На главную страницу | Оглавление | Предыдущая глава | Следующая глава

 

87

 

Глава IV. Классическая Греция в V в. до н. э.

ОБЩИЙ ОБЗОР ПОЛИТИЧЕСКИХ СОБЫТИЙ

В начале V в. до н. э. центр тяжести политической и культурной жизни греческого мира переместился из Малой Азии и с островов Эгейского моря в Грецию континентальную, возросло значение Афин, так что весь этот период иногда именуют аттическим. Обитатели Аттики, прежде всего афиняне, как бы сочетавшие в себе серьезность, величественную суровость дорян с изысканностью и индивидуализмом ионийцев, придали неповторимое своеобразие греческой культуре классической эпохи.

 
88

 

В эпоху предшествовавшую, эпоху архаики, культура могла развиваться в атмосфере относительной внешней безопасности. Все изменилось к концу VI в. до н. э., когда на Востоке возникла могущественная и склонная к далеким захватническим походам Персидская держава. Греко-персидские войны заставили афинян осознать необходимость сильного флота, а это, в свою очередь, положило начало афинской гегемонии на морях, а затем и борьбе Афин со Спартой за преобладание в самой Греции. После войн с персами город богини Афины быстро богател, его граждане преисполнились достоинства и уверенности в себе. Раскрылись и достигли расцвета их собственные творческие способности и в организации демократической политической жизни, и в создании ценностей культуры. Смиренно заимствовать восточные моды, влияния, шедшие из ионийских городов Малой Азии, уже не было нужды. Законодателем моды, источником политических и культурных влияний становились сами Афины.

К концу VI в, до н. э. персам удалось подчинить себе не только Лидийское царство в Малой Азии, но и местные греческие полисы. С помощью городов континентальной Греции Милет и его соседи продолжали противиться власти персидского царя, что и стало предлогом для персов для вторжения в собственно Грецию, Персия желала подкрепить свои новые территориальные приобретения разгромом греческих центров и в Европе, на западе, Вторжения персов 492 и 490 гг. до н. э. завершились неудачей. Заняв выгодную тактическую позицию, армия греков под предводительством Мильтиада разбила в 490 г, до н. э. персов под Марафоном в Аттике. Битва эта научила персов всерьез считаться с силами противника, так что следующая война состоялась лишь десять лет спустя, когда энергичный и воинственный царь Ксеркс после тщательных приготовлений повел войска через Босфор, Фракию и Македонию в собственно греческие области. Действия сухопутной армии поддерживал мощный флот. Если бы за несколько лет до этого выдающийся политический деятель Афин Фемистокл, будучи архонтом, не убедил сограждан строить собственный большой флот. персы, несомненно, добились бы победы. Политика Фемистокла была, однако, поддержана радикально-демократическими кругами — массами ремесленников, торговцев, городской бедноты.

Фессалийская и беотийская аристократия отнеслась к персам дружески и не верила в победу греков. Хуже того, святилище в Дельфах, его жрецы, обладавшие в стране огромным авторитетом, также не верили в возможность дать отпор царю Ксерксу. Защищаться до последнего проявили готовность лишь Афины и Спарта. Спартанскому царю Леониду и 300 его воинов удалось, как известно, задержать многочисленное персидское войско в узком Фермопильском проходе между горами и морем. Верные обычаю спартанцев не отступать перед врагом, защитники. Греции сложили свои головы под Фермопилами.

На море персы также не смогли осуществить намеченное.

 
89

 

Буря разметала их корабли, уничтожила часть флота. И все же, потеряв немало своих воинов, судов и времени, Ксеркс вступил в Центральную Грецию и даже занял опустевшие Афины, откуда население бежало на острова, прежде всего на Саламин и Эгину. Мужчины взошли на корабли, чтобы выиграть последнее сражение с персами или погибнуть. День 28 сентября 480 г. до н. э., когда после 12-часовой битвы греческий флот одержал победу над персидским, значительно превосходившим его числом судов и моряков, стал решающим в истории этого похода Ксеркса и в истории всей Эллады. И хотя опасность еще не миновала, греки смогли вздохнуть свободнее. Ксеркс с остатками флота отступил, оставив, однако, в Греции сухопутную армию под командованием Мардония. Только победа соединенного греческого войска под предводительством спартанца Павсания в 479 г. до н. э. под Платеями и полный успех флота во главе с афинянином Ксантиппом у мыса Микале в том же году позволили грекам избавиться от страха перед персидскими завоевателями. -

Немалое значение для будущего имел тот факт, что, освободив от власти персов острова Эгейского моря, греческий флот способствовал их вступлению в Эллинский союз, который греческие города-государства создали еще в 481 г. до н. э. для отражения персидской угрозы. В результате Эллинский союз вырос и расширил свои границы на всю зону Эгейского моря. Первоначально делами союза руководил полководец Павсаний, одержавший победу под Платеями и представлявший Спарту. Но так как главную роль в войнах с персами сыграл все-таки флот, а Спарта своих кораблей не имела, то и сохранить доминирующие позиции в Эллинском союзе она не смогла. Оспаривая у спартанцев руководство объединением, ионийские острова обратились за поддержкой к Афинам, образовав новую важную политическую силу в Греции — Афинский союз. С этого времени соперничество Спарты с Афинами и их союзниками стало определять собой развитие событий в Греции V в. до н. э.

Афинский союз вскоре превратился в прочную, сплоченную организацию. Поначалу все его участники считались равноправными и высылали по одному представителю в союзнический совет, обосновавшийся в святилище Аполлона на острове Делос; кроме того, каждое государство-союзник вносило в общую казну подать, размер которой афинянин Аристид определил в 480 талантов. Однако внутри союза позиции Афин быстро усиливались, как военно-политические, так и торговые. Так, все союзники ввели у себя афинскую систему мер и весов, а в 454 г. до н. д. общая казна была перенесена с Делоса в Афины. Союз превратился в афинскую «архэ» — объединение полисов под властью города богини Афины. На денежные взносы бывших равноправных союзников были воздвигнуты в Афинах Пропилеи и Парфенон. Разумеется. подобные перемены не могли не вызвать сопротивления. Но восстания государств — участников союза жестко подавлялись афинянами: бывшие союзники теряли свою автономию частично

 
90

 

или полностью, как остров Тасос, вынужденный после поражения отдать Афинам все свои корабли, снести стены, выплатить контрибуцию и возобновить уплату прежней подати. Союзники, как пишет Плутарх, стали данниками и рабами.

Однако Афинам, растущему, стремительно развивавшемуся государству, этого было мало. Низкий уровень тогдашнего производства вынуждал стремиться ко все новым захватническим войнам, приносившим чужие богатства, рабов, скот и земли. Пытаясь расширить сферу своей власти, Афины неминуемо должны были столкнуться со Спартой. В период, наступивший сразу после общей победы греков над персами, соперничество обоих государств не носило еще столь острого характера, тем более что оба они потратили слишком много сил на войну с персами, а в Афинах правил аристократ Кимон, сын Мильтиада, сторонник соглашения со Спартой. Политические обстоятельства сложились так, что предводитель радикально-демократических кругов, вдохновитель превращения Афин в крупную морскую державу, Фемистокл, был в 471 г. до н. э. не только отстранен от власти, но и изгнан посредством остракизма — всеобщего голосования глиняными черепками с написанным на них именем человека, подлежащего изгнанию. Под руководством Кимона продолжалась борьба с персами на востоке и расширение влияния Афин в морском союзе. Персы были окончательно вытеснены из Эгейского моря, ставшего вновь «греческим озером». По условиям Каллиева мира (названного по имени Каллия, посла к персам) 448 г. до н. э., заключенного после отстранения и изгнания из Афин также Кимона, персидский царь обязывался не посылать корабли в Эгейское море и держать сухопутную армию на значительном расстоянии от Малоазийского побережья.

В Афинах, как мы видим, все это время шли острые внутренние столкновения. В дальнейшем радикально-демократическую группировку возглавил Перикл, сын Ксантиппа, победителя персов при Микале. Власть Кимона и его сторонников пала. Еще в 462— 461 гг. до н. э. предшественнику Перикла, Эфиальту, удалось провести реформу, которая свела на нет политическую роль аристократического ареопага, сохранившего за собой лишь функции суда за предумышленное убийство и за некоторые преступления против традиционной религии. Политические функции ареопага были переданы учрежденному Клисфеном совету пятисот и гелиее. Смелая реформа Эфиальта стоила ему жизни (он был тайно убит политическими противниками), но его дело продолжил Перикл.

Партия Кимона выступала за добрые отношения со Спартой, а тем самым за политический дуализм в Греции, предлагая афинянам поделить гегемонию в стране со спартанцами. Напротив, демократическое движение купцов, ремесленников, моряков требовало жесткого курса в отношении партнеров по морскому союзу, расширения сферы власти Афин, борьбы со всеми, кто препятствовал Афинам утвердить свою гегемонию в греческом мире. По-

 
91

 

беда демократии после отстранения Кимона выразилась не только в усилении совета пятисот, участие в котором было открыто и для беднейших слоев свободных людей, не только во введении платы за исполнение обязанностей судьи в гелиее (что и позволяло реально даже бедняку стать на время одним из 5 тыс. таких судей, избиравшихся жребием) или члена совета пятисот, но также в разрешении зевгитам, среднему слою городского населения, занимать должность архонта. В области внешней политики победа демократии означала усиление антиспартанской ориентации, расширение завоевательной экспансии Афин на соседние области континентальной Греции, в первую очередь на Беотию. После ряда побед счастье изменило Афинам, и в 445 г. до н. э. был заключен 30-летний мир со Спартой, продлившийся, однако, лишь 14 лет: в 431 г. до н. э. началась большая Пелолоннесская война.

Тогда же наступил период наивысшего культурного расцвета Афин в правление Перикла. Они оказались духовным центром всего греческого мира: Геродот прославлял здесь в своей «Истории» победы эллинов над персами, Софокл и Еврипид создавали свои трагедии, над городом вознесся прекрасный Парфенон в честь богини-покровительницы государства, плодотворно работали и приезжие художники, и философы.

Пелопоннесская война была вызвана растущим опасением других греческих полисов оказаться однажды под властью гордых афинян. Война длилась 27 лет, причем, вопреки советам Перикла, афиняне не ограничились оборонительной тактикой и пошли на расширение театра военных действий. Множество ситуаций, в которых Афины, могли бы достойно выйти из войны, добиться выгодного для себя мира, было упущено. Никиев мир (421 г. до н. э.) должен был обеспечить грекам по крайней мере 50-летнюю передышку, но она продолжалась лишь несколько лет, и в 419 г. до н. э. война возобновилась. Удача сопутствовала то Афинам с их союзниками, то Спарте и государствам, ее поддерживающим, пока, наконец, спартанцы не одержали верх. В 404 г. до н. э. война закончилась: спартанский полководец Лисандр вступил в Афины. Влияние Афинской державы рухнуло, но и Спарта вышла из войны ослабленной, так что в IV в. до н. э. уже ни одно греческое государство не было достаточно сильно, чтобы претендовать на гегемонию.

Изнурительная война, затянувшаяся на три десятилетия, не только подорвала материальные и моральные силы греков, но и политически разобщила их. Гибель множества мирных граждан захваченных городов, конфискации имущества, порабощение десятков тысяч людей нанесли Греции удар, от которого она уже не смогла оправиться. Обычаи, законы, традиционный уклад жизни во многих греческих полисах были попраны и разрушены. Кровавая жестокость и аморализм войны сводили на нет нравственные рассуждения философов и поэтов.

 
92

 

АФИНСКАЯ ДЕМОКРАТИЯ

Разоренные персами Афины и их окрестности начали после греко-персидских войн довольно быстро восстанавливать и приумножать свое благосостояние. Правда, улицы были узкими и извилистыми, грязными и немощеными, дома почти все маленькие и скромные, зато порт Пирей, который после побед над персами отстраивался по единому плану, постоянно рос и превратился наряду с Карфагеном в крупнейший порт Средиземноморья. Афины, возглавившие морской союз, держали в своих руках практически всю торговлю в этой части региона. Афинский экспорт достигал Северного Причерноморья, Сицилии, Апулии, Этрурии. Недавняя соперница, Эгина вынуждена была признать торговое преобладание Афин. Поступиться своими интересами пришлось и Коринфу. Только остров Коркира, благодаря могущественному торговому флоту, сохранял относительную самостоятельность.

Какого только товара нельзя было увидеть в гавани Пирея: корабельный лес из Халкидики, вина с островов Лесбос и Хиос, с которыми местные, аттические, вина не могли соперничать, сыр из Сицилии, фрукты с Эвбеи и Родоса, хлеб с северного побережья Черного моря, пахучий сильфий из Кирены, железо и медь с Эвбеи и Кипра, великолепные шерстяные ткани из городов Малой Азии, различные изделия этрусков из Италии. С полным правом говорит в «Истории» Фукидида афинский стратег Перикл: «Со всего света в наш город, благодаря его величию и значению, стекается на рынок все необходимое, и мы пользуемся иноземными благами не менее свободно, чем произведенным нашей страной».

Экономическое развитие Афин влияло на структуру населения, на соотношение социальных сил. Победа под Марафоном была достигнута благодаря массе крестьян среднего достатка, составивших греческое войско. Но уже вскоре ведущее положение в государстве заняли слои купцов и ремесленников, численность которых и политический вес продолжали расти. Не земледелец, а торговец, ремесленник или моряк определяли на собраниях народа судьбы государства. Земледельцы Аттики не могли обеспечить Афины хлебом — его легче было привезти из Причерноморья или с Сицилии. Аттика снабжала свою столицу лишь луком, чесноком, оливками. Все больше селян перебирались в города, где они рассчитывали найти заработки. В результате политическое значение деревни падало, а купцы и ремесленники, средний слой городского населения, поддерживая радикально-демократическую группировку во главе с Фемистоклом, а затем Эфиальтом и Периклом, брали в свои руки управление полисом.

Победа Фемистокла, над его соперником Аристидом, опиравшимся на более зажиточные слои общества — остатки аристократии, крестьян среднего достатка, не только ускорила строительство большого флота, обеспечившего Афинам спасение от персидских завоевателей и послевоенное могущество. Победа Фемистокла была прежде всего успехом городских низов, фетов, из которых и

 
93

 

составлялись судовые команды для сходивших с верфей один за другим кораблей, и означала упрочение демократических начал в жизни государства.

В середине V в. до н. э. радикальная группировка полностью отстранила от власти аристократические и умеренно-демократические силы, возглавляемые Кимоном, а позднее Фукидидом, сыном Мелесия.

Тогда же, после греко-персидских войн, в Афинах стало стремительно расти количество рабов, используемых в ремесленных мастерских, а также в огородничестве и садоводстве. Эти отрасли экономики требовали все больше рабочих рук, которыми их обеспечивали многочисленные военные экспедиции афинян после победы над персами, а татке постоянно действовавший крупный невольничий рынок на острове Хиос, куда свозили рабов из Малой Азии, Фракии, Иллирии. Неквалифицированный раб стоил, естественно, дешево, зато обученный нужному ремеслу ценился так, что за него готовы были платить от 100 до 150 драхм. Точное число рабов в Афинах при Перикле нам не известно, но оно едва ли превышало 400 тыс. Так, у одного из самых богатых людей в городе, Никия, были заняты на рудниках Лавриона 1 000 рабов, а богач Гиппоник владел 600. Но это были, конечно, исключения: в простых ремесленных мастерских трудились от 5 до 10 несвободных. Мастерская Лисия, изготовляющая щиты, насчитывала, правда, целых 120 рабов, но речь шла, несомненно, о крупном предприятии, каких не могло быть много. По 10—20 рабов было занято в домашнем хозяйстве зажиточных граждан. Возьмем самых знаменитых: в IV в. до н. э. судебный оратор Лисий пользовался услугами 12 рабов у себя дома, Аристотель— 13, философ Феофраст — 10. Больше всего рабов, как уже говорилось, требовали ремесла, рудники, пригородное разведение овощей, плантации виноградников и оливковые рощи. Некоторое количество рабов обслуживали непосредственно нужды Афинского государства: известно, что городская полиция состояла из рабов-скифов. В целом рабы рассматривались как «говорящие орудия» и не имели никаких социальных прав. Восстания рабов против господ происходили крайне редко, но, когда представлялся случай, рабы бежали: например, в Аттике, во время вторжения туда спартанцев в 413 г. до н. э., 20 тыс. рабов перебежали к врагу.

Чем больше становилось рабов, занятых и производстве, тем шире распространялись среди свободных граждан представления о физическом труде как о чем-то позорном, приличествующем лишь рабу. Уже в эпоху архаики аристократия смотрела на тяжелый повседневный труд ради заработка с некоторым презрением. В V в. до н. э. такие взгляды можно было встретить во всех слоях свободного населения. Очень показателен такой факт: расписав портик, получивший затем название Стоя Пойкйле («расписной»), художник Полигнот с острова Тасос отказался брать у афинян деньги за эту работу, опасаясь упреков в «эрголабии» — труде за вознаграждение. Впрочем, в классическую эпоху были и противоположные воззрения, получившие, затем поддержку в философии киников.

 
94

 

Говоря об афинской демократии, следует иметь в виду, что это была демократия лишь для свободнорожденных мужчин старше 20 лет — полноправных афинских граждан, составлявших меньшинство населения государства- Не упоминая уже о рабах, напомним, что политических прав были лишены все женщины, а также переселенцы из других областей, хотя и свободные и постоянно проживавшие в Афинах, но не имевшие гражданства, — метеки. Метеков было около 100 тыс., занимались они в основном ремеслом и торговлей. На строительстве афинского Эрехтейона на исходе V в. до и. э. из 71 перечисленного в списках предпринимателя и рабочего 49 % составляли как раз метеки, афинские граждане — 28 и рабы — 23 %. Таким образом, лишь эти 28 % участников строительства Эрехтейона могли воспринимать афинскую демократию как свою.

Суверенным властителем полиса была небольшая, но пестрая масса взрослых свободных мужчин, обладавших правами афинских граждан и образовывавших народное собрание, которое и решало все дела в государстве. Должностных лиц избирали по жребию, следя только за тем, чтобы все кандидаты были афинскими гражданами. При этом исходили из убеждения, что обязанности архонта или стратега может исполнять любой гражданин. Убеждение такое было в какой-то мере оправданным, поскольку все должностные лица лишь претворяли в жизнь требования законов и волю народа, выраженную на собрании; никакие важные решения не входили в их компетенцию. Власть высших должностных лиц — архонтов ограничивалась заботами о соблюдении семейного и наследственного права (архонт эпоним), сакральными функциями (архонт басилевс) и председательством на судебных процессах (фесмофет). Архонт полемарх («командующий войском») остался командующим лишь по названию — в действительности он только осуществлял суд над чужеземцами. Руководство всеми вооруженными силами в период мира и войны принадлежало 10 стратегам, причем чувство реальности заставляло афинян избирать их, а также подчиненных им низших командиров — таксиархов не по жребию, но прямыми выборами каждого кандидата в отдельности. Кроме миртового венка на голове должностные лица не имели никаких знаков своей власти, в чем также выражалась ограниченность их полномочий. Однако и небольшой властью можно было злоупотребить во вред демократическому устройству, поэтому закон запрещал повторно избирать одного человека на ту же самую должность.

Демократической чертой была также коллегиальность управления. Избирались 10 стратегов, по одному от каждой филы, 10 астиномов, надзиравших за состоянием улиц и построек, и 10 агораномов, которые заботились о рынках и товарах и разбирали споры между продавцами и покупателями. Исполнительная власть находилась не столько в руках должностных лиц, сколько в руках пританов — членов совета пятисот, по 50 человек от каждой филы. Совет готовил проекты постановлений, выносившиеся на обсуждение народного собрания, а также с помощью должностных лиц исполнял

 
95

 

решения собрания. Совет организовывал общественные работы, продавал конфискованное имущество, контролировал посредством избранной им комиссии так называемых логистов финансовые дела государства, заботился о строительстве кораблей и о поддержании боеспособности конницы — постоянного афинского войска. Понятно, что всему составу совета пятисот трудно было оперативно решать вопросы управления. Поэтому было принято, что каждая фила в лице своих 50 представителей — пританов управляла государством 1/10 часть года. Пританы целый день проводили на заседании, а треть их оставалась там и на ночь. Совет вел также переписку с иностранными государствами, принимал послов. Ежедневно из состава пританов по жребию избирался председатель совета, который на этот день получал ключи от государственной сокровищницы и печать. Он же и председательствовал в народном собрании, если оно должно было происходить в этот день.

Народные собрания созывались первоначально раз в месяц, позднее четыре раза в месяц, на Пниксе, скальной террасе в западной части города. На собраниях издавна лишь обсуждались проекты постановлений, внесенные советом пятисот, так что выступавшие вправе были высказываться только на эту тему. На собраниях, экклесиях, строго соблюдался принцип «исегорйи» — свободы слова, который вместе с «исотимйей» — равенством в занятии должностей и «исономйей» — равенством перед законами составлял фундамент политических прав граждан.

Стоит упомянуть и о том, что Афинское государство брало на себя заботу об утративших трудоспособность и о детях граждан, отдавших жизнь за отечество. Напротив, лиц, считавшихся опасными для государства, собрание могло осудить на изгнание. Вместе с тем остракизм, голосование глиняными черепками с именем неугодного, не раз применялся в борьбе между политическими группировками. Путем остракизма хрупкая афинская демократия избавлялась и от слишком знаменитых и влиятельных сограждан, которые способны были использовать свой авторитет для установления единовластия.

Только собрание решало важнейшие вопросы государственной жизни. В его исключительную компетенцию входили также предоставление афинского гражданства, дела метеков, отправление послов в иностранные государства. Во время войны стратеги должны были отчитываться перед народом за проведенные ими боевые операции, а за военные неудачи стратегам грозила порой даже смертная казнь. Так как должностные лица в Афинах не располагали большой властью и авторитетом, то на передний план выходили зачастую люди, не занимавшие официально никаких должностей, но умевшие говорить на собраниях и убеждать народ принять или отвергнуть тот или иной закон. Таких людей в древней Элладе называли демагогами, не вкладывая в это слово никакого осуждающего оттенка: то были истинные вожди народа, в V в. до н. э. — Перикл и Клеон, в IV в. до н. э. — Демосфен.

Афинское государство заботилось и о культурной жизни своих

 
96

 

граждан, предоставляя им возможность участвовать в празднествах, посещать театр. Высотой культурных запросов афинян в сравнении со спартанцами государство гордилось точно так же, как своим богатством, победами и демократическими институтами. Перикл у Фукидида говорит, восхваляя родной город: «Мы ввели много разнообразных развлечений для отдохновения души от трудов и забот, из года в год у нас повторяются игры и празднества». Чтобы сделать зрелища доступными и для граждан с невысоким достатком, малоимущим выплачивали теорикон — по два обола на посещение театра. Пособие, введенное по предложению Перикла, позволяло бедному ремесленнику или торговцу побывать в театре, не теряя при этом части своего дневного заработка. Но позднее теориконом стали пользоваться и граждане более состоятельные, так что в IV в. до н. э. по настоянию оратора Демосфена он был отменен.

Если в VI — начале V в. до н. э. спортивные состязания, воспетые Пиндаром и Вакхилидом, оставались до некоторой степени аристократической забавой, то афинская демократия стремилась сделать их доступными всем свободным гражданам. Многочисленные гимнасионы с залами и банями, палестры для тренировок молодежи превратили физическое воспитание из привилегии знати в право любого афинского гражданина. Целью этого воспитания была не столько подготовка хорошего воина, как в Спарте, сколько всестороннее развитие личности. (Вспомним при этом, что в Европе Нового времени самостоятельное значение спорта стало осознаваться не ранее XIX в.) Здесь греки опередили другие народы не только древности, но и более поздних эпох. Разумеется, рабы ни палестрами, ни гимнасионами не пользовались. Однако и сами эти заведения для тренировок были социально дифференцированными: простой народ имел свои, аристократия — свои. Примечательно, что на холме Киносарг близ Афин был специальный гимнасион для неполноправных афинских граждан, т. е. для тех, у кого мать или отец не были афинянами.

Гимнасионы были государственными учреждениями, во главе их стояли так называемые софронисты, назначенные народным собранием. «Софронист» значило человек, заботящийся о добродетели, ибо спорт в Афинах имел целью научить человека владеть собой, соблюдать правила честной игры, возвышать свой дух. Афиняне, как и другие греки, занимались больше всего бегом, включая бег на длинные дистанции, бег с факелами или другими грузами, бег в полном воинском снаряжении. Увлекались также гонками на колесницах, прыжками, метанием диска и копья, кулачными боями, борьбой и стрельбой из лука.

ЖИЗНЬ В АФИНАХ

Гимнасноны и палестры были местом не только физических тренировок, но и просто встреч афинян. Особенно в гимнасионах, где собирались и взрослые, и молодежь, возникали политические и философские споры, вели беседы Сократ и софисты. Атмосферу

 
97

 

демократических Афин ярко представляет нам уже не раз упоминавшаяся речь Перикла в «Истории» Фукидида: «В нашем государстве мы живем свободно и в повседневной жизни избегаем взаимных подозрений: мы не питаем неприязни к соседу, если он в своем поведении следует личным склонностям, и не высказываем ему хотя и безвредной, но тягостно воспринимаемой досады». Подобная .же атмосфера большого свободного города царила, вероятно, и в Милете эпохи архаики, позволяя Фалесу или Анаксимандру спокойно заниматься тем, чем не занимался никто: размышлениями над природой вселенной. В Афины V в. до н. э„ создавшие у себя наилучшие тогда условия для свободного творчества, стремились ученые и художники из других греческих городов. На улицах Афин, кроме местного уроженца Сократа, можно было встретить философов-софистов Протагора из Абдеры и Горгия из сицилийских Леонтин, поэта Продика с Кеоса, живописца Полигнота с Тасоса. Все они, а особенно софисты — учителя мудрости, оказывали большое влияние на умы афинской молодежи. Огромный духовный, культурный подъем афинского общества начиная примерно с середины V в. до н. э. мы называем «аттическим просвещением». Плоды его сказались быстро: поколение афинян эпохи Пелопоннесской войны уже мало напоминало генерацию воинственных и суровых «марафономахов» — победителей персов в сражении при Марафоне.

«Город наш — школа всей Эллады, и полагаю, что каждый из нас сам по себе может с легкостью и изяществом проявить свою личность в самых различных жизненных условиях», — продолжает свою речь Перикл у Фукидида. Тем не менее жизнь в этом богатом и просвещенном городе больших возможностей была простой и не имела ничего из той роскоши, которой окружали себя высшие слои городского населения Востока или, позднее, Древнего Рима. Рядовой афинянин был неприхотлив, обходился лишь самым необходимым в том, что касалось еды, одежды и жилья. В V в. до н. э., в отличие от столетия предшествовавшего, на улицах было уже не увидеть мужчин, разодетых по ионийской или восточной моде в пурпур, со щегольски подстриженными длинными бородами, с золотыми заколками в волосах. Местная шерстяная пряжа вытеснила привезенные издалека тонкие ткани. На смену длинному ионийскому хитону пришел у мужчин короткий дорический хитон, а хитон женский стал похож на старинный пеплум. Аристократия и в демократических Афинах пыталась выделиться своими нарядами: так, сторонники аристократической Спарты надевали, короткие спартанские плащи, трибоны, а аристократическая молодежь, служившая в коннице, охотно украшала свои хламиды золотом и пурпуром. Простые афиняне одевались скромно, так что на улице, как тогда говорили, трудно было отличить свободного от раба.

Скромным, неприхотливым был и стол афинян. Герои Гомера не могли обходиться без мяса, жители же Афин эпохи архаики и V в. до н. э. питались прежде всего овощами: луком, чесноком,

 
98

 

салатом. Излюбленное блюдо — рыба. Очень много рыбы, в особенности маринованной и соленой, доставлялось с берегов Черного моря. Оливки, фиги и неизменная ячменная лепешка завершали меню простого афинянина. Однообразие и скудность повседневного бытия греки оживляли симпосионами — пирами. В зал, где пировали греки, вносили кратеры с вином и закуски: сыр, оливки, финики, фиги, дыни. Вино смешивали с водой, чаще всего в соотношении 1:3. Пить чистое, неразбавленное вино считалось варварским обычаем.

Как именно будет проходить пир, решал симпосиарх, который и определял, из каких сосудов пить и в какой пропорции смешивать вино с водой. Во время симпосиона пели песни; особенно популярной была песенка о Гармодии и Аристогитоне, убийцах тирана Гиппарха, сына Писистрата. Уже в эпоху архаики греческий симпосион часто становился поэтическим турниром. В Афинах второй половины V в. до н. э., где учили молодежь Сократ и софисты, на пирах вели философские споры, состязались в риторике. Очевидно, не на всех пирах атмосфера была столь насыщенно интеллектуальной, как на том, который описал Платой (диалог «Пир»). Участники симпосионов не чуждались обычно и простых игр и забав вроде популярнейшего тогда коттаба, требовавшего от игроков умения определенным способом вылить остатки вина из чаши, или игры в кости. Еще привлекательнее делало пиры присутствие гетер или хотя бы флейтисток или фокусников.

Участвовали в симпосионах только мужчины, высоко ценившие эту возможность дружеского общения. В Афинах, как и вообще в ионийских областях, женщина пользовалась куда меньшей свободой, чем у дорян. Подобно восточным женщинам, афинянки проводили время дома, в хлопотах по хозяйству. Конечно, женщины в зажиточных семьях жили не так скучно и однообразно. Вазовые росписи представляют нам гречанок, занятых не только прядением шерсти и вышиванием, но и такими развлечениями, как игра в мяч. Немало времени посвящала афинянка из богатой семьи уходу за собой, купанию и макияжу, созданию изысканных причесок — все это тожеизображено на вазах со всей откровенностью. Хотя моды в Афинах эпохи Перикла были очень простые, росписи на керамике являют нам большое разнообразие причесок, украшений, головных уборов и лент, хитонов и гиматиев.

Браки заключались чаще всего по имущественным соображениям, причем сама невеста никак не могла повлиять на свою судьбу. Однако это не значит, будто новобрачную всегда ожидала горькая участь. Многочисленные надгробные стелы, покрытые самыми сентиментальными надписями, говорят о том, что совсем не редко семейная жизнь строилась на искренней любви и привязанности. Зато уж в общественной, тем более в политической, жизни женщины не принимали в Афинах никакого участия. Только гетеры, обладавшие большей свободой и лучше образованные, могли до некоторой степени влиять на общественные дела. Не забудем, что подруга великого Перикла, Аспасия, к чьему мнению

 
99

 

он прислушивался, была родом не из Афин, а из Милета, где женщины чувствовали себя вольнее. Афины же не дали миру ни общественных деятельниц, ни поэтесс, в то время как Лесбос гордился своей Сапфо, Аргос Телесиллой, Беотия Коринной.

ТРИ ПОКОЛЕНИЯ

Первое из них вступило в жизнь еще в конце VI в. до н. э., и ему суждено было лишь заложить основы культурного расцвета Афин. Эсхил и Фриних положили начало аттической трагедии. Скульпторы Критий и Несиот украсили в 476 г. до н. э. афинскую агору — рыночную площадь — статуями знаменитых тираноборцев Гармодия и Аристогитона. Первое поколение культурных деятелей классических Афин оставило после себя и скульптурное убранство храма Зевса в Олимпии. Мышление было еще традиционным, в области же формы преобладал суровый, жесткий юношеский классицизм.

Во многом традиционно мыслили и представители второго поколения, чьи лучшие достижения относятся к эпохе Перикла. Новая религиозно окрашенная интерпретация мифов и истории усиливала представления о слабости человека и величии богов, неустанно карающих за нарушение границ, определенных человеческой природой. В том, что законы и государственные установления освящены волей богов, никто в этом поколении не сомневался. То было время трагедий Софокла и «Истории» Геродота, зрелых классических форм Парфенона и Пропилеев.

Новое идеологическое содержание, критическое отношение к традиционной религии принесло с собой в эпоху Пелопоннесской войны третье поколение. С развитием Афинского государства консервативный аттический земледелец, взойдя на корабль, познакомился с другими мирами, с обычаями многих народов, что не могло не расширить умственные горизойты, не могло не убедить в относительности принятых религиозных и политических понятий и взглядов. Некогда такое открытие совершили ионийцы в Малой Азии, теперь настала очередь афинян.

Благодаря деятельности софистов, о которых еще пойдет речь, в Афинах сложилось новое представление о школе. Раньше обучение ограничивалось чтением, письмом и счетом, а также музыкой и гимнастикой. На вазах мы видим урок у кифареда, или учителя грамматики, исправляющего работу ученика на сложенных вместе трех навощенных табличках. Иногда встречается и фигура раба-педагога, сопровождавшего мальчика к учителю и вообще заботившегося о его образовании. Софисты принесли с собой новый предмет обучения, необходимый именно в демократических Афинах; риторику, умение убеждать людей на народных собраниях, умение управлять настроениями толпы. Кто же в городе не хотел стать хорошим оратором и искусными выступлениями на экклесиях склонять общественное мнение к тому или иному решению! Не удивительно, что молодежь из состоятельных семей, которая

 
100

 

только и могла внести софисту сто мин за науку, постоянно окружала приезжих и местных мудрецов. У них учились не одному красноречию, но и этике, философии вообще. Они по-новому, гораздо глубже, чем в обычной школе, объясняли древних поэтов. Сколько мудрости можно было открыть в знакомых текстах, если истолкование им давал сам Протагор из Абдеры! Каким красивым и богатым представлялся родной язык, когда о нем говорил Продик с Кеоса, пространно объяснявший то или иное выражение! Все унаследованные, освященные традицией, давно установившиеся понятия подвергались критическому анализу; неожиданное столкновение истин порождало новую истину, более высокую. Научиться этому, научиться мыслить можно было — и без всяких денег — не у приезжего софиста, а у хорошо всем известного, с детства ходившего по тем же улицам, доброжелательного философа Сократа. Скромного, некрасивого афинянина приходили слушать юноши из лучших семей: Платон, Ксенофонт, Антисфен, также вписавшие свои имена золотыми буквами в историю греческой культуры.

Наука оставалась элитарной. Но и искусство, несмотря на весь демократизм афинской жизни, фактически делилось на то, которое было угодно широким слоям народа, и то, которое умели оценить лишь избранные. Недаром наиболее своеобразный и смелый из греческих трагедиографов, Еврипид, не более трех-четырех раз удостаивался награды в театре, выражавшей предпочтения публики.

Афиняне в массе своей не любили новаторов, посягавших на привычное. Многие смотрели на Сократа и других уличных философов с такой же неприязнью, как и выдающийся комедиограф Аристофан, изобразивший Сократа в «Облаках» опасным, глупым и аморальным безбожником. За непочтительность к богам был подвергнут суду даже друг Перикла Анаксагор из Клазомен:

процесс этот был движим не только хитросплетениями политической борьбы, но и инстинктивным отвращением афинян ко всяким новшествам в серьезных вещах. Желание философа самостоятельно постичь природу Вселенной было признано оскорблением олимпийских богов.

Третье поколение культурных деятелей Афин во многом отрицало воззрения предшествовавших поколений. К религии Аполлона, священной для Софокла, Еврипид относился критически. Богов, играющих такую большую роль в «Истории» Геродота, у Фукидида нет. Величественная божественная Афина Фидия уступает место прелестным, человеческих пропорций, статуям, украшающим балюстраду храма Афины-Победительницы (Никэ Аптерос — «бескрылой»),

ФИЛОСОФИЯ

Первым приезжим философом, прославившим Афины, был Анаксагор, прибывший туда из малоазийского городка Клазомены. Некоторые его утверждения, вроде того, что солнце не бог, а рас-

 
101

 

каленный камень, оторвавшийся от земли и ставший звездой. ошеломили и возмутили благочестивых консервативных афинян середины V в. до н. э. Тем не менее он три десятилетия подряд проповедовал там свое учение, пока в тяжелой атмосфере приближавшейся Пелопоннесской войны политические противники его ученика, друга и покровителя Перикла не обрушились с нападками на стратега. Жертвами этого кризиса стали и Анаксагор, подвергнутый суду за безбожие, и другой друг Перикла, великий скульптор Фидий. Философу вынесли смертный приговор, но ему все же удалось покинуть Афины. Умер он вскоре, на чужбине.

Основы рассуждении Анаксагора были материалистическими, близкими к позициям ионийских натурфилософов. Мир, учил он, возник не из четырех стихий (воды, воздуха, земли и огня) и не из одной из них, а из множества мельчайших материальных частиц, которые не рождаются и не гибнут, но лишь соединяются и разъединяются, образуя тем самым все, что есть на свете. Частицы эти он назвал «спёрмата», т. е. «семена». Движение их обусловлено внешней по отношению к ним силой — «нусом», или мировым разумом, который сам материален, представляя собой тончайшее и легчайшее вещество. «Нус» вызывает вихрь, круговерть частиц, соединяющихся в определенных пропорциях, а затем разлетающихся вновь. Потому-то, говорил Анаксагор, в каждой вещи есть часть всякой иной.

Некоторое время проживал в Афинах и знаменитый Демокрит из Абдеры. Предложенное им объяснение мироздания оказалось самым последовательным материализмом, какой только знала античная мысль. Все состоит из неделимых и неизменных частиц — атомов, вечно движущихся в пустоте. Движение это не имеет своего первоначала и не придано атомам никакой внешней силой. Атомы отличаются друг от друга формой, порядком и положением. Совершая неостановимое движение в пустоте, атомы и образуют новые миры, в том числе нашу Землю. Демокрит проповедовал бесчисленность миров, которые возникают, развиваются и гибнут. Все живые организмы и сам человек родились из морского ила. высушенного солнцем. Но если атомы различаются лишь количественно, то такие качественные отличия вещей, как сладость или горечь, тепло или холод, реально не существуют. Они — плоды ощущений, «мнений». Существование чего-либо «по мнению» есть нечто иное, чем существование «по истине». Только «в общем мнении существует сладкое, в мнении — горькое, в мнении — теплое, в мнении — холодное, в мнении — цвет, в действительности же — атомы и пустота», — писал философ. Возникновение ощущений он объясняет воздействием определенных сочетаний атомов, составляющих познаваемый предмет, на сочетание атомов, из которых образуется познающий субъект.

Само время требовало от мыслителей заняться наряду с познанием и истолкованием природы вопросами этическими. Руководствуясь разумом и постигая благо, человек получает удовлетворе-

 
102

 

ние, обретает душевное спокойствие, невозмутимость. Это учение о спокойствии удовлетворенного духа, или о «благодушии», как он сам писал, снискало Демокриту прозвище «смеющийся философ» и было позднее воспринято школой эпикурейцев. Демокрит призывал к умеренности, советовал браться лишь за те дела, с которыми человек считает себя способным справиться. Сам он всю жизнь увлекался поиском причинных связей между явлениями, говоря, что «предпочел бы найти одно причинное объяснение, нежели приобрести себе Персидское царство».

На судьбе богатого и разностороннего наследия Демокрита отрицательно сказалось то, что идеалист Платон затратил немало усилий, дабы замолчать его учение и даже уничтожить его книги. Между тем Демокрит был едва ли не самым универсальным греческим мыслителем древности. Известны лишь заглавия его трактатов о природе, о звездах, о человеке, о душе, об огне, о камнях; трудов по геометрии, арифметике, астрономии, географии, музыке, поэзии, грамматике, архитектуре, медицине, агрономии, стратегии и т. п. — в этом отношении с ним мог соперничать разве что Аристотель. Погруженный в науки, философ как истинный сын своего времени немало занимался и политикой. Вспомним его знаменитое изречение: «Бедность в демократии настолько же лучше благополучия при царях, насколько свобода лучше рабства».

И все же не Демокрит оказывал непосредственное влияние на формирование мировоззрения афинян. Демокрит пробыл в городе недолго и, как рассказывали античные авторы, «не старался, чтобы его узнали, потому что презирал славу; и он знал Сократа, а Сократ его не знал». Подлинную интеллектуальную революцию совершили только софисты, будучи «наполовину философами, наполовину политиками», как называл их (и себя) Продик с Кеоса. Деятельность софистов, их влияние на культурное развитие Афин вполне сравнимы с тем, что мы знаем о французских энциклопедистах XVIII в. От разгадывания тайн природы софисты впервые в полной мере обратились к постижению человека.

Уже старейший софист, обосновавшийся примерно в середине V в. до н. э. в Афинах, Протагор из Абдеры, твердо заявил: «Человек есть мера всех вещей, существующих, что они существуют, и несуществующих, что они не существуют». Так был четко сформулирован принцип релятивизма, относительности в теории познания. Отсюда вытекало, что о всякой вещи можно высказать несколько суждений, противоречащих одно другому: так, здоровому человеку мед кажется сладким, больному же — горьким, и оба они правы, ибо оба эти качества присутствуют в меде. А это значит, что всякому доказательству можно противопоставить другое, противоположное, столь же хорошо обоснованное и убедительное. Сильнее окажется то доказательство, то суждение, которое практичнее и больше отвечает требованиям жизни. Нельзя сказать, что такое-то утверждение истиннее другого, но только — что оно полезнее. Надо уметь выбирать и убеждать людей в правоте выбора.

 

 

103

 

Мудрости, понятой таким образом, можно было научиться, и Протагор готов был давать уроки. Он не собирался рассуждать ни о «природе вещей», ни о богах, о которых, говорил он, «я не могу знать, есть ли они, нет ли их, потому что слишком многое препятствует такому знанию,—и вопрос темен, и жизнь человеческая коротка». Он намеревался учить диалектике — искусству рассмотрения любого предмета с разных, даже противоположных сторон; учить умению защитить при помощи доказательств любой тезис, а потом его же убедительно опровергнуть. Все дело было не в мысли, а в словах, и потому Протагор показывал, как надо правильно употреблять слова, как развивать красноречие, как составлять систему аргументов в суде или на собрании. Если вспомнить о том, какие возможности в общественной жизни Афин предоставляли человеку эти умения и навыки, то не покажется чрезмерной высокая плата, которую софист впервые начал брать за свои уроки: сто мин. Как глубоко было усвоено образованными афинянами искусство рассматривать всякий предмет со всех сторон, показывает каждый монолог в трагедиях Еврипида, любая речь героя в «Истории» Фукидида. Немалое влияние оказал Протагор и на более старших: Геродота и Софокла. Учение о человеке как мере всех вещей подорвало традиционное мировоззрение афинян в гораздо большей степени, чем мало кому известная философия земляка Протагора — Демокрита. Не удивительно, что, как и Анаксагор, Протагор не избежал гнева консервативных горожан: он был обвинен в безбожии, а его книги собраны отовсюду и сожжены.

Не менее важным для воспитания нового мышления было утверждение Протагора и других софистов, что государство и законы не созданы волей богов, а явились результатом соглашений между людьми. Отсюда — различение естественного права («фйзис») и права договорного («номос»), считавшегося до тех пор божественным установлением. Исходя из этого можно было, подобно софисту Алкидаму, опираясь на естественное право, заключить, что природа никого не сотворила рабом и люди равны, а рабовладение несправедливо. Можно было, как Ликофрон, бороться во имя того же права против аристократических привилегий. Но можно было и вслед за Калликлом обосновать с помощью естественного права право сильнейшего на власть и господство над более слабыми. Отголоски этих споров, в том числе высказываний в защиту рабов, слышались афинянам и в трагедиях Еврипида. А поставив под сомнение божественное происхождение государства и законов, некоторые софисты не побоялись пойти дальше и объяснить исторически происхождение даже религиозных верований (Продик Кеосский).

Однако главным, чему учили все софисты, оставалось ораторское искусство. Фрасимах из Халкедона, Гиппий из Элиды, особенно же Горгий из Леонтин, восхищали своих слушателей неподражаемым красноречием; Фрасимах и Горгий оставили даже пособия по риторике. Родной город Горгия, откуда он в 427 г.

 
104

 

до н. э. прибыл в Афины, как и другие города Сицилии, славился своими ораторами. Умение выстроить речь, сделать ее ясной и изящной, уснастить ее антитезами, аллитерациями, смелыми и поэтичными метафорами, придать ей звучность и музыкальность — этим умением Горгий щедро, хотя, как и все софисты, небескорыстно делился со слушателями. Темы для образцовых речей могли быть любыми, даже, на первый взгляд, неожиданными и парадоксальными: например, выступление в защиту Елены Спартанской, считавшейся виновницей Троянской войны.

Приезжие софисты довольно скоро обзавелись преданными учениками, которые продолжили их дело в Афинах. Так, Антифонт, автор трактата «О правде», в котором призывал различать справедливость, основанную на требованиях природы, естества, и справедливость, сложившуюся как результат договоренностей людей между собой, был первым софистом-афинянином. Он же, великолепный оратор, начал первым публиковать свои речи, хотя впоследствии традиция приписала ему еще много других. Были и иные мастера красноречия, однако подлинная эпоха великих ораторов настала в Греции только в IV в. до н. э.

г Интересы софистов не ограничивались все же диалектикой, риторикой и политикой. Горгий был известен также как создатель трактата «О небытии, или О природе», где отстаивал идею непознаваемости мира. Наиболее разносторонний софист — Гиппий из Элиды: писал он и о математике, и об астрономии, и о музыке, и о мифологии. Протагор был прославленным грамматиком, филологом, ведь он первым выделил грамматические категории. Продика Кеосского справедливо называют отцом синонимики — науки о словах, звучащих по-разному, но сходных по значению. Беря пары слов: «хотеть» и «желать» или «создавать» и «творить», он пытался выяснить все оттенки значений, свойственные тому или иному слову.

Софисты не только обогатили мышление древних новыми суждениями, опровергавшими зачастую традиционные взгляды. Они дали и новые методы познания, анализа, критики. Они же положили начало и более высокому типу школы. Правда, учиться в этой школе могли далеко не все, ибо не все способны были столько платить за науку. Поэтому софисты обращались прежде всего к юношам из богатых семей — возникала новая элита, и состоятельная, и образованная.

Учения софистов зачастую истолковывались примитивно, в духе абсолютного релятивизма и нигилизма в познании и в морали. Этому изо всех сил воспротивился сын афинского каменщика Сократ. Консервативный афинянин, с подозрением относившийся ко всем этим новым «учителям мудрости», не видел больших различий между Сократом и софистами, кроме того, что первый не брал денег со слушателей и расхаживал босой, в заплатанном плаще, в отличие от софистов, весьма заботившихся о своем внешнем виде. Главным же различием было то, что Сократ верил в существование объективной истины и в возможность ее отыска-

 
105

 

ния. Он учил, что есть обязательные для всех, неписаные моральные законы, но овладеть нравственностью удается лишь немногим, которые смогли этому научиться и следовать полученным знаниям в повседневной жизни.

Добродетель, «аретэ», — высшее и абсолютное благо, составляющее цель человеческой жизни, ибо только она дает счастье. Люди же часто заблуждаются и поступают безнравственно, потому что просто не знают, что добро, а что зло. Добродетель неотделима от знания, как неотделима и от счастья. Добродетели можно и должно научиться. Однако Сократ не обещал своим ученикам, что раскроет им истину, ведь он сам говорил о себе: «Я знаю, что ничего не знаю». Он лишь предлагал вместе, в дружеской беседе, отыскивать эту истину. Метод обучения — диалектический: путем наводящих вопросов и ответов соображения собеседника последовательно доводятся до абсурда и таким образом выясняется истина, отделяемая от иных, ложных суждений. Сократ исходил из того, что каждый человек уже содержит в себе знание истины, он не осознает ее, пока предложенные ему вопросы не приведут его к противоречию с самим собой, а следовательно, к признанию собственного невежества; сомнение же в истинности прежних суждений ведет к самопознанию. Философ любил сравнивать себя с повивальной бабкой, ибо и он помогал родиться истине. Для того чтобы научить морали, особенно важно было определить, уточнить общие понятия: выяснить, какие поступки людей можно назвать добродетельными, установить, что есть общего в тех или иных поступках, и дать, наконец, определение соответствующего нравственного понятия: мужества, справедливости, благочестия...

Если гуманистическая, человековедческая направленность интересов Сократа сближала его с софистами, то, как уже сказано, вера в существование объективной истины заметно отличала его от них. В еще большей мере, чем софисты, он собирал вокруг себя на улицах, в гимнасионах и на пирах, устраивавшихся в частных домах, большие группы молодежи, жадно внимавшие босому, некрасивому мудрецу. Но ирония, с какой он ставил в тупик собеседников и обличал человеческую глупость, предрассудки, «ложные мнения», кое-кого раздражала, и в Афинах у него было также немало врагов. Консервативные афинские обыватели с недоверием и опаской взирали на деятельность критически и рационалистически настроенного философа-моралиста. Ему ставили в вину и скептическое отношение к демократическому строю Афин и к должностным лицам, избранным простыми ремесленниками и моряками из числа себе подобных, да еще и по жребию. Искусство управлять государством он называл «царским искусством», доступным лишь немногим сведущим и достойным людям. Такие ученики Сократа, как Ксенофонт, восхвалявший политический строй Спарты и персидскую монархию, или Платон, создавший в своем воображении идеальную аристократическую республику, свидетельствуют также о том, что их учитель симпатизировал скорее оли-

 
106

 

гархическому устройству государства. Итак, недовольные, подозрительно относившиеся к Сократу сограждане имели достаточно поводов, чтобы привлечь его к суду за безбожие и развращение молодежи, а затем, как известно, обречь великого философа на смерть.

ИСТОРИОГРАФИЯ И ПУБЛИЦИСТИКА

Эволюцию греческой мысли в V в. до н. э. нетрудно проследить, сравнив двух знаменитых историков: ионийца Геродота из Галикарнаса и родившегося на 25 лет позже афинянина Фукидида. Геродот много лет путешествовал, посетил Персию, Египет, Киренаику, берега Черного моря, забирался и к скифам. Поначалу он был, по существу, продолжателем дела Гекатея из Милета: собирал этнографические и исторические материалы, легенды, знакомил греческий мир с обычаями и традициями других народов. С необычайным искусством рассказывает он занимательные истории о диковинных птицах ибисе и фениксе или о восточных владыках, павших жертвой своей самонадеянности и спеси, или же о всяких чужеземных чудесах. Возвратившись из своих странствий в Афины, он собрал воедино все эти разрозненные сведения, выстроив их вокруг главной сквозной идеи своего повествования: вечного спора Европы и Азии, последней вспышкой которого стали греко-персидские войны.

Впервые взявшись за связное, в определенной системе, изложение исторических фактов, Геродот заслуженно получил от потомков почетное прозвище «отец истории». Уйдя далеко вперед от трудов Гекатея, он в то же время не был, разумеется, еще историком в нашем понимании. Мышление его вполне традиционно: в истории он видит осуществление божественной справедливости, награждающей добро и карающей зло. Как и в трагедиях Софокла, в «Истории» Геродота человек несет неотвратимое наказание за то, что переступил границы, установленные богами для человеческого миропорядка. Рассказы о лидийском царе Крезе или о Солоне, или о персидском повелителе Ксерксе призваны только иллюстрировать эту мысль. История выступает как цепь преступлений и наказаний. Геродот не сомневается ни во вмешательстве богов в жизнь людей, ни в божественном происхождении всех человеческих установлении. Верит и в предсказания оракулов, и в вещие сны, с помощью которых божество раскрывает смертному его будущее и предостерегает его. И хотя автор «Истории» нередко ставит под сомнение достоверность тех или иных сведений, собранных им за долгие годы путешествий, подлинной критики источников здесь, конечно же, нет. Миф переплетается с реальностью.

Совершенно иное отношение к действительности, к предмету истории мы находим у Фукидида, описавшего Пелопоннесскую войну. Времена, окутанные мифами и легендами, его не интересуют, ибо он не может сказать о них ничего определенного. Его

 
107

 

привлекают события, современником которых он был. Их причины, смысл, значение он и пытается установить. В объяснении хода истории ему не нужно прибегать к идее вмешательства богов в жизнь людей. Подобно тому как Демокрит выводит божество за пределы природы» Фукидид выводит его за пределы истории. К тем, кто верит в предсказания или вещие сны, он относится с холодным презрением. Затмение солнца или землетрясение не имеют для него ничего сверхъестественного: он склонен давать им рациональные объяснения, так же, как Анаксагор и софисты. В каждом его суждении видна его принадлежность к новому поколению, мыслящему критически и рационалистически. Историю направляют не боги, а люди, действующие в соответствии со своей «природой», т. е. со своими интересами. «Природа» людей оказывается всегда сильнее законов и договоров. Знания человеческой натуры и ее проявлений для Фукидида достаточно, чтобы постигнуть движение современного ему общества. Он порывает с рационалистическими интерпретациями древних мифов, столь частыми у Гекатея и Геродота, и вообще отбрасывает всю мифологию. Лишь Троянскую войну он считает историческим фактом.

Хотя Фукидид имел вполне определенные политические симпатии и антипатии и не скрывает их в своей «Истории», хотя он, выходец из аристократии, выражает ее воззрения, в своем интересе к самому столкновению человеческих страстей, устремлений, выгод он способен быть объективным. Высокий интеллектуализм его сочинения сближает Фукидида с Сократом. Глубокое понимание факторов человеческого поведения, воспроизведение политического противоборства в форме столкновения пространных речей, спорящих, опровергающих одна другую, сближают его с софистами, прежде всего с его современником Антифонтом, чьи тетралогии — сборники риторических упражнений — также представляют собой столкновение речей, которыми обмениваются вымышленные истец и ответчик. Наконец, стремление объяснять исторические явления «изнутри», естественными причинами, не прибегая к идее вмешательства богов, указывает на некоторую связь «Истории» Фукидида с учениями Анаксагора и Демокрита и даже с тогдашней медициной, освобождавшейся от наследия религиозных представлений.

Бурные политические события в греческом мире и в самих Афинах V в. до н. э. нашли отражение в политической литературе, в публицистике. Беспощадная жестокость, с какой Афины обращались со своими союзниками, заставила ионийца Стесимброта, происходившего с униженного афинянами Тасоса, сочинить и распространить памфлет «О Фемистокле, Фукидиде и Перикле», где предводители афинской радикальной демократии были подвергнуты острой критике. Столь же неприязненно писал о Фемистокле и Перикле в своих «Эпидемиях» другой иониец. Ион Хиосский. Своего рода памфлетами, зеркалом общественных проблем и тенденций в самих Афинах, являются комедии Аристофана. Около 430 г. до н. э. получила распространение и антидемократическая

 
108

 

«брошюра» «Об устройстве Афин», написанная неким сторонником олигархического правления, воспитанником софистов. Также и «Лакедемонская политейя» Крития, одного из учеников Сократа, направлена против демократии, разъясняя и восхваляя принципы государственного и общественного устройства Спарты.

МЕДИЦИНА И ТОЧНЫЕ НАУКИ

«Гиппократов корпус», свод сочинений врачей, принадлежавших к школе Гиппократа (вторая половина V — начало IV в. до н.э.), дает представление о медицинских знаниях и практике того времени. Медицина жрецов сменялась медициной врачей, основанной на точных наблюдениях. В приписываемом Гиппократу трактате «О священной болезни» оспаривается традиционное мнение, будто эпилепсию вызывают злые демоны, а сама эпилепсия рассматривается как болезнь мозга. Другое сочинение, «О воздухе, водах и местах», устанавливает связь между состоянием здоровья, в том числе психического, отдельных людей и народов и влиянием климатических условий. Врачи школы Гиппократа были также философами. Методы их, основанные на опыте, наблюдениях, стремлении к быстрой и правильной диагностике, применении таких профилактических мер, как диеты и гигиена, были, несомненно, плодами того же интеллектуального, культурного течения, которое породило и философию Демокрита, и «Историю» Фукидида. Гиппократ,, прозванный «отцом медицины», приобрел известность во всем греческом мире и даже на Востоке. Его врачебная практика охватывала не только родной Кос, где при храме Асклепия и далее существовала знаменитая школа медицины, но и Фессалию, и Афины.

Наряду с другими заслуживают упоминания натурфилософ и врач Диоген из Аполлонии, которого сам Аристофан удостоил... насмешек в комедии «Облака». Диоген из Аполлонии различал уже «добрую кровь» из артерий и «злую кровь» из вен, хорошо разбирался он и в системе кровообращения. Назовем также Алк- меона из Кротона, который, подобно Гиппократу, видел источник недугов в нарушении гармонии между четырьмя соками или «гумбрами»: кровью, слизью, желчью и черной желчью. Отсюда: сангвиник отличается избытком крови в организме, у флегматика слишком много слизи, холерик страдает чрезмерным количеством желчи, а меланхолик — черной желчи. Если не объяснение, то хотя бы само выделение этих четырех типов человеческих темпераментов было унаследовано позднейшей наукой и дошло до наших дней, как и бессмертное правило Гиппократа для врачей: не навреди.

О медицинских знаниях мы можем до некоторой степени судить благодаря «Гиппократову корпусу», содержащему 53 медицинских трактата. О точных же науках известно очень мало. Однако многочисленные имена математиков и астрономов того времени, сохранившиеся в античных сочинениях, говорят о том, что и эти науки развивались успешно. Достаточно вспомнить

 
109

 

математика и астронома Метона из Афин, которого тот же Аристофан увековечил, изобразив в карикатурном виде в комедии «Птицы». Между тем Меток сконструировал солнечные часы и провел реформу календаря.

АТТИЧЕСКАЯ ТРАГЕДИЯ

Подобно тому как эпоха архаики в Греции выразила себя в лирике, V век (до н. э.), когда центром литературного, поэтического творчества стали Афины, заговорил языком аттической трагедии и комедии. Трагедия (буквально — «песня козлов») возникла из хоровой песни, из дифирамба, распевавшегося «сатирами», одетыми в козлиные шкуры и изображавшими постоянных веселых спутников бога вина Диониса. Такие «хоры козлов», или сатиров, существовали уже в VII в. до н. э. во всей Греции. Решающим же в рождении аттической трагедии стало учреждение афинским тираном Писистратом общегосударственного праздника Великих Дионисий, благодаря которым народный культ Диониса опирался теперь на официальную поддержку властей. Когда поэт Феспид добавил к хору актера, «отвечающего», ведущего с хором диалог, трагедия превратилась в драматическое действо. Поначалу участники представления разыгрывали сцены из мифов только о самом Дионисе, позднее очередь дошла и до других мифов. Оставалось лишь Эсхилу в первой половине V в. до н. э. вывести перед зрителями также второго актера, а Софоклу — третьего, и древний «хор козлов» окончательно преобразился в драму.

Но происхождение греческой трагедии от хоровой песни сказалось в том, что и в дальнейшем хор играл в драме не меньшую роль, чем актеры. Это сближает греческую трагедию с нынешней оперой или ораторией. Темы и сюжеты трагедий также не были произвольно выбранными, но заимствованными из мифологии. <Персы» Эсхила или «Завоевание Милета» Фриниха — редчайшие исключения, подтверждающие правило.

Как и эпическая поэзия Гомера, греческая трагедия исполняла не только эстетические функции, но и дидактические, воспитывающие. Великие трагедиографы V в. до н. э. стремились не только заинтересовать зрителя, но и устрашить, потрясти, наставить, показать на примере судеб хорошо всем известных героев мифов действие божественных законов, управляющих жизнью людей.

От современного аттический театр отличался, однако, не только тем, что показывалось, но и тем, как он был устроен. Представления длились лишь три,, дня, во время праздника в честь Диониса. Давали подряд три трагедии, а затем «сатирову драму» — еще один инсценированный эпизод из мифологии, но уже в облегченном, веселом, забавном освещении, что позволяло зрителям снять напряжение от трагедий. Каждый из трех драматических поэтов, соревновавшихся друг с другом в эти дни, выносил на суд зрителей всю тетралогию, т. е. полный цикл из трех трагедий и одной «сатировой драмы». Представление шло под открытым небом, на круг-

 
110

 

лой площадке — орхестре. Скамьи для зрителей были вырублены прямо в каменистом склоне Акрополя; именно этот простейший зрительный зал назывался театроном. В таком огромном открытом театре нельзя было рассмотреть ни мимики актеров, ни детали костюмов, поэтому участники представления выходили на сцену в длинных, торжественных одеяниях и в больших традиционных масках, которые должны были обозначать или сценический тип персонажа (царь, старик, женщина — женские роли также играли мужчины), или душевное состояние (радость, горе, надменное величие, отчаяние). Приходилось увеличивать и фигуру актера, надевать особую высокую обувь — котурны. Стоя на котурнах, трагический актер произносил возвышенные монологи, написанные языком, далеким от повседневного. Все это отвлекало зрителя от рутины обыденной жизни, наполняло душу торжественностью, ощущением большого праздника. Именно театр был главным событием для афинян в дни Великих Дионисий, справлявшихся в конце марта — начале апреля.

Аттическая трагедия обязана своей неувядающей славой трем великим поэтам V в. до н. э.: Эсхилу, Софоклу и Вврипиду. Первый из них, хотя и принадлежал по рождению к аристократии, тесно связан всем своим творчеством с идеей нарождавшейся афинской демократии. Это видно не только в «Персах», где терпят поражение от афинян восточный деспотизм и произвол персидского царя Ксеркса, но и в наиболее совершенном, быть может, сочинении Эсхила, в «Орестее»: установленный Афиной суд, ареопаг, выносит приговор Оресту и тем самым старому родовому праву, праву кровной мести. Так, рождение новых общественных форм совпадало и находило выражение в рождении новых форм эстетических, художественных. В трагедии «Прикованный Прометей» люди, овладевшие огнем и другими плодами тогдашней цивилизации, бросают устами измученного титана Прометея вызов всемогуществу Зевса, представленного здесь жестоким, внушающим ненависть тираном. Симпатии автора, сочувствие зрителей оказывались на стороне героя-человеколюбца и богоборца.

Разумеется, Эсхил, как это было свойственно людям его поколения, мыслил еще всецело в понятиях религиозно-этических. Как и в элегиях Солона, границы правды, справедливости, блага очерчены в большинстве его трагедий божеством, вознаграждающим за добро и карающим за зло. за нарушение им же установленных пределов в поведении смертных. Неотвратимый закон справедливого возмездия проявляется в судьбах почти всех героев Эсхила.

Если у Эсхила воля богов, как правило, справедлива, то у Софокла она прежде всего всесильна, этический же смысл ее скрыт от смертных. Конфликт его трагедий — в драматическом противоборстве человека и неотвратимого рока. Установленные богами неписаные законы требуют похоронить мертвое тело, чтобы душа нашла вечное успокоение в подземном царстве Аида, но дерзкий человек, ссылаясь на введенные им же государственные

 
111

 

законы, пытается этому воспрепятствовать, и тогда все возможные несчастья одно за другим обрушиваются на него (конфликт Антигоны и царя Креонта в «Антигоне»). Пытаясь бороться с непознаваемым, предотвратить исполнение божественных прорицаний, личность сама обрекает себя на неизбежное возмездие рока («Царь Эдип»). Но так как воля богов всесильна, то и люди, осмелившиеся противостоять ей, ярки и необычны: таковы Креонт и Эдип. Величественны и могучи духом и те, кто так или иначе борется за свое право следовать неписаным божественным установлениям: галерею сильных, непреклонных и стойких героинь аттической трагедии открывают Антигона и Электра у Софокла. Это возрастающее внимание к отдельной личности, самостоятельно делающей свой жизненный выбор, отражало, несомненно, все большее значение индивидуального начала в общественном строе и культуре классических Афин. О тесной связи творчества Софокла с кругом идей и умственных интересов, господствовавших тогда в его родном городе, говорит также хотя бы то, что многие диалоги его героев выстроены по всем правилам софистического искусства спора (вспомним, например, диалог Антигоны с Креонтом). Яркие, насыщенные драматизмом трагедии Софокла не раз приносили ему награды в театральных состязаниях того времени.

Новое поколение культурных деятелей Афин заявило о себе на драматической сцене в творчестве Еврипида, хотя он и Софокл жили в одно и то же время и, насколько мы знаем, даже умерли в одном и том же 406 г. до н. э. В отличие от традиционно мыслящего, разделяющего старые религиозные верования и предрассудки Софокла Еврипид полон скепсиса, доходя до прямого богоборчества. Боги у младшего из трех великих трагедиографов жестоки и пристрастны, но не они» а безудержные порывы человеческой души определяют судьбы людей, бросая их из одной бездны страданий в другую. Для Софокла воля и авторитет Аполлона непререкаемы, абсолютны — Еврипид атакует культ грозного бога-прорицателя, называя самого Аполлона мстительным и злопамятным, как обычный смертный. Столь различное отношение к религии Аполлона имело и социальные корни. Консервативному, близкому к аристократии Софоклу памятен былой авторитет и самого бога — покровителя знатной молодежи, и его дельфийского святилища, некогда управлявшего многими сторонами жизни греков. Для демократических кругов Афин, к которым принадлежал Еврипид, страстный приверженец демократических Афин в их многолетнем противоборстве с аристократической Спартой, храм Аполлона в Дельфах воплощал в себе двусмысленную позицию его жрецов во время нападения персов на Элладу.

Не верит драматург и в божественное происхождение законов и иных норм, регулирующих социальные отношения, поведение человека. Любовь, порождение самой человеческой природы, заставляет Медею, а в другой трагедии Федру отринуть семейные узы, господствующие обычаи, традиции. Естественное право вступает в конфликт с правом, установленным людьми. Поэт обличает

 
112

 

предрассудки, обрекавшие афинских женщин на положение, близкое к рабскому, а рабов на нечеловеческое к ним отношение и презрение хозяев. Звучит в трагедии «Троянки» и протест против наступательной войны, приносящей страдания и победителям, и побежденным; в разгар Пелопоннесской войны такая позиция Еврипида требовала от него мужества, верности своим убеждениям. Здесь вновь и вновь создатели греческого театра осознавали себя воспитателями современного им общества.

Если в центре внимания Эсхила — не отдельный герой, а само действие, сам конфликт драмы, а потому главная роль отведена не актерам, но хору, то уже Софокл решительно порвал с этой традицией. Хоровые песни, лирика отступили на второй план, значение актерских рецитации, монологов, диалогов заметно усилилось. Для Аякса, Антигоны или Электры у Софокла хор служит лишь фоном. Психологический рисунок главных ролей становился все более выразительным и четким. Еврипид выступает уже как настоящий исследователь тайников человеческой души. Такую силу выражения любви, гнева, материнской страсти, как в монологах Медеи, нелегко отыскать и в драматургии более поздних времен. Герои Эсхила, да и Софокла нисколько не меняются внутренне на протяжении всего действия. Не то у Еврипида: его героям знакомы мучительные колебания, сомнения, переходы от отчаяния к решительности, от уверенности в себе к слабости и бессильной ярости. Миф не спрашивает о психологических мотивах чьей-либо деятельности, как не спрашивают о них ни трагедии Эсхила, ни «История» Геродота. Трагедии Еврипида, как и «История» Фукидида, реалистичны и ищут причины поступков человека в нем самом.

Более естественными становились и диалоги. У Эсхила герои произносят либо длинные патетические тирады, либо короткие, в один стих, реплики. В диалогах у Еврипида почти нет никакой стилизации, никакой искусственности: герои говорят так, как говорят обычные люди, только находящиеся в большом волнении или мучимые сильными страстями. От десятилетия к десятилетию аттическая трагедия развивалась в направлении ко все большей занимательности, динамичности, напряженной интриге, неожиданным поворотам сюжета. В трагедиях Еврипида зрителей ждали быстрые смены ситуаций, непредсказуемое развитие действия (конечно, в рамках некоторых канонических требований жанра), внезапные узнавания и разоблачения. В его сочинениях сюжеты часто заимствованы из мифов менее известных, интерпретированных весьма произвольно; много реалистических, бытовых подробностей и прямых политических аллюзий; язык более привычный и естественный. Трагедия богов и героев превращалась в трагедию людей. Еще древние говорили, что Софокл представил человека таким, каким он должен быть, а Еврипид — таким, каков он есть. Когда Ясон в «Медее» выступает трусливым и низким, а Электра, царская дочь, — женой бедного крестьянина, миф разрушается, священная легенда становится светским повествованием.

 
113

 

Так как трагедия родилась из хоровой лирики, из дифирамба, то музыка играла всегда важную роль в греческом театре, даже тогда, когда внимание авторов и зрителей было перенесено с хора на актеров. Трагедия складывалась из двух частей: лирико-орхестровой, целиком возложенной на хор и не связанной с действием непосредственно, и сценической, или миметической, охватывающей монологи и диалоги. Наряду с актерами в этой части проявлял себя и хор в лице своего предводителя, называемого корифеем. Лирическую партию пели, сценическая состояла из рецитации под аккомпанемент флейты. Так соединялись разговорная речь, декламация под музыку, т. е. мелодекламация, и собственно пение. Следует, однако, помнить, что пение в древности было ближе к мелодекламации, чем к сегодняшнему вокалу, а рецитации античных актеров больше напоминали пение, чем современные разговоры на сцене. Кроме того, сценической части предшествовали фрагменты, написанные лирическими стихотворными размерами, а пение сопровождалось выразительной жестикуляцией. Помимо чисто речевых и хоровых сцен в классической греческой трагедии был так называемый комнос — совместная певческая партия солиста и хора, продолжавшая традиции погребальных песен: жалобным стенаниям актера вторил рефреном хор.

Трагические поэты должны были быть и превосходными музыкантами. Особенно славились прекрасными, сладкозвучными мелодиями трагедии Фриниха. Свободой и разнообразием композиции отличаются также лирические, хоровые партии у Эсхила. Зато в трагедиях Софокла элемент музыкальный не играет значительной роли: музыка лишь сдерживала бы живое, динамичное развитие действия. Однако и Софоклу удавалось добиться в хоровых партиях редкого совершенства мелодической структуры. Еврипид в известном смысле восстановил музыку в ее правах на сцене, но не путем усиления хора, а тем, что актеры исполняют большие сольные арии; хоровые же партии были очень мало связаны с действием драмы, производя чисто музыкальный эффект. Сольные арии у Еврипида, исполненные экспрессии, требовали немалой виртуозности в исполнении, что вело к профессионализму и выделению театральной музыки в особый вид творчества.

АТТИЧЕСКАЯ КОМЕДИЯ

Как возникла трагедия, еще не совсем ясно. Но генезис комедии вообще загадочен. Первая сохранившаяся целиком комедия, «Ахарняне» Аристофана, была представлена публике только в 425, г- до н. э. От комедий более ранних до нас "дошли одни названия и небольшое число отрывков. Уже Аристотель не смог высказать никакого определенного суждения о происхождении аттической комедии. Анализ структуры сохранившихся комедий показывает, что и этот новый литературный жанр сочетал в себе прежде всего элемент хоровой и элемент драматический. Коми-

 
114

 

ческие хоровые песни зародились в сельской Аттике, ведь и само слово «комедия» значит «песня комоса» — праздничного деревенского шествия. Соединение этих песен с драматическими сценками веселого, забавного содержания и дало новый жанр — комедию.

Драматический элемент ее, комические сценки встречались и за пределами Аттики: например, в дорических областях. Есть сведения о реалистических фарсах, разыгрывавшихся в Мегаре, с устойчивыми комическими типами, напоминавшими позднейшую комедию дель арте. Здесь выступали перед зрителями прожорливый повар Месон или же притворяющийся глухим, а на самом деле все прекрасно слышащий Милл.

Самым плодовитым создателем подобных жанровых сценок можно считать сицилийца Эпихарма (конец VI — первая половина V в. до н. э.). Он также пародировал мифы и ввел целую галерею комических образов, вроде грубого, неотесанного селянина или прихлебателя, гоняющегося за хорошим обедом. Но все это были лишь зачатки комедийного жанра. Будущее принадлежало комедии аттической, соединившей, как уже говорилось, драматические сценки с задиристыми деревенскими песенками. Другим важным, решающим моментом было обращение к сюжетам из тогдашней политической жизни Афин. И сегодня поражает необычайная изобретательность афинских комедиографов, богатство фантазии, сила язвительной сатиры и постоянная острая политическая злободневность. Лирика, политика, грубый площадной юмор, непристойности, пафос — все смешивается в древнегреческой комедии, обеспечивая ей долгую жизнь в веках.

Таковы комедии Аристофана, единственного творца аттической, точнее, так называемой старой аттической, комедии, чьи произведения дошли до нашего времени не только во фрагментах, но и целиком. Его предшественниками, смело соединившими фаллические шутки и похабщину с политической сатирой, были Эвполид и Кратин, которые вместе с Аристофаном образуют такую же триаду выдающихся талантов в комедии, какую Эсхил, Софокл и Еврипид составляют в трагедии. Старая аттическая комедия строится на многих фантастических представлениях, перевертышах, пародии. В несохранившейся своей комедии «Дионисалександрос» Кратин изображает дело так, будто судьей, призванным решить спор трех богинь о том, какая из них самая красивая, был не Парис, а сам бог Дионис. Он-то и получил от Афродиты прекрасную Елену, увез ее в Трою; когда началась война, убежал, но был пойман и отдан в руки ахейцев, Елена же досталась Парису. Внимание афинян привлекали не только смелое пародирование эпического сказания, мифа, но и прямой политический намек на первое лицо в государстве, Перикла: как Дионис троянцев, так он вовлек в войну афинян. Образ Диониса становился лишь маской, под которой должен был скрываться Перикл, считавшийся виновником Пелопоннесской войны.

 
115

 

Так аттическая комедия разыгрывала в аллегориях и символах реальные политические драмы великого города.

Острие тех комедий, содержание которых нам известно, было направлено обычно против вождей радикально-демократической группировки: Перикла, позднее Клеона и Гипербола. Не удивительно, что комедиографы охотно восхваляли прошлое и в политике, и в искусстве. Не только Аристофан в «Лягушках» славил старого Эсхила, с неприязнью отзываясь о новаторе Еврипиде. И другие авторы комедий любили выводить на сцену персонажей минувших эпох, противопоставляя им ныне живущих. В «Законах» Кратина к зрителям со сцены обращался сам Солон, призывая афинян вернуться к стародавней простоте нравов. В комедии «Демы» Эвполид как бы вызывал из подземного царства мертвых Мильтиада, Аристида, того же Солона, которые затем вновь спускались в мрачный Аид.

Политическая заостренность старой аттической комедии хорошо видна на примере творчества Аристофана, близкого по своим симпатиям к консервативному аттическому крестьянству и средним слоям городского населения, демоса. В годы Пелопоннесской войны, опустошавшей поля и подрывавшей торговлю, комедиограф вел настойчивую пропаганду мира (комедии «Ахарняне», «Мир», «Лисистрата»). В «Ахарнянах», старейшей из сохранившихся комедий Аристофана, поставленной в 425 г. до н. э,, устами героя, обычного афинского гражданина Дикеополя, автор издевался над воинственностью афинских политиков и восхвалял мир. Фантазия Аристофана смела и великолепна: Дикеополь, пресыщенный тяготами войны, решает заключить со Спартой свой, отдельный мир. Бог земледелия привозит ему из Спарты «пробы» мира в разных бутылочках: здесь и пятилетний мир, и десятилетний, и тридцатилетний. Дикеополь отведывает из каждой бутылки и выбирает, наконец, мир самый «вкусный» — тридцатилетний, за восемь драхм. За прологом наступала важнейшая во всякой аттической комедии часть — агон, т. е. сцена спора двух противников. Искусно подобранными аргументами Дикеополю удается убедить в правильности своего решения, своего выбора разгневанных жителей аттической общины (дема) Ахарны, жаждущих отомстить спартанцам за разоренные виноградники. Война продолжается, а Дикеополь и его семья наслаждаются благами мирной жизни, ведут выгодную торговлю со всеми греческими государствами. И вот Дикеополь собирается на пир, а военачальник Ламах — в зимний поход. Первый возвращается веселый, захмелевший, разнеженный, второй — израненный и побитый. Фантазия переплетается с реальностью, злободневность показанного на сцене не вызывает сомнений у зрителей, и теперь они сами должны поразмышлять над своим выбором.

Тему антивоенную продолжают, как уже говорилось, комедии «Мир», где только соединенными усилиями людям удается вывести из заточения столь желанную им богиню Эйрене (Мир), и «Лисистрата»: здесь дело мира берут в свои руки женщины во гла-

 
116

 

ве с Лисистратой, решившие не подпускать к себе мужчин, пока те не положат конец ужасной войне.

Но самой знаменитой оказалась комедия «Всадники», сатирическое острие которой направлено против афинского демагога, политического лидера радикальной демократии, владельца кожевенной мастерской Клеона. Почти совсем оглохший, одряхлевший, поглупевший старец, которого посулами и уговорами пытаются склонить на свою сторону спорящие Кожевенник и Колбасник, носит здесь имя Демос и олицетворяет афинский народ, лишившийся традиционной доблести и ставший жертвой корыстолюбивых демагогов. В конце концов Колбасник хитростью и подкупом привлекает на свою сторону старика Демоса, Кожевенник (Клеон) посрамлен и изгнан, а сам Демос, искупавшись в волшебной воде, вдруг предстает молодым, полным героических сил и получает вдобавок тридцать лет мира. Побеждает трезвая, рассудительная, умеренная политика, обещающая людям спокойную и обеспеченную жизнь. При этом Аристофан не ставит под сомнение сами основы демократического устройства Афин, но лишь обличает дурных вождей народа, которые вовлекают доверчивых людей в пучину войны, а сами наживаются на их бедствиях. Аристофан был понят правильно: его комедия «Всадники» получила у афинских зрителей самую большую награду.

Еще более заметны консерватизм комедиографа, его подозрительное отношение ко всяким «новшествам», способным пошатнуть традиционную полисную мораль, в комедиях «Лягушки» и «Облака». К таким «новаторам» автор непримирим, будь то поэт Еврипид или философ Сократ, представленный нелепым и аморальным, способным научить молодежь лишь криводушию да непочтительности к старшим. Сын главного героя, Стрепсиада, послушав рассуждения Сократа, принимается избивать отца, оправдывая свои действия софистическими обоснованиями вседозволенности. А отцу не остается ничего иного, как в бешенстве поджечь дом вредоносного философа.

Однако не только сын Стрепсиада, но и все афинское общество прошло в V в. до н. э. школу софистов, Сократа, новых поэтов. Щедрая комическая фантазия, необузданная веселость, шумный, полнокровный смех отступали, сменяясь иронией, язвительной усмешкой, увлечением живой, психологически тонкой интригой, а не дерзкими политическими выпадами, побоями и откровенными непристойностями. Вместо легко угадываемых политических персонажей пришли на сцену столь же хорошо знакомые зрителям бытовые типы: подвыпившие гуляки, прихлебатели, гетеры, иноземцы, повара, флейтисты, врачи и т. д. Новые жанровые свойства комедии заметно изменили и ее форму: значительно меньшей стала роль хора, исчез агон, хоровые партии уступили место простым вокально-танцевальным вставкам. Так родилась средняя, а затем и новая аттическая комедия.

 
117

 

АРХИТЕКТУРА

Когда войны с персами закончились победой греков, а Афины, возвысившись над своими союзниками, получили возможность распоряжаться огромными финансовыми средствами, когда, наконец, началась разработка залежей мрамора в Пентеликоне в Аттике» архитектура вступила здесь в пору наивысшего расцвета. Хотя главным центром художественной творческой деятельности были, особенно во второй половине столетия, Афины, другие области Эллады также украсились новыми великолепными постройками. Вспомним хотя бы храм Зевса в Олимпии в северозападной части Пелопоннеса, выдающееся творение архитектора Либона из Элиды, характерный образец так называемого «сурового» стиля, царившего в дорических землях в первой половине V в. до н. э. Немало памятников его можно встретить в Сицилии и Южной Италии: святилище Зевса в Агригенте, шестиколонный храм Посейдона в Песте в Лукании и др.

Но наибольшего размаха достигло монументальное строительство в Афинах при Перикле: за неполных два десятилетия были воздвигнуты Парфенон, Пропилеи, небольшой храм Афины-Победительницы; позднее также Эрехтейон. Бросается в глаза стремление сочетать элементы ионийской и дорической архитектуры. Подлинной гармонии удалось достичь строителям Парфенона Иктину и Калликрату. Колонны храма имеют такую же высоту, что и колонны храма Зевса в Олимпии, но на смену тяжелым пропорциям «сурового» стиля Пришли стройность, изящество. Влияние ионийских традиций сказалось в появлении фриза с внешней стороны западной части сооружения. К соединению обоих стилей стремился и архитектор Мнесиклет, создатель величественных ворот, ведущих на Акрополь, — Пропилеев (438—432 гг. н. э.): ионийские колонны соседствуют здесь с дорическими. Напротив, в архитектуре красивого миниатюрного храма Афины-Победительницы преобладают ионийские черты, хотя построил его тот же Калликрат, что вместе с Иктином прославил город дорическим монументальным Парфеноном. Также в духе ионийских традиций сооружен был во время Пелопоннесской войны Эрехтейон, расположенный весьма живописно, на разных уровнях, со знаменитыми кариатидами с южной стороны здания.

Все эти замечательные творения афинских зодчих сосредоточены на Акрополе. В этом нет ничего удивительного: господствуя над городом, он был в правление тиранов ненавистным центром узурпаторской единоличной власти, в V же веке до н. э. стал дорогим для граждан символом их демократического, свободного государства. А улицы города оставались узкими и кривыми, дома — низкими, приземистыми, скромными. Лишь новый, только что отстроенный порт Пирей свидетельствовал о том бурном развитии всех сторон жизни, которое переживали тогда Афины. О том же говорила и еще одна постройка светского

 
118

 

характера: воздвигнутый при Перикле Одеон, где проходили музыкальные состязания. Об украшении и благоустройстве родного города заботился, впрочем, и предшественник Перикла, аристократ Кимон. На рыночной площади, агоре, он посадил столь любимые греками тенистые платаны, а в предместье Афин, в роще, посвященной герою Академу, заложил гимнастические площадки, воздвиг колоннады, дававшие тень в часы нестерпимого южного зноя. Самая же красивая колоннада стояла на агоре — это была хорошо известная историкам искусств и философии Стоя Пойкиле, «расписной» портик, украшенный живописью Полигнота и других мастеров. Росписи прославляли великие деяния афинян, начиная с легендарной войны против амазонок и до исторической битвы под Марафоном. Наконец, еще одним памятником классической эпохи были знаменитые Длинные стены, связывавшие Афины с портом Пирей.

СКУЛЬПТУРА

Еще до греко-персидских войн в скульптуре стали заметны новые художественные тенденции, обнаружившие себя хотя бы в статуе коры, подаренной божеству неким Эвтидиком. Она явно отличается своими строгими очертаниями и пропорциями от старших «сестер» с их локонами и «архаической улыбкой». Новый стиль, названный «суровым», заявил о себе в статуях тираноборцев Гармодия и Аристогитона, поставленных скульпторами Критием и Несиотом в 476 г. до н. э. на афинской агоре вместо группы других, более старых статуй, уничтоженных во время персидского завоевания. Полные серьезности и достоинства, величественные в своей целостности, обе фигуры должны были производить на современников совсем иное впечатление, чем скульптура эпохи архаики с ее тщательно разработанными деталями, но без гармонии, целостной композиции, силы. Этот новый, «суровый» стиль, создатели которого известны нам только по именам: Калон, Главкиад из Эгины, Агелад из Аргоса, Пифагор из Регия и др., представлен памятниками из разных областей греческого мира. Лучший образец этого стиля — мраморная скульптура, украшающая фронтоны храма Зевса в Олимпии (70-е годы V в. до н. э.). На восточном фронтоне мы видим группу, центральные фигуры которой — Зевс и стоящие возле него в ожидании герои мифа Пелопс и Эномай, На западном фронтоне изображены слившиеся в схватке лапифы и кентавры; над ними возвышается спокойно-величавая фигура Аполлона. Такова эта суровая, сдержанная скульптура нарождавшейся классической эпохи.

Полноты классического, совершенства греческая пластика достигла во фризах Парфенона, созданных несколькими художниками под руководством великого Фидия, друга Перикла, в 50—40-х годах V в. до н. э. На фризе с северной стороны здания представлена праздничная панафинейская про-

 
119

 

цессия: всадники одновременно величавы и динамичны; исполнены гармонии фигуры юношей, несущих на плечах ритуальные сосуды — гидрии. Идеал человеческой личности воплощен Фидием в больших культовых статуях Афины Парфенос и Зевса Олимпийского. Фигура богини, высотой 12 м, выполнена из слоновой кости и золота и стоит внутри храма Парфенон. Она свидетельствует о том, что знаменитому мастеру удалось преодолеть жесткость, суровость раннеклассического стиля, сохранив его дух серьезности и достоинства. Мягкий, глубоко человечный взгляд всесильного бога Зевса заставлял всякого, кто пришел в его святилище в Олимпии, позабыть на время о гнетущих душу заботах, вселял надежду.

О трудах и днях Фидия есть немало сведений, а вот о жизни двух его современников, Мирона и Поликлета, мы не знаем почти ничего. В творчестве каждого из них общие принципы классического искусства реализованы по-разному. Мирон был немного старше Фидия и происходил из деревеньки Элевтеры на границе Аттики и Беотии. Поистине бессмертную славу принес ему его «Дискобол». Стоит бросить взгляд на эту всемирно известную статую и сравнить ее с архаическими «Аполлонами», чтобы понять, как далеко и быстро ушло вперед греческое искусство за эти сто лет. Сам замысел мастера — представить атлетическую фигуру в движении, с торсом, наклоненным вперед, во всем напряжении физических сил — был удивительно смелым для того времени. Нечего и говорить, что добиться такого совершенства в передаче динамики' человеческого тела, усилий каждой мышцы мог только очень наблюдательный художник и глубокий знаток анатомии.

Третьим великим классиком греческой скульптуры был Поликлет из Аргоса, работавший некоторое время в Афинах. Издавна искало искусство древней Эллады знания совершеннейших пропорций человеческого тела. Определить и пластически передать эти пропорции выпало на долю Поликлету. Установленный им канон более ста лет господствовал в греческом искусстве, пока ему на смену не пришел новый, открытый скульптором Лисиппом. Согласно канону Поликлета, длина ступни должна была составлять 1/6 длины тела, высота головы— 1/8. Эти и другие соотношения строго соблюдены в фигуре «Дорифора», воплотившего в себе тогдашний идеал мужской красоты. Новая гармония классического периода строится на контрасте: благодаря напряжению правой ноги и левой руки и сознательному снятию нагрузки с левой ноги и правой руки фигура гармонична, исполнена спокойствия, величия, свободы. И Фидий на парфенонских фризах, и Мирон в «Дискоболе», и Поликлет в «Дорифоре» изображают людей идеальных, таких, какими они должны быть.

Понятно, что подобная жесткая ориентация на идеал, на гармонию и равновесие не могла господствовать в искусстве безраздельно. Уже в мраморной скульптурной группе, называемой «Три Мойры» и украшающей восточный фронтон Парфенона

 
120

 

(предположительно 432 г. до н. э.), угадываются будущие тенденции, стремление к большей мягкости и плавности форм. Это направление развития классического стиля представлено ив изображениях богини Никэ Аптерос на балюстраде храма Афины-Победительницы на Акрополе. Фигуры стройны и динамичны и вместе с тем мягки, женственны, необычайно обаятельны.

Но в те же самые годы заявили о себе и тенденции противоположные — сознательная архаизация, возвращение к доклассическим формам. Подобные стремления хорошо видны, например, в творчестве ученика Фидия, Алкамена (хотя бы в его «Гермесе Пропилейском»). Но, как греческая трагедия у Еврипида во время Пелопоннесской войны начала утрачивать многие характерные черты классического искусства, так и в скульптуре уже на исходе, V в. до н. э. появилось немало стилистических признаков, свойственных, скорее, искусству следующего столетия.

ЖИВОПИСЬ

О живописи того времени мы знаем гораздо меньше, чем о скульптуре или об архитектуре. Судить о ней можно только по вазовым росписям. Как и прежде, художники не ограничивались темами, взятыми из мифологии, но часто обращались также к сюжетам из жизни обыденной, бытовой, а иногда вдохновлялись и большими историческими событиями. Мы уже говорили о творчестве первого известного греческого живописца в Афинах, Полигнота с острова Тасос, который вместе со своими учениками расписал сооруженный при Кимоне портик Стоя Пойкиле сценами героических сражений афинян с их легендарными и историческими противниками. Картины Полигнота и его учеников написаны или в технике фрески, или же на деревянных досках, покрытых белым гипсовым раствором. Достоинство живописи Полигнота состояло в великолепном мастерстве рисунка, из красок же он использовал лишь четыре: белую, черную, красную и желтую.

Превзошел его выдающийся художник следующего поколения. Аполлодор, прозванный «мастером теней». Изобретение новой техники приготовления краски с применением яичного желтка, техники, близкой к нашей темпере, позволило ему ввести светотени, полутона, перспективу. Примеру Аполлодора последовали в годы Пелопоннесской войны еще трое мастеров, ни один из которых не был афинянином по рождению: Зевксис из Гераклеи, Паррасий Эфесский и Тимант с острова Кифн. Они лишь в небольшой мере обращались к мифологии, предпочитая натюрморты, жанровые сценки, эротику — то, что было потом характерно для искусства эпохи эллинизма. Все они знали ремесло живописца в совершенстве: анекдот о Зевксисе, изобразившем виноград так, что птица прилетела его клевать, был очень популярен у античных авторов.

К счастью, наши знания о греческой живописи V в.

 
121

 

до н. э. не сводятся к тем сведениям, которые можно найти в литературных источниках. Сохранились многочисленные вазы, расписанные в технике краснофигурной живописи, утвердившейся в Греции примерно в 530 г. до н. э. Первые полвека господствовал и здесь «суровый» стиль, сменившийся затем стилем «свободным». Вазовые росписи были тесно связаны в своем развитии с живописью монументальной, заимствуя у нее темы и технические достижения. Мы знаем, что Полигнот, создавая свои картины и фрески, часто располагал сцены и фигуры в несколько ярусов, отделенных один от другого волнистой линией. И вот, в росписях одного кратера, находящегося сегодня в Лувре (около 460 г. до н. э.), в сцене, где Аполлон и Артемида пускают смертоносные стрелы в детей дерзкой Ниобы, фигуры также расположены на разных уровнях, как бы одна над другой. То же самое мы видим и на фрагменте росписей кратера из Болоньи, где изображен герой Тесей на морском дне. Не вызывает также сомнений, что полная трагизма и внутреннего напряжения сцена гибели от руки Ахилла прекрасной амазонки Пенфесилеи является не чем иным, как воспроизведением некоего не известного нам шедевра фресковой живописи.

Свобода, тонкость, изысканность рисунка, проявившиеся, например, во фрагменте «Пенелопа и Телемах» (середина V в. до н. э.), по праву снискали этому стилю краснофигурной живописи название «свободный». Стиль этот присущ не только краснофигурной керамике, но и белогрунтованным полихромным лекифам — тонким, удлиненным кувшинчикам. Изготовляли их во многих афинских мастерских, а предназначались они для хранения благовоний; лекифы ставили затем на могилы усопших. Если в росписях лекифов преобладают мотивы, связанные с культом мертвых (часто изображали, например, Харона в ладье, на которой он перевозит души умерших в царство Аида), то живопись на краснофигурных амфорах отмечена традиционной, так называемой панафинейской техникой. С одной стороны помещали изображение Афины с копьем, а с другой — сцену каких-либо спортивных состязаний: пятиборье, бег и т. п. Вазовые росписи того времени напоминают об известных мифах, о гомеровском эпосе. Но они же рассказывают зачастую и о реальной жизни тогдашних греков, представляя религиозные обряды, развлечения, состязания. Мы видим школу и кузницу, гончарную мастерскую и пекарню, прядильщиц и танцовщиц.

Пелопоннесская война нанесла непоправимый ущерб искусству вазовых росписей, ибо рынки сбыта керамических изделий из Афин заметно уменьшились. Неизбежно понизился и уровень мастерства художников, более ограниченным, однообразным и банальным стало содержание росписей. Связь с монументальной живописью, также переживавшей кризис, прервалась: все попытки применить в росписях керамики новые приемы, разработанные Аполлодором и его последователями, закончились неудачей.

 

 

На главную страницу | Оглавление | Предыдущая глава | Следующая глава