старым греческим ораторам похвальные речи. Так, черпая вдохновение в речах Горгия и Поликрата Афинского, Гегесий из Магнесии написал похвалу острову Родос, а Термесианакт — похвалу Афинам. В последние десятилетия эллинистической эпохи ораторское искусство вновь приобрело практическое значение: приходилось отстаивать интересы греческого населения провинций перед римским сенатом или же, как во время войны римлян с Митридатом VI Евпатором, царем Понта, призывать греков к борьбе с Римом. Всегда была нужда и в судебных речах.

Не так уж много сохранилось памятников ораторского искусства этого времени. Малозначительному, оторванному от реальных Проблем жизни содержанию этих речей соответствует напыщенный, вычурный стиль, названный позднее «азианизмом», так как некоторые эллинистические ораторы, подобно Гегесию, происходили из Малой Азии. Одни из них увлекались длинными, ритмически расчлененными периодами, изысканными и пышными оборотами, другие — вслед за самим Гегесием — были привержены речам, исполненным чрезмерного пафоса, декламировавшимся с завыванием, как иронически писал об этом Цицерон. Размеренным, гармоничным речам классического стиля пришла на смену игра редкими, непривычными метафорами, преувеличенными патетическими интонациями. Величавое спокойствие классики уступило место взволнованному динамизму эллинистической культуры, подобно тому как в архитектуре парфенонский фриз сменяется фризом пергамским.

Приблизительно в середине II в. до н. э. в риторике, как и в изобразительном искусстве, усилилась реакция против безудержного увлечения патетикой, ритмикой, вычурной лексикой. Все отчетливее проявлялись тенденции к стилю холодному, взвешенному,

 
162

 

рациональному, называемому аттическим. На рубеже II—I вв. до н. э. на Родосе действовала риторская школа, стремившаяся смягчить пафос «азианизма». Приверженцы аттического стиля брали за образец речи великих афинских ораторов IV в. до н. э., призывали вернуться и к самому аттическому диалекту. Именно эта тенденции получили полное преобладание у римских ораторов в последние годы Республики и первые годы Империи.

ИСТОРИОГРАФИЯ

Особенно сильное влияние «азианизм» и вообще риторика оказали на историографию. И содержание, и форма исторических сочинений проникнуты стремлением ошеломить читателя, вызвать в нем сострадание или гнев, воспеть или очернить того или иного героя повествования. Драматический рассказ о невероятных, поражавших воображение событиях делал историка чем-то вроде старого аттического трагедиографа. Историография эллинистического периода — это прежде всего беллетристика, озабоченная стройностью композиции, изяществом слога, занимательностью изложения. Упрекая своих предшественников — создателей риторической историографии Эфора и Феопомпа в «нежизненности», историки, писавшие на рубеже IV—III вв. до н. э. (например, Дурид Самосский), зашли еще дальше в превращении историографии в область риторики.

Уже историки времен походов Александра Македонского думали не столько о достоверности описываемого, сколько о занимательности. Даже Аристобул, весьма критически подходивший к своим источникам, без колебаний рассказывает о двух воронах, указавших Александру дорогу к оазису Аммона. фантастические элементы сильны и в повествовании Клитарха, где увлекательно, но совершенно неправдоподобно описывается встреча македонского царя-завоевателя с царицей легендарных амазонок. Из других сочинений историков того времени читатель мог, в частности, узнать, что Аспасия, подруга Перикла, была причиной Пелопоннесской войны, а полководец Алкивиад во время сицилийской экспедиции будто бы приказал бросить в море комедиографа Эвпола. От Дурила, рассказывавшего невероятные истории о далекой Индии, где женщины якобы рожают на пятом году жизни, не отстает Мегасфен, говоря о населяющих ту же Индию людях с ушами, доходящими до щиколоток, и т. п. При этом Дурид и другие историки облекали свое повествование в как можно более драматичную форму: младший современник Дурида, Филарх, в своих «Историях», в рассказе о походе Пирра, царя Эпира, в 281 г. до н. э. в Италию стремится потрясти воображение читателя описанием чудовищных жестокостей, совершаемых воинами, где одна душераздирающая сцена сменяет другую. Картины, исполненные пафоса, перемежаются пикантными отступлениями о придворных скандалах, гетерах и наложницах властителей.

 
163

 

Столь же ярко выраженный беллетристический характер носит произведение Гекатея из Абдеры, где также повествуется о фантастических народах далеких стран. Гекатей описывает свое вымышленное путешествие к счастливо и мирно живущим гиперборейцам, населяющим некий большой остров к северу от страны кельтов. Сходную утопию об идеальном государстве несуществующих панхеев на острове близ побережья Индии находит читатель у Эвгемера из Мессаны. Панхеи, как и жители платоновского государства, разделены на три касты, высшую из которых составляют жрецы. Все, что производится в стране, принадлежит государству, где люди живут богато и счастливо, наслаждаясь прекрасным климатом, красивыми пейзажами, изобилием растений и животных. Есть в сочинении Эвгемера рассказ и о Зевсе, которого автор считает первым человеком на свете, утверждая, что и все олимпийские боги были первоначально людьми, позднее обожествленными за свои деяния. Эта идея Эвгемера имела огромный успех в античном мире, особенно в Риме, где его произведение, рано переведенное на латинский язык, оказало громадное влияние на первых римских анналистов, пытавшихся рационально истолковать древние мифы.

Наряду с произведениями, представляющими риторическое направление в историографии (книги Дурида, Филарха), эпоха эллинизма оставила нам конкретные, лишенные всяких художественных притязаний записки об отдельных исторических событиях. Назовем хотя бы рассказ Птолемея Сотера о войнах Александра Македонского или «Историю диадохов» Иеронима из Кардии. К этой же группе можно отнести многочисленные местные хроники, прежде всего труд историка Аполлодора из Артемии, написавшего на рубеже II—I в. до н. э. историю Парфии.

На позициях, прямо противоположных риторическому направлению в историографии, стоял во II в. до и. э. самый выдающийся греческий историк того времени Полибий из Мегалополя. Жестоко критикует он своего предшественника, историка Тимея Сицилийского, именно за чрезмерную риторику, неумеренное превознесение одних героев и «клевету» на других, за неправдоподобные, вычурные, некомпетентные описания сражений. Столь же решительно Полибий отмежевывается и от Филарха и его любви к воссозданию кровавых и слезливых сцен. Дело историографии, полагает Полибий, — не развлекать читателя или слушателя занимательными эпизодами, но приносить ему практическую пользу, учить понимать законы развития общества, учить предвидеть будущее. К заслугам Полибия относится не только то, что он продолжил в историографии традицию Фукидида, но и то, что он впервые сделал попытку написать целостную всемирную историю.

В 168 г. до н. э. Полибий в числе греческих заложников попал в Рим. Наблюдая там в течение многих лет рост могущества этого государства, сравнивая Рим с известными из истории формами государственного устройства, молодой грек из Мегалополя пришел к твердому убеждению, что своим величием, римляне обязаны наи-

 
164

 

лучшему государственному устройству, соединившему в себе преимущества монархии (власть консулов), аристократии (роль сената) и демократии (роль народных собраний — комиций). Вся история Средиземноморья со времен II Пунической войны есть не что иное, как поступательный процесс подчинения этого региона Риму, процесс естественный, закономерный и благотворный — поистине благодеяние судьбы для всех средиземноморских народов, утверждает Полибий. Социальная подоплека подобных суждений историка очевидна: римские власти поддерживали в Греции аристократию, гарантировали сохранение существовавших имущественных отношений.

Выдающимся историком античного мира Полибия сделали его огромный политический кругозор, глубина и тщательность в работе с источниками, необычайное критическое чутье и стремление к полной достоверности и — не в последнюю очередь — философская эрудиция и специальные знания в области военного дела, ведь ему очень часто приходилось описывать войны. Труд Полибия был продолжен в конце II — начале I в. до н. э. историком и философом-стоиком Посидонием, также повествовавшим о современных ему событиях с точки зрения сторонника аристократии.

Греческая историческая литература эпохи эллинизма обогатилась также сочинениями, посвященными истории других народов, но написанными по-гречески. В III в. до н. э. возникла Септуагинта — греческий перевод еврейского Пятикнижия (первых и самых важных пяти книг Ветхого Завета), выполненный, по преданию, 70 переводчиками. Примерно тогда же египетский жрец Манефон написал для царя Птолемея Филаделъфа «Египетскую историю» — первое пособие по истории этой страны. Вавилонский жрец Берос, в свою очередь, преподнес сирийскому царю Антиоху I «Вавилонскую хронику», первая книга которой, содержащая сведения о халдейской астрологии, была особенно популярна у греков, а затем у римлян. На исходе III в. до н. э. римский сенатор Квинт Фабий Пиктор составил по-гречески, с помощь» секретарей-греков, первый обзор римской истории. То, что евреи, египтяне, вавилоняне, римляне стремились познакомить греческий мир со своей историей, свидетельствует об огромной роли греческого языка и культуры в то время. Роль эта не уменьшилась на Востоке и тогда, когда эллинистические государства утратили независимость и на Востоке утвердилось римское господство.

ПОЭЗИЯ

Напрасно было бы искать в эллинистической поэзии, как и в поэзии IV в. до н. э., отражения проблем, глубоко волновавших общество. Поэзия поселилась при дворах местных властителей, став искусством для немногих избранных. Характерно, что стихи слагали прежде всего ученые — грамматики, филологи. Филологом был сам законодатель эллинистической поэзии — александрийский библиотекарь Каллимах. Филологами были поэты Александр

 
165

 

Этолийский и Ликофрон Халкидский, сочинявшие трагедии на мифологические и исторические сюжеты. Филолог и поэт неразделимы в творчестве и Эратосфена, оставившего небольшие поэтические ученые повествования — эпиллии «Гермес» и «Эригона», и Аполлония Родосского, автора весьма ученой, но часто волнующей и сентиментальной эпической поэмы об аргонавтах.

Все они хорошо понимали, что не могут сравниться с великими греческими поэтами прошлого и что слепое подражание старым образцам бессмысленно. Они стремились найти применение своим самым сильным сторонам и потому предпочитали те жанры, в которых им удалось бы блеснуть эрудицией и остроумием. Несмотря на все усилия Аполлония Родосского с его «Аргонавтикой», героический эпос остался духовной принадлежностью былых веков и его не удалось вновь утвердить в греческой поэзии lll— П вв. до н. э. Впрочем, попыток таких было немало: Аполлоний имел многочисленных подражателей, в том числе Риана Критского, описавшего в эпической поэме легендарные мессенские войны VIII—VII вв. до н. э. и подвиги героя Аристомена. Вновь и вновь прилагались усилия к созданию исторического эпоса в панегирическом духе, прославляющего имя Александра Македонского или кого-либо из эллинистических владык Востока. Произведения эти известны нам обычно лишь по заглавиям, но, по всей видимости, литературная ценность их была невелика, так как крупнейшие поэты того времени относились к ним пренебрежительно. С презрением писал о больших эпических («киклических») поэмах и их многочисленных сочинителях великий Каллимах:

Не выношу я поэмы циклической, скучно дорогой

Той мне идти, где снует в разные стороны люд...

В прологе к ученой элегии «Этии» («Начала» или «Причины»), оправдываясь в том, что не слагает тяжеловесных поэм о царях и героях, а пишет в малых жанрах, словно неопытный юноша, он еще раз обличает своих критиков как графоманов и защищает свои «крошечные поэмы», т. е. эпиллии и элегии. В эпиллии «Гекала», носящем характер идиллии, Каллимах повествует не столько о подвиге героя Тесея, сколько о жизни в скромной хижине гостеприимной старушки Гекалы, где Тесей укрывался от дождя в ночь перед подвигом — укрощением марафонского быка. Жанр элегии, требовавший любовных сюжетов, позволял свести воедино различные любовные истории героев греческих мифов, а тем самым распахнуть перед читателем кладовые собственной эрудиции; так сложилась особая разновидность этого жанра — ученая элегия.

Ученые элегии сочиняли в III в. до н. э. многие, нанизывая один за другим почерпнутые из книг примеры любовных историй, создавая длинные каталоги имен влюбленных мифологических и исторических персонажей. Еще в IV в. до н. э. Антимах Колофонский составил таким образом большую любовную элегию «Лида». Столетие спустя Филет с острова Кос воспользовался тем же приемом, чтобы прославить свою возлюбленную в ученой элегии

 
166

 

«Биттида». Его последователь Гермесианакт, перечисляя влюбленных поэтов от Гомера до Филета, воспел свою Леонтию. Элегии Фанокла славят любовь к красивым мальчикам также со множеством исторических примеров такой любви. Ученость и эротика — главные признаки распространенных в то время этиологических поэм, объяснявших «этиа», т. е. начала, происхождение некоторых мифов, местных культов и обычаев. Самое знаменитое произведение в жанре ученой этиологической элегии — «Этии», или «Начала» Каллимаха.

Огромный восторг перед накопленными эллинистической наукой знаниями побуждал облекать в поэтическую форму сухой, прозаический научный материал. Вдохновляясь примером гесиодовских «Трудов и дней», александрийские и другие греческие поэты пытались возродить и дидактический эпос. Некоторые из них создавали обширные поэмы, подобные астрономической поэме Арата «Явления», излагающей в изящных и ясных стихах материал сочинений астронома Евдокса и великого знатока природы Феофраста. Поэма Арата удалась, но через многие ей подобные читателю трудно продраться из-за нагромождения названий, монотонно и сухо перечисляемых авторами.

Гораздо больше разнообразия тем и чувств мы находим в эпиграммах, которые тогда писали повсюду. В творчестве Каллимаха и Асклепиада Самосского искусство эпиграммы достигло наивысшего формального совершенства. Темы — прежде всего пир и любовь, однако не было недостатка ни в литературной полемике, ни в прославлении шедевров искусства. Интересно и разнообразно содержание эпиграмм Леонида Тарентского, темы которых взяты из жизни ремесленников, рыбаков, городской бедноты.

В эпоху эллинизма господствовала мода на сельские мотивы в поэзии. Устав от шума городов, человек мечтал о покое, о деревенской тишине, идеализировал жизнь простого селянина. Сельские мотивы отразились и в пластических искусствах, где фоном для многих сцен служат деревенские пейзажи, и в поэзии. Картинки из жизни простых пастухов Сицилии рисует в своих знаменитых идиллиях Феокрит из Сиракуз, необычайно талантливый мастер малых стихотворных форм. В этих картинках немало реалистических деталей, немало слов и выражений дорического диалекта, характерных для сицилийских пастухов. Но пастухи Феокрита не трудятся в поте лица, а ведут между собой поэтические состязания, и мы не можем судить по идиллиям об истинном положении дел в греческой деревне того времени.

Описывает Феокрит и сценки из жизни горожан, еще чаще — горожанок (вспомним уже упоминавшихся «Сиракузянок»). Такие бытовые сценки — мимы. создавались уже в классическую эпоху, Но в эллинистической литературе этот жанр стал особенно распространенным, о чем говорят многочисленные находки папирусов с текстами мимов. Ценнейшим открытием были мимы Герода, натуралистически изображающие городской быт. Перед читателем проходят типы людей, которые он встречал и в своем городе: учи-

 
167

 

тель, сапожник, распутная госпожа, измывающаяся над рабом, сводня, содержатель публичного дома... Острых социальных конфликтов у Герода нет, лишь в творчестве поэтов кинического направления эти мотивы нашли отражение в сатире на богачей, будь то в анонимном сочинении «Об алчности» или в исполнявшихся под музыку «Мелиямбах» Керкида из Мегалополя.

Коренных проблем эпохи не найти и в произведениях, написанных для эллинистического театра. Трагедий и сатировых драм создавалось очень много, но практически все они утрачены и до наших дней не дошли, Разумеется, это не позволяет оценить их, но не говорит о том, что они не представляли ценности для самих древних. Ничего значительного не появилось после Менандра, Дифила и Филемона и в жанре комедии. Наибольшим успехом в театре пользовались мимы, как, например, найденный в папирусах мим о Харитии, проданной в Индию и освобожденной затем своим братом. Популярны были и легкие песенки вроде «Жалобы покинутой девицы» или «Жалобы Елены, оставленной мужем», а также те, которые молодежь распевала под дверями дома возлюбленной. Тексты этих песенок содержатся в найденных египетских папирусах.

АРХИТЕКТУРА И ГРАДОСТРОИТЕЛЬСТВО

Для пластических искусств III—I века до н. э. ни в коей мере не были временем упадка. Примером может быть знаменитая скульптурная группа Лаокоона, шедевр эллинистической пластики, оказавший огромное влияние на поэтов, особенно на Вергилия в «Энеиде»; Плиний Старший считал ее высшим достижением, какого когда-либо добивался скульптор. Группа была создана в первой половине I в. до н. э., т. е. тогда, когда греческая поэзия была уже охвачена творческим бесплодием.

После завоевания Александром Македонским Персидского царства на его территории возникло много новых греческих городов, из которых сам Александр, по преданию, основал 70, с Александрией Египетской во главе. Появившиеся тогда и позднее новые города имели прямоугольную планировку, подобно построенному еще в V в. до н. э. Гипподамом из Милета порту Пирей или новым кварталам города Сиракузы. Это видно из результатов раскопок в Приене и Пергаме в Малой Азии.

О прогрессе градостроительства свидетельствуют хотя бы улицы в Пергаме, которые вдвое шире, чем улицы старых греческих городов. С большой заботой проводилось санитарное обустройство, идет ли речь о канализации или о водоснабжении. Наличием удобств и чистотой эллинистическая Приена превосходила Париж эпохи Людовика XV. Как и в классическую эпоху, агору окружали портиками, дарившими тень и укрытие от дождя. Все больше становилось портиков двухэтажных, введенных Состратом из Книда: таковы Стоя Аттала в Афинах и постройки, окаймляющие священную территорию, посвященную богине Афине, в Пергаме. Порти-

 
168

 

ки замыкали с четырех сторон палестры, возведенные в каждом эллинистическом городе. По образцу храмов или театров строили большие административные здания — булевтерий для заседаний городского совета и экклесиастерий, где находился священный огонь города. Вокруг городов воздвигали оборонительные стены с башнями. Вдоль широких улиц стояли дома разного типа: партерные, без окон, куда свет проникал лишь из центрального дворика, или же многоэтажные доходные дома с окнами, выходившими прямо на улицу. Богачи обносили двор со всех сторон колоннадой, или перистилем; иногда их было даже два. Еще большей пышностью отличались, естественно, дворцы правителей.

В сакральной архитектуре эллинистической эпохи царил ионийский ордер. Немногочисленные дорические постройки отличались стройными колоннами и особенно легкими балками перекрытий — это, как и появление некоторых других новых элементов, указывает на разложение старого дорического стиля, который лишь на греческом Западе еще сохранял древние традиции. Если в сакральной архитектуре дорический ордер был распространен мало, то в светском строительстве к нему прибегали часто, как это видно по колоннадам портиков, в особенности же по перистилям частных домов.

О торжестве ионийского ордера говорит монументальный храм Дидимайон в Милете, вновь отстроенный Пеонием Эфесским и Дафнисом Милетским после его разрушения персами: храм был окружен двойной колоннадой, состоящей из 210 ионийских колонн. К памятникам того же стиля относятся и такие более скромные постройки, как святилище Зевса в Магнесии, храм Асклепия в Приене, ворота на стадионе в Милете. Ионийский стиль победил не только в жизни, но и в теории архитектуры. Особенно горячо ратовал за него зодчий и теоретик этого искусства Гермоген, работавший в середине II в. до н. э. и создавший новую архитектурную форму — псевдодиптер: постройка, обнесенная двойной колоннадой, причем внутренний ряд колонн был до половины скрыт в стене здания. Эта форма — последнее творение ионийского стиля — воплощена была в большом храме Артемиды Левкофриены в Магнесии; позднее псевдодиптер был широко заимствован римлянами и на практике, и в теории, о чем сообщает Витрувий в своем сочинении «Об архитектуре». Но кроме ионийских форм римляне полюбили и коринфскую капитель и часто использовали ее в строительстве, как это сделал, скажем, Коссутий, который по заказу Антиоха IV Эпифана приступил к сооружению в Афинах огромного Олимпиэйона, оставшегося недостроенным.

Помимо прямоугольных в плане построек в эпоху эллинизма все чаще появлялись памятники круглые, продолжавшие традиции IV в. до н. э. Из сохранившихся памятников этого типа заслуживают внимания прежде всего Арсиноэйон на острове Самофракия, хорегический (т. е. поставленный в честь победы в состязаниях хорега — специально назначенного из числа богатых граждан должностного лица для организации хора) памятник Фрасилла,

 
169

 

постройки в Олимпии и Эретрии. Самым выдающимся было творение Сострата из Книда — вознесенный на 100 м с лишним в высоту морской маяк на острове Фарос близ Александрии. Александрийский маяк считался одним из семи чудес света, но до нашего времени не сохранился.

СКУЛЬПТУРА

Если в классическую эпоху развитие пластики прослеживается лучше всего по работам аттических мастеров, то эллинизм вывел на передний план новые центры скульптурного творчества, в первую очередь Пергам, Александрию, Родос и Антиохию. Местные школы заметно различались техническими приемами и художественными предпочтениями. Так как из всего наследия эллинистической скульптуры лучше всего известны произведения пергамской школы с характерной для нее патетикой, то и все эллинистическое искусство обычно называют античным барокко. Но для этого нет оснований: наряду с тенденциями, действительно напоминающими об искусстве барокко, существовали в тот период и совершенно иные тенденции, как это было и в поэзии.

Первое поколение эллинистических скульпторов находилось, несомненно, под влиянием яркой индивидуальности великого мастера Лисиппа. Один из его учеников, Харет из Линда, прославился созданием знаменитого Колосса Родосского, еще одного чуда света. Другой ученик Лисиппа, Евтихид, изваял статую богини счастья Тюхе в Антиохии. По образцу этой статуи изготовлялось много других, украсивших собой сирийские города Селевкидов. Явное влияние Лисиппа ощущается и в сохранившейся римской мраморной копии статуи девушки, помогающей при жертвоприношении (так называемая «девушка из Антия»; оригинал относится, по всей видимости, к первой половине III в. до н. э.), произведении неизвестного скульптора. Лисипповскими по духу можно считать скульптурные портреты эллинистических владык, портрет поэта Менандра — работы сыновей Праксителя, Кефисодота и Тимарха, а также статую Демосфена, вышедшую из-под резца Полиевкта (около 280 г. до н. э.).

Новый, патетический стиль появляется впервые в скульптурных группах на фронтоне храма в Самофракии, посвященного почитавшимся там местным божествам — кабирам и воздвигнутого примерно в 260 г. до н. э. Прекраснейшая здесь — мраморная статуя Никэ Самофракийской с распростертыми крыльями работы Пифократа Родосского, чья деятельность относится к началу II в. до н. э. Однако полного триумфа новый стиль достиг в Пергаме, переживавшем на рубеже III—II вв. до н. э., в правление династии Атталидов. подлинный расцвет культуры. В фигурах галлов, персов, амазонок, гигантов на памятнике, поставленном по обету царя Аттала I на афинском Акрополе, в статуях, воздвигнутых по его приказу на дворцовой площади в Пергаме в честь его побе-

 
170

 

ды над галетами, мы видим этот пафос: муки умирающих воинов, страдания покоренных варваров.

Такой же патетикой, необыкновенной выразительностью, динамизмом отличается монументальный фриз огромного Пергамского алтаря, сооруженного в честь Зевса и Афины в первой половине II в. до н. э. по проекту Менекрата с острова Родос при участии множества скульпторов. Со спокойной, величественной архитектурой самого алтаря остро контрастируют скульптурные группы, изображающие битву могучих олимпийских богов с крылатыми или змееподобными гигантами. Все здесь—движение и страсть.

Патетический стиль вскоре вышел за пределы Пергамского царства. В середине II в. до н. э. его существование заметно также на острове Делос и на Пелопоннесе. Сильное влияние он оказал и на развитие эллинистического скульптурного портрета. К шедеврам этого стиля можно смело отнести колоссальную скульптурную группу, представляющую мифических героев Амфиона и Зета, которые привязывают свою мать к рогам быка (так называемый «Бык Фарнезе»), работы Аполлония и Тавриска из Тралл, приемных сыновей Менекрата Родосского (около 100 г. до н. э.). Другой прекрасный памятник, о котором уже не раз говорилось выше, — группа «Лаокоон и его сыновья, борющиеся со змеями», произведение родосских мастеров Агесандра, Полидора и Афинадора. Черты того же стиля, хотя и в смягченном, сглаженном виде, видны и в прославленной статуе Венеры Милосской.

Жанровое, бытовое направление в эллинистической скульптуре представлено «Пьяной старухой» Мирона из Фив (предположительно вторая половина III в. до н. э.), заставляющей вспомнить персонажей новой аттической комедии, о которой мы можем судить главным образом по переработкам римского комедиографа Тита Макция Плавта. Стоило бы упомянуть, кроме того, небольшую статую «Мальчик, душащий гуся», живо и реалистически сотворенную резцом Боэта из Халкедона около 250 г. де н. э. По римским копиям известны также группы «Приглашение на танец» (сатир, стоящий перед нимфой) и «Нил» (великую реку олицетворяет полулежащий бог, окруженный множеством маленьких мальчиков, которые играют с крокодилом и неким морским зверем). Полны очарования эллинистические статуэтки: терракотовая «Спящая юная торговка цветочными гирляндами» и бронзовая «Танцовщица с кастаньетами». Жанровое направление было, по-видимому, особенно распространено в Вифинии, где в Никомедии работали Боэт и его сыновья Менодот и Диодот, составлявшие, судя по всему, вифинскую школу скульптуры, подобную тем, что существовали в Александрии, Антиохии и на острове Родос.

В искусстве этого времени немалую роль играли мотивы эротические. Мы встречаем множество сатиров в разных положениях: например, сатира, отвергаемого нимфой. Эротические мотивы видны и в появлении статуй гермафродитов, соединявших в себе мужские и женские признаки, — наиболее известна бронзовая статуя работы Поликлета, также сохранившаяся лишь в римской копии.

 
171

 

Отразились в скульптуре и сельские мотивы, о которых уже шла речь в связи с идиллиями Феокрита. Деревья и скалы служат фоном на малом фризе Пергамского алтаря. К элементам пейзажа прибег в 125 г. до н. э. и Архелай из Приены в барельефе, представляющем апофеоз Гомера. Наконец, как и в поэзии, в пластике эллинистической эпохи заметно стремление блеснуть эрудицией, ученостью. Огромная галерея олимпийских богов и гигантов на фризе Пергамского алтаря явилась результатом тщательного изучения греческой мифологии.

Миновала эпоха классической простоты — замыслы скульпторов становились все более изощренными, грешили гигантоманией. Не о том ли говорит сама мысль превратить гору Афон в Македонии в статую великого Александра? В правой руке колосса должен был расположиться целый город с 10 тыс. жителей. И хотя эта идея не осуществилась, гигантомания греческих мастеров нашла воплощение в великанской статуе Зевса в Таренте и — в еще большей мере — в знаменитом Колоссе Родосском, не знавшей себе равных позолоченной фигуре бога Гелиоса, широко расставившей ноги над входом в порт. Над этой небывалой статуей Харет из Линда трудился 12 лет, затратив на ее изготовление не менее 500 талантов меди и 300 талантов железа.

Вот как разнообразно было творчество скульпторов эллинистической эпохи, которое невозможно свести к какой-либо одной характеристике. Добавим, что живы были и традиции классические, одержавшие позднее победу в Риме времен Октавиана Августа. Французские раскопки на острове Делос позволили увидеть спокойные, безукоризненно академичные, ориентированные на классические образцы статуи богини Ромы и Клеопатры (?). Очень популярна была у римлян неоаттическая школа, сохранявшая в Афинах классические традиции и представленная в современных музеях мраморными кратерами с рельефами. Большое место в деятельности мастеров этой школы занимало копирование классических памятников — ярких оригинальных творений холодный, академический классицизм эллинистической эпохи не оставил. Однако именно он, как сказано, оказал определяющее воздействие на формирование стиля, пластических искусств в Риме.

ЖИВОПИСЬ

Патетика, пристрастие к эротическим, бытовым и пейзажным мотивам не обошли и эллинистическую живопись, хотя о ней судить особенно трудно, ведь в нашем распоряжении лишь описания, сделанные современниками, да римские подражания.

При дворе Птолемеев в Египте выше всего ценилась живопись на исторические темы. Придворный художник Птолемея I Антифил изобразил Филиппа Македонского и его сына Александра с богиней Афиной (позднее эта картина украсила собой Портик Октавии в Риме). Но не ограничиваясь исторической тематикой, Антифил писал сцены из придворной жизни, запечатлев, например,

 
172

 

царя Птолемея на охоте. Знамениты были в античном мире и его картины на бытовые темы, нередко эротического и даже, как мы сказали бы сегодня, порнографического характера (их тогда называли «рюпографией», от слова «рюпос» — грязь). Наконец, все тот же неистощимый мастер славился «грюллами» — карикатурами, представлявшими героев истории или мифов в виде животных. Жанр этот процветал позднее в Александрии, вспомним также фрагмент помпейских росписей, изображающих бегство из Трои Энея с отцом и сыном — все трое имеют головы собак.

На помпейских фресках можно видеть, кроме того, египетские пейзажи, созданные, очевидно, по образцу соответствующей живописи в самом Египте. Отражением высших достижений пейзажной живописи позднего эллинизма стали, несомненно, эсквилинские росписи, представляющие пейзажи гомеровской «Одиссеи». Фрески в домах богатых римлян, как и многое другое, подтверждали слова Горация:

Греция, пленницей став, победителей грубых пленила.

В Лациум сельский искусства внесла.

 

 

На главную страницу | Оглавление | Предыдущая глава | Следующая глава