На главную страницу | Оглавление | Предыдущая глава | Следующая глава

 

122

 

Глава V. Классическая Греция в IV в. до н. э.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЖИЗНЬ И ОБЩЕСТВЕННЫЕ ОТНОШЕНИЯ

Преобладание Спарты в греческом мире после ее победы над Афинами оказалось недолговечным, как недолговечным было и установленное спартанцами в греческих городах аристократическое правление. Вовлеченные в войну против персов в Малой Азии, спартанцы вынуждены были ослабить свой контроль над побежденными полисами, в результате чего Афины смогли избавиться от власти 30 тиранов, навязанных им Спартой в 404 г. до н. э., а еще примерно через четверть века, в 379 г. до н. э., демократическая партия во главе с Пелопидом победила в Фивах. Еще год спустя Афины возобновили Морской союз. С 371 по 362 г. до н. э. победы талантливого фиванского полководца Эпаминонда над спартанцами обеспечивали Фивам кратковременную гегемонию в Элладе. Со смертью Эпаминонда звезда Фив закатилась, но и могущество Спарты было к этому времени уже сломлено. Вместе с тем после неудачной войны афинян с их союзниками (357—355 гг. до н. э.) распался и Второй морской союз, и это стало последним шагом к окончательному политическому раздроблению страны.

Между тем на сцене появилось новое действующее лицо, уже вскоре громко заявившее о себе. Это была архаическая по своим общественным и политическим порядкам, полуварварская Македония, которая, однако, в лице царя Филиппа II нашла себе весьма умелого и способного правителя. Пока Афины воевали со своими союзниками, Филипп II овладел греческими городами на македонском побережье и золотыми рудниками во Фракии, дававшими ежегодно 1000 талантов дохода и составившими основу экономической силы Македонии. Позднее, воспользовавшись "священной войной" фиванцев с фокейцами, Филипп по призыву Фив ввел свои войска в Среднюю Грецию. Фокида была разгромлена, а ее место в Дельфийской амфиктионии завяла Македония. С этих пор, подчинив себе ранее Фессалию, Филипп мог уже грозить Фивам и Афинам. Афино-македонский мир 346 г. до н. э. несколько отодвинул роковую развязку, но семь лет спустя мир был расторгнут, македонцы заняли Элатею — ключевой пункт на пути в Среднюю Грецию, к Фивам и Афинам. Осознав, наконец, размах грозящей опасности, Афины, Фивы и некоторые другие греческие полисы, отбросив разногласия, заключили союз для спасения Эллады. Но было поздно: в неудачной для греков битве под Херонеей в 338 г. до н. э. Филипп II разрушил последнее препятствие на своем пути к господству над всей Грецией. С поражением союзнических войск под Херонеей страна лишилась независимости. Созданный маке-

 
123

 

донским царем Коринфский союз греческих городов-государств формально был союзом против Персии, фактически же призван был утвердить в Греции гегемонию Филиппа, возглавившего вооруженные силы союза.

Одновременно Македония выступила как опора и гарант социального мира в Греции: в городах-участниках Коринфского союза запрещались междоусобные войны, внутренние перевороты, противозаконные казни и конфискации имущества, а также массовые освобождения рабов, часто практиковавшиеся прежде для усиления тех или иных заговорщицких группировок. Такая ориентация царя Филиппа снискала ему поддержку значительной части собственников в греческих полисах, где сложились влиятельные промакедонские силы. Беспрерывные войны конца V — первой половины IV в. до н. э. обескровили греческую экономику, подорвав прежде всего земледелие и торговлю и нанеся невосполнимые потери среднему крестьянству. Разорившиеся крестьяне массами хлынули в города, пополняя низший слой городского населения, бедноту, плебс.

Другая сторона того же процесса — концентрация земельной собственности в руках немногочисленной прослойки богачей, скупавших за бесценок самые плодородные участки. Кризис торговли в связи с затяжными военными действиями привел также к разорению мелких ремесленников и концентрации ремесел в самом городе. Главной производительной силой на полях и в мастерских стали в IV в. до н. э. рабы. Массовое использование дешевого рабского труда грозило еще больше подорвать благосостояние свободных крестьян и ремесленников. За 150—180 драхм можно было купить неквалифицированного раба для лаврионских серебряных рудников; квалифицированный же раб стоил намного дороже: 5 мин и больше. Около 50 обученных рабов трудились в мастерских отца Демосфена. В подобных мастерских существовало далеко идущее разделение труда: по свидетельству Ксенофонта, один раб изготовлял мужскую обувь, другой — женскую; один кроил кожи, другой шил. В мастерских отца Демосфена вырабатывались только клинки для мечей, рукояти же он покупал готовыми у иного мастера. Владельцами таких крупных предприятий становились разбогатевшие свободные ремесленники, купцы и ростовщики, нажившиеся в ходе затяжного кризиса.

Все заметнее были в IV в. до н. э. контрасты между бедностью и богатством в среде свободных граждан. Даже в самом маленьком тогдашнем городе, говорил Платон, есть «два города: город богачей и город бедняков». Огромное количество рабов (на исходе IV в. до н. э. лишь в Афинах их было уже 400 тыс.) и свободнорожденных бедняков представляло собой постоянную угрозу безопасности зажиточных собственников и делало особенно драгоценным для правящих кругов греческих полисов прочный социальный мир под эгидой царя Македонии. Напрасно вождь антимакедонской партии в Афинах, Демосфен, воспламенял сердца сограждан для отпора Филиппу: силы, враждебно относившиеся к

 
124

 

демократическому правлению, рассчитывали, что победа Македонии укрепит их политические позиции и стабильность во всей Греции. Точно так же рассуждали в конце V в, до н. э. афинские аристократы, стремясь к примирению и союзу со Спартой.

ОБЩИЙ ОЧЕРК КУЛЬТУРНОГО РАЗВИТИЯ В IV В. ДО Н. Э.

Имущественная дифференциация не могла остаться без последствий и в сфере образования, приобщения к культуре. Обучение риторике у виднейшего наряду с Демосфеном греческого оратора той эпохи, Исократа, стоило едва ли не дороже, чем обучение у софистов, и было доступно только состоятельной верхушке горожан. Все более многочисленные философские школы (за исключением киников) ориентировались также лишь на социальную элиту. Интенсивная интеллектуальная, творческая жизнь все больше сосредоточивалась на одном из полюсов общества. Характерно, что обращенное к широким массам искусство театра, получившее столь яркое развитие в Афинах V в. до н. э., уже не играло в следующем столетии прежней социально-воспитательной роли. Трагедия переживала упадок, комедия претерпела значительные изменения. Но если поэзия спустилась с высот, достигнутых ею в Греции эпохи Перикла, то проза, напротив, поднялась на небывало высокий уровень. Ораторское искусство IV в. до н. э. вплоть до последних веков античности оставалось непревзойденным образцом литературного мастерства, правильности, чистоты и красоты стиля. Еще большее влияние оказала на последующие поколения, и не только в древности, философия IV в. до н. э., представленная именами Платона и Аристотеля. Изобразительное искусство, особенно скульптуру, прославили в то время шедевры Праксителя и Скопаса, не уступавшие великим творениям Фидия, Поликлета и Мирона.

ОРАТОРСКОЕ ИСКУССТВО

Усердие софистов, их стремление привить молодежи навыки искусного спора, аргументированных прений на любые темы породили устойчивый интерес греков и прежде всего обитателей демократических Афин к судебным речам. Большую популярность приобрели образцовые речи в защиту и похвалу кого-либо из героев древних мифов. Так, софист Горгий, составивший похвальное слово Елене Прекрасной, имел последователей в лице ораторов Поликрата и Исократа. Появились и выдержанные в лучших традициях риторики похвальные речи жестокому циклопу Полифему, которого ослепил Одиссей, кровожадному царю Бусирису, побежденному Гераклом, гетере Лайде. Софист Алкидам не остановился даже перед тем, чтобы написать «Похвалу смерти».

На рубеже V—IV вв. до н, э. заявил о себе выдающийся афинский судебный оратор Лисий. В его речах — яркое, житей-

 
125

 

ски, психологически достоверное бытовое повествование; замечательные социально-нравственные характеристики истцов и ответчиков, создающие обобщенные контрастные типы современников; простота и ясность стиля, сделавшие речи Лисня классическим образцом аттической прозы.

Великолепным стилистом был и продолжатель традиций софистов оратор Исократ. Речи, которые должны не только убеждать, но и услаждать слух, составляются из расчлененных, гармонизированных, тщательно рассчитанных даже по количеству слогов периодов, обладающих строго определенным ритмом. Этими новыми приемами ораторского искусства Исократ охотно делился со своими учениками в созданной им платной школе наподобие тех, что были основаны софистами. Открытая в 391 г. до н. э., она стала первой риторической школой с регулярным обучением. Готовила она не просто людей, владеющих словом, умеющих вести диспуты, но прежде всего хороших знатоков политической жизни и психологии, способных повести за собой сограждан в тот судьбоносный период в истории Афин, который наступил в первые десятилетия IV в. до н. э. Из школы Исократа вышли как знаменитые впоследствии ораторы Демосфен, Гиперид, Эсхин, Ликург, так и историки Феопомп, Эфор, Филист. «Риторизация» историографии была, несомненно, результатом деятельности в Афинах исократовой школы. Предпочтительное изучение людей, государственных законов, правил красноречия, отказ от натурфилософских традиций исследования природы. Космоса, материи — те особенности этой школы, которые глубоко повлияли на всю систему обучения и воспитания греческой молодежи в IV в. до н. э.

Сам Исократ, не обладавший сильным голосом, редко выступал публично, но роль его в политической жизни тогдашней Эллады весьма велика. Подобно тому как некогда Пиндар и Симонид обращались с советами к греческим правителям своего времени, Исократ также вел политическую пропаганду, распространяя публицистические сочинения, восхвалявшие аристократическое устройство доперикловых Афин и порядки при законодателе Солоне. Основываясь на этих идеалах «доброго старого времени», Исократ призывал греков сплотиться под эгидой Филиппа Македонского и обратить доблестное оружие на Восток, против давнего врага — Персии. Быть может, он не ведал, чем грозит его родине усиление Македонии. По преданию, после неудачи греков под Херонеей он по собственной воле уморил себя голодом.

Лучший из учеников Исократа, величайший греческий оратор Демосфен вырос в обстановке острой политической борьбы. Нельзя и представить себе большего различия, чем то, которое противопоставило учителю, десятилетиями терпеливо подсчитывавшему слоги в искусных периодах речей, составлявшихся в аристократическом уединении, в тиши дома, вдали от шумной рыночной площади, — ученика, воспламененного гражданственным негодованием, страстного и неуступчивого вождя антимакедонской

 
126

 

демократической группировки в Афинах. Такие различия в характерах, жизненных, политических позициях не могли не проявиться и в различиях стилей обоих ораторов: стройность, гладкость, гармоническое совершенство речей Исократа и пафос, динамизм, огромная сила экспрессии, «мощный» стиль выступлений Демосфена. Недаром один из античных авторов, Клеохар Мирлейский, сравнивал речи Исократа с ухоженными и прекрасными телами юных атлетов на состязаниях, а речи Демосфена — с воинами в полном вооружении, грозно сверкающими оружием и доспехами.

Исократ рассчитывал, что объединение под гегемонией царя Филиппа поможет грекам решить свои проблемы путем завоевательных походов на Восток. «Нуждающееся в земле крестьянство,—писал он,—получит обширные пространства земли; бродяги, вместо того чтобы терзать Элладу, найдут применение для своей деятельности в Азии... Победа даст процветание тем, кто останется дома, и богатую добычу воинам». В противоположность этому Демосфен с самого начала был убежден в роковых последствиях победы македонского царя для независимости и демократического строя в Афинах. Своих противников — самого Филиппа II и сочувствующие ему силы в Афинах — оратор атакует беспощадно, и его речи против Филиппа («Филиппики») и «О венке» не имеют себе равных по выразительности во всей греческой литературе. Страстное слово Демосфена достигло цели: афиняне, наконец, вступили в союз с фиванцами для отражения македонской экспансии. Но, как уже говорилось, эта мера оказалась запоздалой.

Антимакедонская демократическая партия в Афинах имела и других видных политических ораторов, хотя и уступавших Демосфену. Так, Гиперида ценили не столько за силу и пафос, сколько за изящество и благозвучие его речей. Сохранилась также одна речь известного политика той же ориентации, Ликурга. К группировке филомакедонской принадлежал Эсхин, заклятый враг Демосфена, вероятно, прямо подкупленный Филиппом. Эсхин был некогда драматическим актером, поэтому стиль его речей отличался особой мелодичностью и звучностью. «Вы видите, афиняне, — начинает он одну из своих речей против политических врагов, — как иные здесь ведут происки, как смыкают ряды, как затевают уговоры по всей площади, чтобы все у нас в городе пошло не по заведенному порядку и обычаю...»

Установление в Греции македонского господства создало, естественно, неблагоприятные условия для развития традиций политического красноречия. Не удивительно, что ближайшие сподвижники Демосфена, Дейнарх и Демохар, действовавшие на рубеже IV—III вв. до н. э., — последние известные политические ораторы в Афинах.

 
127

 

ИСТОРИОГРАФИЯ

И историки в тогдашней Греции были всецело захвачены преклонением перед риторикой, магией слова. Влияния исократовой школы соединялись здесь с традициями Геродота. Разумеется, это не относится к старейшему историку того периода, Ксенофонту Афинскому, который продолжил, скорее, дело Фукидида, хотя и не имел ни глубины осмысления исторических явлений, ни остроты понимания политики, явленных в «Истории» Фукидида. С другой стороны, и Ксенофонту не чужды риторические приемы, что особенно заметно в его сочинении «Агесилай» — панегирической биографии спартанского царя, воевавшего с афинянами. Подобно своему предшественнику Фукидиду, Ксенофонт сам участвовал в тех событиях, о которых писал; тяготел к автобиографии, к воспоминаниям о людях, ему хорошо знакомых.

Участие в славном походе десяти тысяч греческих воинов, состоявших на службе персидского царевича Кира Младшего, против его брата Артаксеркса в 401 г. до н. э., а затем долгое, мучительное возвращение греков из долины Евфрата к родным берегам Средиземного моря позволили бывшему командующему этим войском Ксенофонту создать захватывающее и полное драматизма повествование — «Анабасис». Описание тягот похода, переживаний солдат, радости возвращения и сегодня не оставляет читателя равнодушным. Испытания же самого Ксенофонта на этом не закончились, и вскоре мы видим его, убежденного аристократа проспартанской ориентации, в войске Спарты, в свите царя Агесилая, ставшего в сочинении историка идеальным героем, образцом гуманного, высоконравственного поведения и на войне, и в государственной жизни. Столь же идеальным героем предстает персидский царь Кир Старший, чье формирование как доблестного мужа, способного править страной и людьми, является темой трактата «Киропедия» («Воспитание Кира»). Одновременно с образом идеального правителя в сочинениях Ксенофонта создается образ идеального государственного устройства — аристократического, монархического, основанного на господстве немногих избранных, которые, как того требовал учитель Ксенофонта Сократ, не избраны по жребию из числа простых граждан, но обладают прирожденным правом повелевать и необходимыми дарованиями и навыками правителя. Энтузиазм Ксенофонта как политического мыслителя вызывают Спарта («Лакедемонская полития», «Агесилай») и Персия («Киропедия»).

Вполне естественно, что приверженец спартанских порядков Ксенофонт, хотя родился и вырос в Афинах, предпочел провести вторую половину своей бурной жизни на Пелопоннесе, где милостью спартанских властей стал богатым землевладельцем. Самостоятельный хозяин крупного поместья, он мог с еще большим правом высказываться о том, каким должно быть правильно организованное государство, откуда ему надлежит черпать источники благосостояния, как следует устроить быт граждан (трактат

 
128

 

«О доходах»). Если бы Афинское государство, рассуждает Ксенофонт, закупило столько рабов, что на каждого полноправного афинянина приходилось бы по три раба, и отправило их на лаврионские рудники, то добытого там серебра хватило бы на то, чтобы содержать всех свободных афинских граждан на счет государства (по три обола на человека ежедневно). Тем самым Афины сблизились бы в своих общественно-политических порядках со Спартой, чье благосостояние основывалось на труде илотов. Свободнорожденным же оставались бы лишь занятия, приличествующие аристократу: военная служба, охота, разведение псов и коней, философия. С какой нежностью думал пелопоннесский землевладелец о своей афинской молодости, об учителе и кумире юных аристократов Сократе, с какой тщательностью перебирал Ксенофонт в памяти темы философских споров, непобедимые аргументы Сократа в его беседах с людьми! Из этих размышлений родились знаменитые «Меморабилии», или «Воспоминания о Сократе», а также «Апология Сократа» и «Пир».

Прекрасное владение риторикой — лишь одна из отличительных черт стиля Ксенофонта как историка и писателя. Более поздние авторы. Эфор и Феопомп, уже целиком поставили историографию на службу риторике. Учились ли они непосредственно у Исократа или нет, во всяком случае, и «Всеобщая история» Эфора, и «Греческая история» Феопомпа несут на себе отпечаток влияний его школы. В одном из предисловий, которыми открывается каждая книга «Всеобщей истории» Эфора, доведенной до 340 г. до н. э., автор высказывает убеждение, что история должна быть прежде всего занимательной, избегать монотонности; риторика позволяет сделать изложение более драматичным; основное повествование может сопровождаться интересными и увлекательными отступлениями; в описании событий, особенно войн, сражений, важнее всего яркие детали, даже если они не во всем согласуются с исторической правдой. Подобно тому как речь оратора имеет целью восхвалить или осудить кого-либо, похвала и порицание составляют и задачу историка. Близкое родство историографии и ораторского искусства исповедовал также Феопомп, который и сам писал речи, например «Похвалу Спарте» и «Похвалу Афинам». Похвалами и порицаниями историческим героям изобилуют и его «Греческая история» и «История Филиппа», причем слов осуждения было все-таки больше, что и снискало ему прозвище «злейшего из писателей». Расцвечивая свои творения этнографическими отступлениями, рассказами о чудотворцах вроде Зороастра и Эпименида, различными современными автору сплетнями и морализаторством, Феопомп вполне искренне утверждал, что далеко превзошел и Геродота, и Исократа.

В IV в. до н. э. Греция обогатилась трудами еще двух историков, обративших свои взоры соответственно на запад и восток греческого мира. Почти в одно и то же время, в первой половине столетия, выступили: ценимый в античную эпоху Филист с «Историей Сицилии» и знаменитый последователь Геродота, врач

 
129

 

Ктесий, долго живший при дворе персидского царя и составивший описание истории Персии. Рассказывая грекам о Персии, об Индии, где они еще не бывали, Ктесий приводит множество занимательных рассказов о диковинах Востока, о крокодилах и попугаях, которых можно научить даже говорить по-гречески. Однако как источник достоверных исторических сведений «История Персии» Ктесия значительно уступает сочинению Геродота и не имеет большой ценности. Наряду с историками-ораторами, историками-публицистами были в Афинах и своего рода «краеведы», авторы так называемых аттид, где объяснялось происхождение древних аттических культов и общественных институтов. Все эти направления в историографии получили развитие в эпоху эллинизма.

ФИЛОСОФИЯ

Стремясь властвовать над умами греческой молодежи, риторика обрела соперницу — философию. Влияние софистов и Сократа было огромным, и споры о добродетели и счастье, начатые в V в. до н. э., продолжились и в следующих поколениях. Политический кризис, упадок общественной жизни в греческих полисах способствовали тому, что люди все сильнее всматривались в самих себя, прислушивались к своим желаниям и нуждам, искали личного счастья в созерцании, самосовершенствовании, пытались определить свой индивидуальный образ жизни, мыслей и поведения. Не удивительно, что в обеих сложившихся тогда философских школах, кинической и гедонической, как и у Сократа и софистов, на передний план выходили проблемы этические. Обе школы были заняты поисками человеческого счастья, с подозрением относились к книжной образованности, теориям, возлагая надежды скорее на интуитивный путь познания истины, на практику.

Весьма популярна была в античности школа киническая, искавшая основу счастья в отрешении от материальных благ. Родоначальник философов-киников Антисфен, сын афинского гражданина и фракийской рабыни, довел до логического предела идею своего учителя Сократа о примате добродетели. Проповедуя, что добродетель есть единственное благо, в сравнении с которым все прочие блага, такие, как богатство или здоровье, лишены всякой ценности, философ призывал к самоотречению. «Достаточно иметь добродетель; — учил он, — чтобы быть счастливым. Проявляется же она в поступках и не нуждается ни в обилии слов, ни в обилии знаний». Безразлично, свободен ли человек или несвободен, богат или беден, — подлинную свободу, подлинную независимость от судьбы (идеал кинической философии) способна дать лишь добродетель, состоящая в том, чтобы жить в согласии с природой, ограничиваясь удовлетворением только самых насущных потребностей. Учение это несло утешение и рабу, и бедняку: каждый из них мог оказаться свободнее и счастливее

 
130

 

человека свободнорожденного и богача. «Добродетель — орудие, которого никто не может отнять».

Пытаясь основать свою жизнь на принципах кинического учения, на пренебрежении к удобствам, ко многим принятым в обществе условностям поведения, дальше других зашел ученик Антисфена Диоген, неутомимый искатель истинной мудрости, добродетели, счастья и потому герой бесчисленных античных анекдотов. Это он, Диоген Синопский, по рассказам древних, жил на площади в простой бочке, это он днем, среди толпы, искал с фонарем того, кого мог бы назвать человеком, говоря: «Народу много, а людей немного». Он жил в полной нищете, но язвительно высмеивал пороки и смешные условности в поведении окружающих. Люди же потешались над его сумасбродствами, сохранив, однако, восхищенную память о нем. Самопрезрение к наслаждению, полагал он, благодаря привычке становится высшим наслаждением. Добродетель — не что иное, как следование во всем природе, которая ведь "требует так мало". Хотя бедняки, бессребреники, люди, не связанные заботами об имуществе, особенно легко воспринимали учение киников, не следует думать, будто это было правилом без исключений. Известен, киник Кратет из Фив, некогда богатый землевладелец, виднейший из граждан города, впоследствии вместе с женой Гиппархией обратившийся к кинической философии. Деньги свои он раздал горожанам или, по другой версии, бросил в море, а сам стал ходить по чужим домам в грубом плаще, проповедуя добродетель.

Пока бродячие философы-киники учили отречению от материальных благ и предрассудков, гедоническая, или киренская, школа призывала людей во всем руководствоваться собственными ощущениями, а значит, предаваться чувственным радостям. Истина непознаваема, объяснял основоположник гедонизма Аристипп, поэтому каждый человек должен стремиться к тому немногому, что ему доступно, — к удовольствию. «Если бы роскошь была дурна, — говорил этот выходец из Кирены, — ее не было бы на пирах у богов». Счастье — лишь совокупность минутных радостных ощущений, которыми поэтому надо дорожить и пользоваться. Переходя из города город, не чуждаясь пиров в богатых домах, знакомств с гетерами и бесед с местными тиранами, Аристипп Киренский являл собой полную противоположность Антисфену я Диогену. И все же гедонизм вырастал из той же почвы, исходил из тех же философских посылок, что и философия киников. В этом нетрудно убедиться, познакомившись с дальнейшей эволюцией гедонизма, со взглядами многочисленных учеников Аристиппа. Уже Феодор, по прозвищу Атеист, ставил прочные, длительные удовольствия выше минутных, а главное — весьма мало, едва ли больше, чем великий киник Диоген, считался с мнением окружающих, охотно эпатировал их, показывая, что не в соблюдении обычных норм поведения заключена высшая мудрость жизни.

Если киники противопоставляли себя обществу, то Феодор, открыто утверждавший культ наслаждений, делал это еще более

 
131

 

явно. Грекам, воспитанным на образцах патриотизма времен греко-персидских войн, непривычно было слышать такое, например, суждение Феодора: «Весьма разумно, что мудрец не выйдет жертвовать собой за отечество, ибо он не откажется от разумения ради пользы неразумных: отечество ему — весь мир». По-своему близок к киникам и другой ученик Аристиппа, Гегесий. Счастье невозможно, учит он, а наслаждение состоит в отсутствии страданий. Жизнь полна мучений, боли, так что смерть столь же привлекательна, как и жизнь. Мудрому все безразлично в жизни — свобода и несвобода, богатство и бедность, а потому стремиться к наживе, к почестям, к обретению материальных благ — удел неразумных. Нетрудно заметить, что из учения Гегесия логически вытекает оправдание самоубийства, добровольного ухода из жизни, полной страданий, — из-за этого за основателем секты гегесиаицев закрепилось прозвище «Учитель смерти».

Учеников у Сократа было множество, но никто из них в истории философии не встал вровень с Платоном. Происходил он из старинной афинской аристократической семьи; был даже, возможно, потомком Солона. После казни Сократа временно покинул Афины, много путешествовал, жил, в частности, при дворе сиракузского тирана Дионисия на Сицилии. Позднее в Афинах основал философский кружок в роще, посвященной герою Академу, — Академию.

В отличие от других учеников Сократа Платон не ограничился проблемами этики, а создал целостную систему философского идеализма. Так как ни в одном из своих многочисленных сочинений (все они имеют форму диалога) он не дал ее полного описания, то едва ли возможно здесь изложить вкратце всю совокупность его идей и их эволюцию. Главный, ключевой тезис: мир, воспринимаемый человеческими чувствами, есть лишь слабое отражение, бледный отпечаток мира самостоятельно существующих «идей» — сверхчувственных, только мыслью философа постигаемых прообразов всех вещей. В этих отвлеченных, наделенных самостоятельным существованием «идеях» заключено то общее, которое, подобно людям и предметам, отбрасывающим тень, проявляется в разнообразии отдельных вещей, воспринимаемых при помощи зрения, слуха и т. п. Только эти умопостигаемые общие понятия («идеи») существуют реально, вечно и неизменно, как в свое время учили элеаты; напротив, мир чувственных вещей реален не более, чем мир теней. И именно тени доступны непосредственному наблюдению, дающему, следовательно, лишь «мнения», лишь подобие истинного знания о вещах. Подлинное знание — это погружение мыслью в стихию «идей», духовных сущностей, общих понятий. Но познание возможно, ибо это не что иное, как «вспоминание»; до рождения человека его бессмертная душа блуждала, в мире «идей», созерцая общие понятия, которые, таким образом, как бы врождены человеку. Так, сравнивая две сходные между собой вещи, люди «вспоминают» понятие сходства, внесённое в человека его душой,

 
132

 

которая была знакома с этим понятием прежде. Пока человек живет, его бессмертная душа томится в бренной телесной оболочке — вслед за орфиками и пифагорейцами Платон называет тело гробницей, души-

Мир «идей» иерархичен. На вершине его располагается высшее из понятий — понятие блага, или добра. Стремление души достичь наивысшего блага философ называет любовью. Этика Платона опирается на его учение о трех составных частях души: разумной, волевой и чувственной,' Этим трем частям души соответствуют три добродетели: разум — основа мудрости; воля — мужества, обуздание чувственности — благоразумия, или владения собой. Гармоническое сочетание всех трех добродетелей рождает четвертую — справедливость.

Позднейшие представления Платона об одухотворенном, пронизанном разумным началом мире полностью отрицали механистический материализм Демокрита. В системе платоновского идеализма нашли себе место и отголоски мифологических воззрений (мысли о суде над душами, о потустороннем мире, где обитают бессмертные субстанции). Исполненные высокого воображения) силы и смелости интеллекта и к тому же созданные выдающимся литературным талантом Платона его сочинения пленяли многих позднейших мыслителей, оказав немалое влияние, в частности, на философов христианских. Идеализм Платона отчасти заслонил собой в истории европейской философии материалистическое учение Демокрита.

Человек большого теоретического ума, Платон, однако, отнюдь не сторонился бурной политической жизни своего времени, последних лет V — первой половины IV в. до н. э. Представления об идеальном государстве были у Платона столь же четки и хорошо разработаны, как и его воззрения на мироздание в целом. Острая социальная и политическая борьба внутри греческого города-государства, междоусобные войны, раздиравшие Элладу, вызвали кризис традиционного полисного устройства, вынуждая теоретические умы искать новые формы государственной организации. Издавна аристократические критики афинской демократии называли неразумным такое государственное устройство, при котором непросвещенный народ обладает слишком большой свободой, избирает из своей среды необученных и неспособных правителей и решает дела государства, бросаясь из крайности в крайность, прислушиваясь то к мнению невежд, то к мнению корыстных демагогов, умеющих подольститься к черни или подкупить ее. В таком несовершенном государстве каждый думает о собственной пользе, а не об общем деле, и никто не стремится овладеть наукой правления, доступной, впрочем, лишь немногим избранным философам.

Мы помним, что Ксенофонт считал идеалом государственного устройства старинные, установленные еще Ликургом аристократические порядки Спарты, идеализировал монархию, советовал государству активнее вмешиваться в экономическую жизнь, расширяя

 
133

 

свои источники доходов. Симпатия к общественно-политическому строю Спарты, основанному не на народовластии, но на некоей справедливости», на согласовании и соподчинении интересов различных социальных групп, видна и в утопии об идеальном государстве у Платона. Государством этим управляют философы; опирается оно на доходы от земледелия и вообще натурального хозяйства и обходится без торговли и денег. Обитатели идеального государства подразделяются на три слоя, или касты: философы, воины-стражи, обеспечивающие порядок, и слой земледельцев и ремесленников. Касты четко отграничены одна от другой и исполняют каждая определенную, только ей присущую функцию. Мудрость правителей-философов позволяет поддерживать в государстве справедливость. Так как частная собственность и семья порождают в людях эгоизм и вредят общему делу, в идеальном государстве философы и стражи живут замкнутыми группами, внутри которых все равны, а имущество — общее. Детей воспитывает не семья, а государство, как это было принято в ликурговой Спарте. Вся жизнь в государстве, включая экономику, обучение и воспитание молодежи, военное дело, искусство, строжайшим образом регламентирована и организована «разумно». Только в низшем слое общества, у земледельцев и ремесленников, призванных обслуживать поточности государства, сохранялась индивидуальная собственности. Однако общей целью государства Платон провозглашал заботу не о приобретении материальных благ, не о завоеваниях и обогащении, а о моральном .совершенстве, достигаемом благодаря развитию наук, и особенно философии. Напротив, чтение поэтов Гомера и Гесиода бесполезно и даже вредно, ибо они сообщают много ложного о богах.

На практике мечты Платона об идеальном государстве означали бы лишение большинства свободных граждан всех политических прав и возвращение к. традициям аристократического или монархического устройства. «Справедливость», на которой зиждется платоновская утопия и которую сам философ считал справедливостью для всех, имела в действительности вполне определенное социальное и политическое содержание. Некоторые античные авторы полагали, что Платон слишком увлекался древними мифами и вообще традиционными религиозными верованиями греков. Мы видим, что ему не чуждо было и увлечение старыми, уже отжившими формами организации социальной жизни.

Платон был первым греческим мыслителем, основавшим философскую школу. Платоновская Академия, привлекавшая к себе ученых со всех концов Средиземноморья, просуществовала почти 900 лет, пока в 529 г. н. э. ее не закрыл восточноримский император Юстиниан. С 367 г. до н. э. к Академии принадлежал и величайший из учеников Платона Аристотель, сын врача, родившийся в Стагире и потому часто называемый Стагиритом. По-видимому, он уже вышел из дому с необходимыми знаниями фи-

 
134

 

зиологии и анатомии и со склонностью рассматривать явления природы как процессы органические. Трезвый эмпирик, Аристотель со временем разочаровался в платоновской системе и после смерти учителя покинул Академию — произнеся при этом, по преданию, знаменитые слова: «Друг мне Платон, но больший друг истина». В роще, посвященной Аполлону Ликейскому, он основал новую школу, названную Ликеем, где и прогуливался целыми днями со своими учениками, беседуя на философские темы; из-за таких прогулок его школу стали называть также перипатетической («перйпатос»— крытая галерея для прогулок вокруг двора). Известно, что еще до основания собственной школы, Ликея, Аристотель несколько лет был воспитателем наследника македонского престола, будущего Александра Великого.

В противоположность Платону Аристотель отрицал самостоятельное существование общих понятий— «идей», составляющих, по Платону, сущность чувственно воспринимаемых вещей. Невозможно, объясняет Аристотель, чтобы сущность вещи находилась в некоем особом мире, отдельно от самой вещи. А потому реальны только сами эти вещи; они познаваемы эмпирически, и именно от них люди производят общие понятия. Только реальный материальный мир существует, отдельных от него субстанций нет. Признав это, философ тем самым решительно отверг всю систему платоновского идеализма, сближаясь с воззрениями материалистов.

Во всякой реально и самостоятельно существующей вещи, т. е. субстанции, он различает две составляющие: материю, заключающую в себе лишь возможность возникновения и развития вещи, и форму, которая является причиной, превращающей возможность в действительность, а также целью процесса, «тем, ради чего» лее.. происходит. Развитие природных явлений— беспрерывный процесс оформления -материи. Ни материя, ни форма не существуют раздельно, но образуют неразрывное единство. В семени растения заключена возможность его роста и одновременно та энергия, то деятельное начало (форма), которое актуализирует эту возможность; форма, по Аристотелю, как бы предшествует материи, подобно тому как план постройки предшествует строительству. Растение стремится к полной зрелости, повинуясь высшей, или конечной, причине и цели всякого развития («форма всех форм», или энтелехия). Учение об энтелехии основывается на признании изначальной целесообразности всего сущего, на признании первопричины, «перводвигателя» — Мирового Разума» недвижимого, неизменного, совершенного, не связанного с материей (отсюда — «форма всех форм», отличная от других, «низших» форм). «Перводвигатель» является конечной причиной всех явлений и в то же время их целью.

В своей теории познания философ отвергает априоризм Платона, считавшего предметом познания мир сверхчувственных «идей». Сам материальный мир, учит Аристотель, доступен позна-

 
135

 

нию, являясь источником достоверных ощущений. Ощущения, однако, дают знание лишь единичного, особенного в вещах, познание же общего в единичных вещах достигается лишь силою мышления, при помощи теоретических понятий, выведенных из ощущений. Эмпиризм и реализм философа видны и в его этике, и в учении об идеальном государственном устройстве.

Цель всех человеческих стремлений— счастье, идти же к нему можно только путем разумной деятельности, состоящей в следовании добродетелям. Добродетель есть всего лишь соблюдение меры во всем и всегда занимает срединное положение между двумя крайностями: так, добродетель мужества есть нечто среднее между трусостью и безрассудной дерзостью, а щедрость располагается между скупостью и расточительностью. Такой же взвешенный подход и реализм проявляет Аристотель и в учении о государстве. Платон возводил здание своей утопии, не считаясь с конкретными историческими условиями и не занимаясь длительным эмпирическим анализом уже существовавших в тогдашнем мире форм правления. Иначе поступает его ученик, внимательно исследовавший типы политической организации 158 известных ему государств. Подобно тому как в этике наилучшим способом поведения он признает выбор «среднего» пути, так и в политике «средняя» форма государственного устройства — «полития», свободная от крайностей аристократического, тиранического и демократического строя, — является, по мнению Аристотеля, наилучшей.

К заслугам Аристотеля относится не только создание им собственной оригинальной системы. Он был и великим организатором и систематизатором всех накопленных к его времени научных знаний. Платон справедливо назвал дом своего ученика читальней: интеллект Аристотеля требовал все новых материалов из самых разных областей тогдашней науки. Достаточно взглянуть на II книгу его трактата «Политика», критикующую все известные автору формы правления и своды законов греческих государств, чтобы убедиться в огромной эрудиции философа. А ведь познания его охватывали также зоологию и механику, поэзию и риторику. Систематизировал он и сами философские знания, выделив, например, логику как самостоятельную науку. Философию он поделил на практическую (этика, политика, риторика, экономика, поэтика) и теоретическую (физика, математика, метафизика). Особенно славилось в античности его учение о происхождении животных, а его классификация животных удержалась в европейской науке вплоть до создания в XVIII в. системы К. Линнея. Столь же долго и эстетика не могла освободиться от разработанной Аристотелем в трактате «Поэтика» теории подражания, на которой основывалась его классификация искусств. Еще большая посмертная слава ждала аристотелеву логику, разработанные им законы и правила научного мышления, методы исследования и доказательства, классификацию общих теоретических понятий, или категории. Но и это лишь часть того необозримого

 
136

 

наследия, которое оставил многим поколениям потомков этот универсальный гений древнегреческой культуры.

МАТЕМАТИКА, АСТРОНОМИЯ, МЕДИЦИНА

И платоновская Академия, и Ликей оказали неоспоримое влияние на естественные науки того времени. Сам Платон считал математику одной из самых важных областей знания, и не удивительно, что из его Академии вышел Февдий из Магнесии, автор учебника математики. В Академии обучался и выдающийся астроном и географ Эвдокс с острова Книд, ранее получивший образование у поклонников чисел — пифагорейцев; к заслугам Эвдокса относятся разработка нового метода математического анализа, новое определение пропорциональности, а также признание шарообразности Земли и попытки, хотя и неудачные, вычислить длину ее окружности. Среди многих других известных тогда математиков упомянем еще одного ученика пифагорейцев Архита, которого сами древние считали создателем научной механики.

Об успехах медицины свидетельствует фрагмент сочинения крупнейшего врача IV в. до н. э. Диокла из Кариста. Здесь содержатся указания, как правильно построить свой день, чтобы сохранить здоровье, применительно к тому или иному времени года. Есть и предписания, касающиеся гигиены тела, диеты, предпочтительной организации досуга. Сочинение это заметно отличается своим рационалистическим духом от современных ему надписей, найденных в храме Асклепия в Эпидавре, где выздоровевшие люди описывают течение болезни и свое исцеление благодаря некоему чуду. Так, одна женщина рассказывает, как была беременной пять лет, после чего родила мальчика, а тот сразу же искупался в источнике и побежал вслед за матерью. И немало можно обнаружить там подобных историй,, в которые современники математиков и врачей-рационалистов продолжали свято верить.

ПОЭЗИЯ

IV в. до н. э. был эпохой скорее прозы, чем поэзии. К началу столетия эпос был уже почти мертв, иссушенный и оскудевший в поэмах эпигонов Гомера и Гесиода. Попытка поэта Антимаха из Колофона возродить героический эпос (поэма «Фиваида») не вызвала интереса и одобрения у большинства слушателей. По-видимому, старые мифы, не связанные с жизнью, с переживаниями людей, во многом уже утратили былую привлекательность.

Напротив, хоровая лирика к концу V в. до н. э. вновь расцвела, что было связано с новым подходом к музыке, усилением музыкального аккомпанемента. Произведения, относящиеся к двум главным лирическим жанрам той эпохи: дифирамбу и ному, различавшимся тогда лишь соотношением хорового и сольного

 
137

 

начал, выделяются прежде всего богатыми и разнообразными музыкальными эффектами. Очень популярен и ценим был Филоксен Киферский, создавший дифирамб «Киклоп», описывающий безнадежную любовь грубого великана-киклопа Полифема к изысканно нежной нимфе Галатее; песню эту часто пели при дворе македонского царя Филиппа II. В одном из египетских папирусов сохранился и текст нома Тимофея из Милета «Персы», предназначенного для сольного исполнения под аккомпанемент кифары; сильные и яркие метафоры придают особую пышность описанию морского боя при Саламине.

Но наибольшие и самые интересные перемены произошли в IV в, до н. э. в афинском театре. Несмотря на небывалую любовь к театральным представлениям, понимание искусства актеров и, наконец, большое разнообразие в драматургии (позднейший автор, Афиней, относит к IV в. до н. э. около 800 комедий!), место театра в обществе изменилось. Трагедия, в которой столетие назад афинская демократия столь мощно выражала свои социальные, политические и культурные чаяния, стала теперь чистым «искусством для искусства». Новые обработки трагических историй Эдипа или Ореста выделялись только обилием риторики. Уже младший современник Еврипида Агафон, ученик софистов, начал широко использовать, приемы софистического красноречия — антитезы, параллелизмы. Хоровые партии превратились, как говорилось выше, в простые вставные музыкальные номера, не связанные с сюжетом драмы. Число трагедиографов не убывает: нам известны имена и фрагменты творений Херемона, Феодекта, Мосхиона, Астидаманта и многих иных трагических поэтов. Однако уже Херемон стал создавать трагедии, предназначенные лишь для чтения, а это значило, что великая общественная, гражданственная, воспитательная роль трагедии в афинском обществе окончательно отошла в прошлое.

Напрасно было бы искать большие политические, публицистические темы и в «средней комедии» первой половины IV в. до н. э., как и в «новой комедии» конца столетия. Комедии Антифана, Анаксандрида, Алексида вводили зрителя в мир повседневности, мелких проблем жизни зажиточных горожан, их жен и возлюбленных, слуг и прихлебателей. Умолк щедрый, открытый смех Аристофана, державший в страхе вождей государства, полководцев, философов. Ему на смену пришли почти беззлобные насмешки над уродливыми нравами рядовых сограждан, соседей, домочадцев. Антифан и Алексид писали комедию за комедией, забавляя публику яркими сценами из жизни богачей. Другим популярным мотивом было пародирование сюжетов известных всем мифов (таковы произведения Антифана «Ганимед», «Бусирис», «Рождение Афродиты») или даже сюжетов трагедий Еврипида (таковы созданные разными авторами комедии «Антиопа», «Медея», «Беллерофонт», «Эрехтей»).

Проявившаяся уже в «средней комедии» тенденция к бытовизации достигла наивысшего воплощения в «комедии новой», пред-

 
138

 

ставленной именами Менандра, Дифила, Филемона. Самый известный из них — Менандр, чьих текстов обнаружено больше всего, причем особенно в последние полвека. Мы располагаем почти полными текстами многих комедий этого замечательного автора, о творчестве которого ранее судили лишь по отдельным фрагментам да позднейшим римским переработкам. Творения Менандра «Брюзга», «Самиянка», «Третейский суд», «Остриженная» показывают, в чем заключались самые сильные стороны таланта мастера: в искусном изображении индивидуальных характеров, тонких психологических мотивировках, сюжетной и композиционной изобретательности, богатстве языка. Когда ранняя комедия «Брюзга», единственная сохранившаяся до нашего времени целиком (она была случайно найдена в 1956 г. у египетского антиквара в Александрии швейцарским коллекционером М.Бодмером), получила в 317 г. до н. э. главную награду на состязании драматических поэтов в Афинах, двадцатипятилетний Менандр был уже поистине зрелым мастером, прекрасно владевшим драматургической техникой. В центре его внимания — эволюция характера главного героя, аттического крестьянина Кнемона. Нелюдимый, несносный для окружающих старик вечно ругает всех и вся. Но, после того как 'люди помогли ему, вытащили из колодца, мизантроп раскаивается, говоря:

...Думал я, что и один,

Обособившись от мира, преспокойно проживу,

А теперь, когда воочью смертный свой увидел час,

Понял я. как заблуждался, как от правды был далек.

Без помощника под боком человеку жить нельзя.

Но и здесь комедиограф остается верен психологической правде: Кнемон смягчается: он примиряется с людьми, но по-прежнему тяготеет к ворчливому одиночеству. Другие герои «Брюзги» вполне традиционны и стереотипны, унаследованы автором от его предшественников: благородный молодой влюбленный Сострат, добрый и снисходительный отец Каллипид, хитрый раб Гета. Автор не столько высмеивает дурной характер главного героя, сколько любуется добрыми и естественными отношениями своих персонажей друг к другу, сочувствует их трудному крестьянскому бытию. Вызывать смех у зрителей призваны, скорее, традиционные маски аттической комедии — повар и прихлебатель.

Необычайно плодовитый поэт, Менандр написал около 100 комедий, главным образом характерологических, а также сценки, близкие к водевилю и фарсу. Некоторые из этих комедий послужили позднее образцом для произведений того же жанра римлянина Плавта. Прекрасное знание и изображение человеческих характеров, психологии восхищали в Менандре уже самих античных писателей. «О Менандр и жизнь, кто из вас кому подражал?» — задает риторический вопрос александрийский филолог III — начала II в. до н. э. Аристофан из Византия. Напротив, социальная критика, отражение общественных противоречий и конфликтов комедиографа не привлекает. Для него, как и для

 
139

 

комических поэтов Дифила и Филемона, чувства важнее политики. Человеколюбие, гуманизм, сочувствие к ошибающимся, не способным преодолеть свои слабости, а тем более к обиженным и ставшим жертвами несправедливости — наиболее ценные черты аттической «новой комедии». А ее сентиментализм, увлечение любовными историями, доходящее до эротизма, — верные признаки того, что уже близка была новая эпоха в культурном развитии, эпоха эллинизма.

АРХИТЕКТУРА

Поражение в Пелопоннесской войне и экономический кризис повлекли за собой неизбежный упадок архитектуры в Афинах. Если в V в. до н. э. именно этот город выделялся в Греции бурным строительством, то в следующем столетии центр архитектуры переместился в Малую Азию. Уже не подвластные Афинам малоазийские города вновь переживали период расцвета. В собственно Греции и дальше господствовал дорический стиль, утративший, однако, свои привычные особенности. Пропорции становятся легче, колонны стройнее и декоративнее, благодаря все более частому использованию коринфских капителей, стилизующих в камне листья аканфа. Коринфские полуколонны можно было встретить в IV в. до н. э. в большом мраморном святилище Афины Алей в Тегее, сооруженном в 395 г. до н. э. архитектором и скульптором Скопасом, а также в круглых постройках — толосах — в Дельфах и Эпидавре. Причем если в этих памятниках коринфские полуколонны располагались внутри здания, то в изысканном вотивном монументе Лисикрата в Афинах (335—334 гг. до н. э.) они украшают его снаружи.

В малоазийских же городах сохранялся стиль ионийский, в котором творил, в частности, талантливый зодчий и теоретик архитектуры Пифей, создавший в 334 г. до н. э. по заказу Александра Македонского в Приене храм Афины. Он же впервые в истории архитектуры воздвиг такую монументальную каменную постройку, как Мавзолей — огромную гробницу карийского правителя Мавсола и его жены Артемисии. Эту 24-ступенчатую пирамиду высотой 49 м, увенчанную четверкой коней в упряжке — квадригой, древние причисляли к семи чудесам света, но она показывает, как далеко отошли люди той эпохи от простоты и сдержанности современников Перикла. Не менее пышным и гигантским было другое сооружение, считавшееся одним из чудес света и также находившееся в Малой Азии: храм Артемиды в Эфесе, построенный на месте храма, сожженного в 356 г. до н, э. «незабвенным» в веках Геростратом. Стремление малоазийских греческих архитекторов соперничать с творцами величественных и пышных построек древнего Востока — еще оно свидетельство приближения новой, эллинистической эпохи.

Если в V в. до н. э. греческая архитектура выражала себя прежде всего в культовых сооружениях, то столетие спустя к

 
140

 

ним прибавились выдающиеся постройки светского характера. К этому времени относятся первые каменные греческие театры: театр Диониса на афинском Акрополе, завершенный около 330 г. до н. э., театр в Сиракузах и особенно прекрасный, поражающий гармонией пропорций театр в Эпидавре, шедевр Поликлета Младшего. Из других светских, практического назначения сооружений упомянем большой крытый зал, где должны были проходить собрания Аркадийского союза греческих полисов, — так называемый зал десяти тысяч, построенный Эпаминондом в новооснованной столице Аркадии Мегалополе и представлявший собой прямоугольное здание небывалых размеров; образцом для архитектора послужил Одеон Перикла в Афинах. Практическим целям служили также скевотека — хранилище корабельной оснастки в Пирее близ Афин и укрепления и доки в Сиракузах, относящиеся к эпохе тирана Дионисия.

СКУЛЬПТУРА

На смену величавости, достоинству, серьезности изобразительного искусства V в. до н. э. пришли в поздне классический период иные идеалы. Не выражение политических идей, но чисто эстетические потребности стали определяющими в работе скульпторов IV в. до н. э. Гигантские, поражавшие роскошью храмы и светские постройки нуждались в скульпторах другого типа, чем Фидий. Новые, стройные и грациозные, мягкие и нежные лица и фигуры богов и богинь выходили из-под резца Кефисодота и, как предполагается, его сына Праксителя. Уже богиня Эйрене («Мир») полна лирического очарования, хотя в позе ее еще видны сдержанное величие и достоинство, характерные для работ скульпторов V в. до н. э., учителей Кефисодота. Зато плавные, гибкие линии статуй Праксителя («Гермес с младенцем Дионисом», «Афродита Книдская» — прообраз многих позднейших изображений богини любви) знаменуют собой наступление новой эпохи. Исполненный обаяния, задушевности стиль Праксителя интимен: недаром впервые в истории греческой скульптуры он представляет Афродиту в ее прекрасной и возвышенной наготе. Столь же «неофициален» и грациозен «Аполлон, убивающий ящерицу», еще одно творение великого скульптора. Вполне естественно, что Пракситель оказал столь заметное влияние на скульпторов эпохи эллинизма и на римских мастеров.

Совершенно иным было творчество его старшего современника Скопаса, который был архитектором и скульптором одновременно и, вероятно, сам украсил воздвигнутый им храм Афины Алей в Тегее. Мягкость и лиричность Праксителя ему были чужды, он создал стиль, который можно было бы назвать патетическим. Величавым, статичным фигурам, изваянным Фидием, Скопас противопоставил образы, полные страсти и динамизма. Глубоко посаженные, оттененные глаза Геракла (тимпан храма Афины в Тегее), а также Менады и Мелеагра выражают не-

 
141

 

истовый порыв. Рука Скопаса видна и в скульптуре фриза восточной части уже упоминавшейся гробницы Мавсола в Галикарнасе.

Помимо Скопаса в украшении Мавзолея участвовали трое других греческих мастеров: Бриаксис, Леохар и Тимофей, создавшие соответственно северный, западный и южный фризы. О стиле этих художников мы знаем не много. Бриаксис изваял также статую египетского бога Сараписа, стоявшую позднее в Александрии; он, по всей видимости, находился под влиянием Скопаса. Леохару приписывают создание бронзового оригинала знаменитой статуи Аполлона Бельведерского, известной нам в мраморной римской копии.

Больше сведений о третьем великом скульпторе IV в. до н. э. — Лисиппе. Он не только оставил потомкам прекрасный бюст Александра Македонского (около 320 г. до н. э.), также сохранившийся лишь в римской копии, но и разработал новый пластический канон, заменивший канон Поликлета. Статуи Лисиппа или изготовленные кем-либо из его учеников (например, «Отдыхающий Арес», начало III в. до н. э.) заметно отличаются по своим пропорциям от статуй предшествовавшего столетия: у атлетов Лисиппа очень длинные стройные ноги, тонкий, изящный стан и совсем небольшая голова. Так сложился новый пластический идеал красоты, полнее всего воплощенный в фигуре Апоксиомена (юноша, скребком стирающий с себя масло, которым натирались атлеты). Сравнивая «Апоксиомена» с «Дорифором» Поликлета, мы вспоминаем слова Лисиппа о его выдающемся предшественнике:

«Поликлет представлял людей такими, каковы они на самом деле, а я — такими, какими они кажутся». Новым в скульптуре Лисиппа были не только легкие пропорции фигур, но прежде всего невиданная свобода в изображении объемов человеческого тела. Лишь теперь произведения скульптуры становились действительно трехмерными, пластически совершенными.

ЖИВОПИСЬ

Новыми путями пошло в позднеклассическую эпоху и искусство живописи. Судить о нем мы можем по высказываниям древних авторов, видевших, скажем, в творениях художника Аристида из Фив ту же патетику, тот же динамизм, что мы отмечаем в скульптуре Скопаса. Если довериться свидетельствам современников, считавших патетическими уже произведения Паррасия Эфесского, работавшего в годы Пелопоннесской войны, мы должны будем признать, что в живописи новые тенденции проявились раньше, чем в скульптуре. Новую перспективу указала изобразительному искусству так называемая сикионская школа во главе с Павсием- С его именем связано использование впервые техники энкаустики, основанной на приготовлении красок при помощи воска и нанесении затем разогретых красок на полотно. Создаваемый таким образом блеск позволял добиваться новых художественных эффектов.

 
142

 

Наряду с сикионской школой живописи действовала и школа аттическая. Ее виднейшими представителями были Никий, создавший портрет Александра Македонского, и его младший товарищ Афинион из Маронеи. В соответствии с общей тенденцией искусства этого времени художники предпочитали темы патетические, темы неистовых страстей. Они охотно изображали впавшего в исступление Ореста, обезумевшего Геракла, самоубийство Аякса, насилие, учиненное над Кассандрой Троянской, или спасение Андромеды Персеем. Кроме живописи на мифологические сюжеты встречалась живопись портретная и историческая. Достаточно упомянуть росписи портика Зевса Элевтерия на афинской агоре, выполненные Эвфранором и представляющие битву афинской и беотийской конницы в 362 г. до н. э. Вспомним также деятельность крупнейшего художника той поры, придворного портретиста Александра Македонского Апеллеса, изобразившего, в частности, свадьбу Александра со знатной девушкой из Согдианы Роксаной.

В целом и в живописи, как и в скульптуре и в архитектуре, IV век до н. э. отмечен зарождением многих тенденций, которые получат полное выражение в новую, эллинистическую эпоху.

 

 

На главную страницу | Оглавление | Предыдущая глава | Следующая глава