Шувалов П.В. Венециано-далматинское побережье и история Эгеиды

Интерес к истории Балкан периодов тёмных веков связывал мой путь в науке с Юрием Викторовичем на потяжении 17 лет, начиная с первого курса университета, хотя я и учился на другой кафедре. Немногословность и серьёзность, кажущиеся на первый взгляд неприветливостью, сначала несколько отпугивали меня от тесного научного контакта. На ум и оригинальность мыслей ЮВА, как его называли многие, в том числе и мы, студенты, открыли мне глаза мои сокурсники, учившиеся на кафедре античной истории - там, где и преподавал тогда Юрий Викторович. Но окончательно открылись мои глаза далеко не сразу... Так мною было потеряно несколько лет - несколько лет, так и не ставших временем прекрасной школы. Конечно же эти годы не пропали даром и мне посчастливилось учиться у прекрасных учителей. Но каждый учитель дорог по-своему... Потом однако судьба сама без моего ведома свела меня с Юрием Викторовичем: неожиданно для самого себя я попал в аспирантуру прямо к нему в отдел в ЛОИА. Только тогда для меня открылась внутренняя сторона личности моего руководителя: за внешней суровостью и молчаливостью была сркыта очень живая и приветливая натура с потрясающим даром видеть и говорить самую суть. Юрий Викторович говорил мало, но зато, если уж скажет что-либо, то в самую точку. Это сочеталось у него с потрясающей способностью слушать и понимать других, учиться у других (перейдя после долгого преподавания в университете в среду археологов, он должен был осваивать много нового). Трудно сказать, что перевешивало у него: научная интуиция или скептический трезвый разум, - думаю, что всё-таки именно разум, что впрочем только оттеняло глубины, на которые проникало его ощущение древности. При этом он всегда был абсолютно открыт для обсуждения и критики своих собственных идей. В любом своём докладе он всегда больше всего ценил критические замечения коллег, которые всегда с поистине кротким смирением выслушивал. Но выслушав считал своим долгом и ответить по сути, не взирая на то, кто сидит перед ним: он мог признать правоту замечания кого-либо из самых молодых, а мог и высказать всё, что думает об идеях какой-либо почтенной особы. Редко отмалчивался ЮВА и на докладах других. Его выступления при этом частенько оказывались весьма резкими. По-моему, сам он не всегда мог справиться с этой своей злополучной особенностью бить в самую точку и говорить так, как ему это видится. А виделось ему, как иногда казалось окружающим, прямо как бы сквозь предметы. Часто мне казалось, что он изо всех сил сдерживается, что бы не сказать что-нибудь весьма нелицеприятное по поводу доклада или выступления кого-либо из присутствующих коллег, но потом всё-равно его натура брала своё и Юрий Викторович после характерного для него какого-то сосредоточенного пыхтения произносил громко и чётко вслух несколько слов, которые как бы ставили клеймо на том, что обсуждалось. При этом, создавалось впечатление, что и он сам с некторым удивлением вслушиваеся в собственные слова, до конца видимо не осознавая насколько точно они бьют в цель. При таком даре исторического всевидения и умения облечь свои наблюдения в лаконическую язвительную форму, он с большим трудом общался с людьми. С одной стороны, многие его побаивались, а сдругой, его взгляд - несколько жёсткий, но в то же время и какой-то робкий взгляд, - проникая в самые глубины древних времён, как бы спотыкался об окружающую действительнсость: с годами знакомства у меня всё больше укреплялось ощущение что Юрий Викторович не то как то пугается, не то устаёт от общения с большинством окружающих. Внутренняя робость видимо не позволяла ему так же безжалостно препарировать окружавших его людей, как он это с легкостью делал с древними. Отсюда, видимо, и ошибки, и разочарования, и чрезмерное доверие в отношениях со многими.

Каждый момент общения с Юрием Викторовичем на протяжении особенно последних десяти лет был для меня пиром ума и отдохновением для души. Последние годы меня не покидала надежда как-нибудь выкроить время и изложить мои соображения о тёмных веках в истории Европы, чтобы вынести их на строгий суд Юрия Викторовича. Но вот его жизнь оборвалсь раньше срока, а текст у меня так и не родился. Памятью об этой несбывшейся мечте служит только небольшой текст, который я и выношу теперь уже на суд коллег.

Общеизвестно, что ход исторических событий определяется в конечном счёте максимум тремя факторами: (1) географией или, шире, окружающей природой; (2) внутренней природой человека и (3) свободой воли человека и других существ (животных, богов, демонов и т.д.). Нас интересует в данной статье именно первый фактор. Точнее, мы попытаемся рассмотреть, как влияли на ход исторических событий на юге Балканского полуострова географические особенности венециано-далматинского побережья.

Строго говоря нас будет интересовать не только побережье собственно исторических областей Далмация и Венето, но также и полуостров Истрия, побережье Либурнии и исторической Хорватии, а также адриатическое побережье Черногории: т.е. всё адриатичское побережье от города Венеция до города Бар, включая такие известные города как Градо, Триест, Пула, Риека, Задар, Сплит, Дубровник и Котор. Особенности этого региона достаточно легко оценить, взглянув на карту: это достаточно узкая полоска благодотной земли между морем и горными хребтами. При этом береговая линия достаточно изрезана и изобилует естесственными гаванями (лагунами на севере и бухтами в центре и на юге). От открытого моря побережье по большей части прикрыто множеством крупных и мелких островов. Практически по всему побережью имеются лесные массивы, так что необходимый для кораблестроения материал был всегда рядом. Горы здесь не настолько высоки и круты, чтобы полностью отрезать эту область от внутренней территории: побережье с внутренними районами (долиной реки Сава) соединяет целый ряд речных долин и межгорные котловины. По ним достаточно легко попасть в Среднедунайскую низменность и оттуда в Среднюю Европу. Строго говоря, более или менее удобный путь из Средней Европы в Эгеиду идёт только через Среднее Подунавье. Далее оттуда есть два пути: (1) на юг по долине реки Морава, откуда либо по долине реки Вардар в Эгейскую Македонию, либо через Софийскую котловину и долину реки Марица в Эгейскую Фракию; (2) на юго-запад по правым притокам Савы через горные проходы к Адриатике и далее морем вдоль побережья Эпира. Теоретически возможный путь из Среднего Подунавья в Нижнее по течению Дуная на практике нереален из-за порожистости Дуная в ущельи Джердап, где Дунай прорывается между почти сомкнувшимися Карпатами и Балканским хребтом. Итак, практически все исторические связи между Эгеидой и Средней Европой неминуемо должны были проходить либо вдоль Моравы, либо через интересующее нас венецианско-далматинское побережье.

Рассмотрим случаи прямого взаимодействия между венециано-далматинским побережьем и югом Балканского полуострова.

1. Конец бронзового века (XIII-XII вв. до н.э.). События, одновременные гибели практически всех великих цивилизаций эпохи бронзы в Восточном Средиземноморьи (Андреев. 1992) известны нам по археологическим (Титов. 1982. С. 126-137. Андреев. 1992. С. 167-171), историческим и эпическим данным (Гиндин, Цымбурский. 1996). Ход событий теперь в результате усилий многих поколений исследователей выстраивается достаточно точно. [*] Многовековые торговые и политические связи между Передним Востоком и Эгеидой с Средней Европой привели в конце XII века до н.э. к вторжениям каких-то военных отрядов, известных в египетских источниках как "народы моря". В цепи войн и переселений этого периода значительную роль съиграли военные действия около древней Трои, послужившие основой для возникновения эпических преданий о "Троянской войне". После того, как волна дестабилизации захлестнула всё восточное Средиземноморье и докатилась до Египта, наступает период успокоения, когда уцелевшие участники походов обретают себе новые места для постоянного проживания. Отзвуком этого являются античные предания о скитаниях участников Троянской войны практически по всему Средиземноморью. Есть такие сведения и по отношению к области венентов и городу Патавию, основатель которого Антенор происходил из Трои. Кроме того ряд археологических данных указывает на активное участие населения Среднего Подунавья, Германии и даже Дании в военных событиях в Восточном Средиземноморьи. Кстати, не исключено, что сохранившиеся в средневековой литературе британские предния (напр., Гальфрид Монмутский) о якобы имевших место каких-то генентических связях между предками бриттов и троянцами также отражают какие-то смутные среднеевропейские независимые от Гомера воспоминания о непосредственных связях Средней Европы и Эгеиды в конце II тыс. до н.э. Спустя примерно лет 80 после вторжений народов моря, на Средиземноморье обрушивается вторая волна переселенцев - дорийцев в Греции, италиков в средней Италии, иллирийцев в юго-восточной Италии. Переселение последних несомненно должно было происходить по морю из Далмации. В целом множество фактов, по мнению ряда учёных, указывает на значительную роль далматинского побережья как перевалочной базы на пути грабительских отрядов из Средней Европы в Восточное Средиземноморье в XIII-XII вв. до н.э..
2. Иллирийское пиратсво III века до н.э. В период предшествовавший второй пунической войне Далмация вновь стала очагом военно-морской активности. Местные иллирийские пираты держали в страхе практически всё адриатическое побережье и западное побережье Греции вплоть до Мессении. Захваченный товар пираты сбывали обычно в том же регионе, - так что часто торговая акция превращалась в пиратский набег и наоборот. Пиратсво стало своего рода источником средств к существованию не только для простого населения, но и видимо для политической элиты местного общества. Остаётся правда до конца не ясным, насколько далеко на север простиралась зона, население которой принимало участие в этих пиратских акциях. (Ormerod. 1997. P. 166-174) В дальнейшем деятельность иллирийских пиратов была пресечена римскими войсками, однако и под римским владычеством местное население сохранило доступ к наживе за счёт Средиземноморья: я имею в виду печально известных бардиеев, иллирийских наёмников Гая Мария и Люция Корнелия Цинны, прославившихся своими зверствами во время марианской резни в Риме в 87 г. до н.э. Нельзя также забывать и ту роль, которую играли иллирийские провинции в качестве региона поставлявшего первоклассных солдат для армий римской империи вплоть до конца античности..
3. Втор.пол.V века н.э. В результате вторжения Аттилы в северную Италию в 452 году гибнет наиболее крупный римский город на севере Адриатики - Аквилея. Последовавшие затем десятилетия лихолетья привели к тому, что сохранившееся население стало искать убежище на островах побережья. В результате, как об этом повествует устойчивая местная историческая традиция, в последующие десятилетия постепенно обживается до тех пор безлюдная и болотистая венецианская лагуна и в результате своего рода раннесредневекового синойкизма возникает город Венеция. С этим процессом очень интересно сопоставить политическую и военную активность римского полунезависимого правителя в 454-468 гг. провинции Далмация с главным городом и портом Салоной (около совр. Сплита) магистра и патриция Марцеллина: он известен активным участием в военно-морских операциях в центральном Средиземноморьи на стороне Константинополя во время войны против вандальского королевства. Однако после неожидапнной гибели Марцеллина мы ничего более не знаем о какой-либо военно-морской активности, исходящей из Адриатики. В целом венецианская легендарная традиция и активность Марцеллина указывают на определённое усиление роли венецианско-далматинского побережья в истории Средиземноморья в данный период. Косвенно это подтверждает и большое внимание, оказанное Далмации и особенно Салоне константинопольскими стратегами в 537-552 гг. во время войны с остготским королевством.
4. Славянское пиратство раннего средневековья. После заселения в сер. VII века славянами Далмации и прилегающих территорий и вытеснения ими коренного романизированного населения с побережья на острова и неприступные скалы, инициатива в морских делах на некоторое время переходит к славянским пришельцам. В период раннего средневековья (VIII-X вв.) в данном регионе особый размах вновь достигает пиратство: особенно знаменитым в данном промысле становится племя арентанов, долгое время сохранявшее язычество (откуда их другое название - паганы). Это племя занимало долину реки Неретва и побережье от Сплита до Дубровника с прилегающими островами.
5. Период венецинского владычества (нач. XI века-1797 г.). На рубеже X и XI вв. инициатива в Адриатике переходит к Венеции, быстро подчиняющей себе практически всё побережье Далмации. Начало этого процесса соединения Венеции и Далмации в единый регион отражено, по-всей видимости, в сочинении "Об управлении империей" византийского императора Константина VII Багрянородного, составленном в 948-952 гг. (см. посл. издание: Константин. 1989) В нём главы, посвящённые Венеции (гл.28) и главы посвящённые Далмации (29-36) непосредственно соседствуют друг с другом, составляя как бы единое целое, объединённое к тому же и темой общего прошлого - это всё осколки некогда обширных византийских владений на западе. Торговые интересы Венеции лежали в Эгеиде и на Востоке, что определило направление и военной экспансии: в 1202-1204 гг. из Венеции через Триест, Задар, Спалато, и Диррахий на завоевание Константинополя отправляется венецианский флот с участниками IV-ого крестового похода на борту. Результатом этой варварской акции стало подчинение крестоносцам и Венеции практически всей Эгеиды. В дальнейшем в рамках V-ого крестового похода в 1217 г. из Спалато отплывают по соглашению с Венецией ещё и корабли с крестоносцами короля Венгрии Андраша II и герцога Австрии Леопольда IV. Путь их лежал в Египет через Кипр и Акку. В результате этих походов среднеевропейская политическая элита ставит под свой контроль более высокоразвитую на тот момент Эгеиду, разграбив в результате успешной осады крупнейший центр этого региона, и усиливает своё присутствие в Восточном Средиземноморьи. - Ситуация сильно напоминает события конца эпохи бронзы!

Сходство механизма вторжений менее цивилизованных масс среднеевропейского населения через Венецию и Далмацию в относительно более цивилизованные районы восточного Средиземноморья в XIII-XII вв. до н.э. и в XII в.н.э. позволяет предположить, что схожий характер имели события и в кон.VI-нач.VII в. н.э., когда массы славянского населения неудержимыми потоками стремилась в Эгеиду. Действительно, ход событий нач.VII века, отражённый в источниках, позоляет принять следующую модель (см. также Шувалов. 1998. С.18): славянские племена другувитов, сагудатов, велегезитов, ваюнитов и верзитов, выйдя под прикрытием авар к адриатическому побережью Иллирика где-то в районе Далмации в промежутке между 594 и 610 годами, освоили строительство судов-однодревок на Адриатике. С помощью них они совершили в 614 году морской набег на юг Балкан, опустошив с моря побережье Иллирика, Эпир, Пелопоннес, Киклады, Среднюю Грецию, Фессалию и запад Малой Азии. После этого они предприняли неудачную осаду Фессалоники с целью поселиться на её землях вместе со всеми своими домочадцами. На продвижение славян именно с запада (из Далмации) указывает в источнике (Mir. St. Dem. II,1,179 = Свод II... 1995. С.124-127), правда, лишь порядок перечисления опустошённых ими обастей: список их в источнике идёт как бы в обратном порядке: он начинается Фессалией и заканчивается областями Иллирика и Азии, - но ведь трудно предположить, чтобы славянские набеги щли в обратном направлении из более перспективных для грабежа областей (Эгеида) к менее перспективным (Адриатика). К тому же, навряд ли славянам удалось бы спокойно освоить морское дело на берегах Македонии Фракии под самым носом у византийцев. Предполагаемое же (Свод II... 1995 (Иванова) С.193 прим.78) продвижение славянских отрядов на судах однодревках сначала вниз по течению Вардара или Стримона, а потом выход оттуда в открытое море - на мой взгляд маловероятен из-за отсутствия навыков плавания в открытом море у славян внутренних территорий. Так что гипотеза о том, что эти славяне двигались в Грецию и Эпир из эгейской Македонии, на мой взгляд, слабо обоснована.

Итак, на протяжении двух с половиной тысячелетий истории Балканского полуострова (XIII в. до н.э. - XIII в.н.э.) выявляются два варианта активного влияния венециано-далматинского региона на историю Эгеиды: вооружёная экспансия с целью грабежа и захвата территорий (XIII-XII вв. до н. э., нач. VII в. н. э., XI-XVI вв. н. э.) и торгово-пиратское проникновение (III в. до н. э., VIII-X вв. н. э., XI-XVI вв. н. э.). В случае пиратства и торговли инициатива исходила от населения венето-далматинского региона, случае же вооружённой экспансии главными участниками были выходцы из более северных территорий.

В истории Эгеиды в рассматриваемый период было несколько глобальных катастроф: это гибель микенской цивилизации и соседних с нею культур (в т.ч. и Трои VI-VIIb2) в XIII-XII в. до н. э. (Андреев. 1992, 1998), гибель античной цивилизации в результате вторжений славян, аваров и персов в посл.четв.VI-перв.четв.VII в. н. э. и крушение Византии в результате IV-ого крестового похода в 1204 г. н. э., подготовленное кризисом 4/4 XII в. (Курбатов. 1984. С.155-161). Как мы увидели, все эти три поворотных момента в истории Эгеиды неразрывно связаны с историей северной Адриатики. На мой взгляд, этой ролью "могильщика" эгейских цивилизаций венециано-далматинское побережье обязано исключительно своему географическому положению.