Публикации Центра антиковедения СПбГУ


Л. Г. Печатнова
Политические структуры древней Спарты
Часть I. Спартанские цари


Учебно-методическое пособие по спецкурсу
Под редакцией Э.Д. Фролова

Санкт-Петербург, 2006 г.

Содержание

Введение

1. Предварительные замечания
2. Спартанская диархия
3. Термины, используемые для обозначения спартанских царей
4. Цари как главнокомандующие спартанской армией
5. Цари - судьи
6. Цари - верховные жрецы
7. Имущественное положение царей и законы против роскоши
8. Воспитание царей
9. Цари и эфоры
10. Почести и привилегии и царей
11. Выводы

Приложения

1. Список спартанских царей
2. Спартанские цари. Краткие биографические данные с указанием основных источников
3. Список сокращений
4. Список рекомендуемой литературы

Введение

В первой части предлагаемого читателю учебного пособия, посвященного обзору политических институтов древней Спарты, рассматриваются политические, правовые, религиозные, культурные и социальные функции царской власти в Спарте. В отечественной историографии это наиболее полный очерк, освещающий различные аспекты деятельности и правового статуса спартанских царей.

В качестве приложения приведены списки обоих царских домов и дан краткий обзор правления всех спартанских царей, начиная с середины VI в. и до уничтожения двойной царской власти в Спарте на рубеже III - II вв. до н. э. Для удобства работы с приведенным материалом каждая библиографическая статья сопровождается ссылками на античные источники, которые легли в основу наших знаний о каждом из спартанских царей. В конце пособия приведен список рекомендуемой научной литературы на русском языке.

В пособии постоянно даются ссылки на древние источники, литературные или эпиграфические, с целью дать читателю представление, на основании каких данных излагаются те или иные факты и делаются выводы. Как правило, в предлагаемом пособии опущены ссылки на научную литературу и научную дискуссию по тем или иным рассматриваемым здесь темам. Учитывая общий характер излагаемого в первой части материала, мы ограничиваемся ссылками на самые значительные научные труды как общего, так и специального характера, вышедшие в последние годы из-под пера отечественных исследователей.

Мы не указываем имен переводчиков в том случае, если используются наиболее известные и распространенные русские переводы, ставшие классическими для отечественного антиковедения: для Геродота, Фукидида и Страбона - это переводы Г. А. Стратановского, для "Греческой истории" Ксенофонта - перевод С. Я. Лурье, для "Политики" Аристотеля - перевод С. А. Жебелева, для биографии Ликурга у Плутарха - перевод С. П. Маркиша, для Павсания - перевод С. П. Кондратьева.

1. Предварительные замечания

На всем протяжении своего длительного существования цари в Спарте исполняли политические, правовые, религиозные, культурные и социальные функции.

Вплоть до введения эфората в 754/3 г. до н. э. в Спарте существовало три главных конституционных института, характерных еще для гомеровского периода, а именно: царская власть, совет старейшин (герусия) и народное собрание (апелла). Все три были значительно преобразованы при реорганизации государства на рубеже IX - VIII вв. до н. э. Реформирование спартанской конституции античная традиция связывала с деятельностью законодателя Ликурга.

Исторические корни царской власти в Спарте нужно искать в гомеровской Греции. Гомеровская модель с ее наследственной царской властью, советом старейшин и военным собранием была воспринята и преобразована дорийцами, завоевавшими Лаконию. Гомеровские басилевсы были прародителями спартанских царей. Последние даже в эпоху классики и эллинизма сохраняли многие черты племенных лидеров периода дорийского завоевания. Однако надо помнить, что в гомеровской Греции царская власть всегда оставалась наследственной суверенной монархией, тогда как в Спарте постепенно она все более и более трансформировалась в обычную государственную должность, магистратуру, однако не совсем и не в полной мере. Царская власть в Спарте весьма значительно отличалась от любой полисной магистратуры важными монархическими элементами и привилегиями. Ведь в то время как в большинстве греческих полисов уже в период архаики примитивные монархии во главе с басилевсами были уничтожены и заменены аристократическими режимами, а функции царей переданы полисным магистратам, консервативные спартанцы оставили за своими царями наследственное военное и религиозное лидерство вкупе с целым рядом царственных привилегий. Такая "многофункциональность" отдельных представителей правящей элиты характерна для обществ с не вполне развитым государственным аппаратом, где распределение функций между должностными лицами не вписалось еще в установленные законом рамки.

На всем протяжении спартанской истории царская власть продолжала оставаться наследственной и сохраняла важные монархические элементы и привилегии. Поэтому сама тенденция превращения царской власти в ординарную магистратуру никогда полностью не была реализована в Спарте. Особый статус царей, которые занимали в Спарте промежуточное положение между суверенными монархами и обычными государственными чиновниками, отметил уже Аристотель. По его словам, царская власть в Спарте "не является верховной властью в полном смысле…" (Pol. III, 9, 2, 1285а). Это лишь "наследственная и пожизненная стратегия" (III, 10, 1, 1285b). Судя по этим кратким репликам в "Политике", по мнению Аристотеля, цари в Спарте отличались от полисных магистратов, например от афинских стратегов, только двумя, правда, очень важными качествами: они возглавляли спартанскую армию не один год, как в Афинах, а всю жизнь, и передавали это руководство своим сыновьям.

Оба царя были в конституционном отношении равны. Наследование велось по прямой линии. После смерти царя престол обычно переходил к старшему сыну. Однако, как утверждает Геродот (VII, 3), при наличии нескольких сыновей преимущественным правом наследования обладал тот, кто был рожден уже после вступления отца на престол. Правда традиция не сохранила ни одного конкретного примера подобной передачи власти. Поэтому, скорее всего, статус "рожденного в пурпуре" так же проблематичен для Спарты, как и для Ахеменидской Персии.

Сыновья с физическими недостатками лишались права наследования, поскольку они не могли исполнять присущих спартанским царям жреческих функций (Xen. Hell. III, 3, 3; Plut. Ages. 3). Если царь не оставлял сыновей, ему наследовал ближайший родственник по мужской линии (Xen. Hell. III, 3, 2; Nep. Ages. 3). В случае малолетства царя его функции исполнял опекун из числа родственников, также по мужской линии (Plut. Lyc. 3). Иногда опекуны становились самостоятельными политическими фигурами и приобретали огромное влияние, как например Павсаний, опекун малолетнего Плистарха, сына Леонида I (о правлении опекунов: Her. IX, 10; Thuc. I, 107; III, 26; Xen. Hell. IV, 2, 9). В случае спора из-за трона формальное решение принимало, скорее всего, народное собрание по представлению герусии как государственной судебной палаты (Xen. Hell. III, 3, 4; Paus. III, 6, 2).

Можно предполагать, что обязательное включение царей в состав герусии было осуществлено Ликургом. Сам факт членства спартанских басилевсов в герусии, по-видимому, указывает на уменьшение их власти. Цари, являясь членами герусии, обязаны были принимать участие в ее заседаниях в качестве имеющих право голоса заседателей. В случае своего отсутствия они могли делегировать свои права кому-либо из геронтов. По словам Геродота, "если цари не являются в совет, то их ближайшие родственники среди геронтов получают их привилегии, именно каждый, кроме своего, получает еще два голоса" (Her. VI, 57). Правовое ограничение царской власти заключалось в том, что цари обязаны были действовать в рамках существующих законов, но не имели права изменять эти законы. Законодательной инициативой обладало только народное собрание совместно с герусией.

2. Спартанская диархия

Другой особенностью царской власти в Спарте, кроме факта ее длительного существования, 1 была ее двойственность. Ведь в Спарте была не монархия, т.е. власть одного, а диархия, т.е. власть двоих. Происхождение двойной царской власти, или диархии, из-за бедности древней традиции является большой проблемой и теряется в глубине Темных Веков. Ни одно из современных объяснений происхождения диархии не может быть полностью удовлетворительным. Определенно мы знаем только одно: по крайней мере, уже в VIII в. до н. э. имелось два царя, которые функционировали друг подле друга как равноправные коллеги. 2 Хотя этот дуализм противоречит буквальному значению слова "монархия", но он вполне совместим с государственно-правовой идеей и является не столь уж исключительным явлением. Например, в Скепсисе, греческом городе, расположенном в Троаде, по словам Страбона, долгое время царствовали представители двух родов (Strab. XIII, 52, p. 607). Практика соправительства была широко распространена в ахейской Греции в микенский и субмикенский периоды (Элида, Аргос, Трезена, Коринф, Фивы, Орхомен, Фокида, Колофон, Фокея). При этом самым обычным вариантом разделения высшей государственной власти было совместное правление двух или более представителей одной династии, чаще всего братьев. Гомер в своих поэмах не раз указывает на случаи "примитивной поликратии". Так, например, кроме Одиссея еще несколько царей правят Итакой (Od. XXII, 390 ff.). Сын Одиссея Телемах называет "царями" предводителей женихов Антиноя и Евримаха (Od. XVIII, 64). Таким образом, как не раз уже было отмечено современными исследователями, Одиссей в глазах поэта вовсе не является единоличным и полновластным правителем Итаки. Он всего лишь один из многих царей, управляющих островом. В сказочном царстве феаков у Гомера также господствует "режим многоцарствия": им управляет тринадцать басилевсов (Od. VIII, 390 f.). Это целая коллегия, во главе которой стоит Алкиной. Такое изобилие царей объясняют тем, что при образовании гомеровского полиса в него могло влиться несколько общин, каждая со своим вождем. Стоит отметить однако "достаточно условный характер царской власти у Гомера, являющейся в ряде случаев не столько монархией, сколько корпоративным навершием аристократической общины". 3

Сами спартанцы объясняли появление диархии с помощью мифа о братьях-близнецах Еврисфене и Прокле, божественными покровителями которых считались братья Диоскуры (Her. V, 75; VI, 52). 4 Самое подробное изложение этой мифической истории мы находим у автора "Описания Эллады" Павсания (III, 1). Он рассказывает, что, когда дорийцы вторглись в Пелопоннес и, завоевав его, разделили на три части, то Лакония досталась малолетним братьям-близнецам Еврисфену и Проклу, так как отец их Аристодем погиб во время похода. Дорийцы, не зная, кого из них сделать царем, обратились в Дельфы, и Аполлон приказал им признать царями обоих, но рожденного первым считать выше. Таким образом, по мнению спартанцев, у них и возникла диархия. Важно отметить, что сами спартанцы верили в то, что двойная царская власть получила санкцию Дельфийского Аполлона (Her. VI, 52) точно так же, как и многие другие основополагающие для Спарты установления.

Еврисфен и Прокл, эти первые мифические цари, с детства враждовали друг с другом, и эта их вражда перешла ко всем последующим поколениям спартанских царей (о продолжительной вражде Еврисфена и Прокла и их преемников см.: Her. VI, 52; 75; Xen. Hell. V, 3, 20; Aristot. Pol. II, 9 p.1271 a; Plut. Cleom. 12). Надо заметить, что миф о братьях-близнецах является бродячим сюжетом, который встречается у многих народов для объяснения как двойной царской власти, так и постоянной династической борьбы между различными родами. Очень похожая легенда существовала, например, у римлян с их братьями близнецами Ромулом и Ремом. Сыновьями Еврисфена и Прокла по преданию были соответственно Агис и Еврипонт. Последние и стали эпонимами, т.е. дали свои имена обеим царским династиям в Спарте. По имени Агиса все его потомки стали называться Агиадами, а потомки Еврипонта - Еврипонтидами.

Загадку двойной царской власти в Спарте не раз пытались решить ученые нового времени. На этот счет существует несколько гипотез. Первая из них предполагает, что диархия возникла в результате объединения, или синойкизма, дорийской общины с местной, ахейской. Для подтверждения этой версии, как правило, приводят рассказ Геродота, из которого следует, что еще в V в. до н. э. старшая из спартанских династий, династия Агиадов, сохраняла воспоминание о своем ахейском происхождении. Геродот рассказывает, как во время спартанской интервенции в Аттику около 510 г. до н. э. царь Клеомен I пожелал войти в храм Афины на афинском акрополе. Жрице, которая преградила ему путь, указав на то, что дорийцам сюда вход воспрещен, Клеомен сказал буквально следующее: "Женщина! Я - не дориец, а ахеец" (Her. V, 72).

Сторонники этой версии считают, что сразу после завоевания Лаконии дорийцами между ними и местными ахейцами был заключен договор, в силу которого ахейская династия царей удержала за собой престол наравне с дорийской династией. Таким образом, вторжение дорийцев в долину Еврота закончилось их компромиссом с местной ахейской элитой. Это могло случиться потому, что дорийцам, возможно, не удалось полностью уничтожить сильное ахейское государство. Какую-то роль мог играть и страх завоевателей перед гневом местных богов, чей культ был в руках ахейской царской династии. Дальнейшее стремление дорийцев "приватизировать" местные культы свидетельствует о глубоком изначальном почтении к божествам древнего ахейского пантеона.

В этом случае время возникновения диархии - это фактически время появления дорийцев в Пелопоннесе и завоевания ими Лаконии, т.е. XII - XI вв. до н. э. В какой-то мере эту версию подкрепляет то соображение, что царские династии в Спарте никогда не заключали между собой брачных союзов (браки обычно заключались внутри рода, причем нередко брали в жены племянниц (Her. VI, 39; VII, 205)). Прослеживается и ясно выраженная тенденция к территориальному размежеванию двух царских домов: они жили в разных районах-деревнях Спарты, имели разные святилища и места погребений (Paus. III, 12, 8; 14, 2). Кроме того, утверждение Дельф, что Агиады выше Еврипонтидов, можно понимать в том смысле, что первые принадлежали к более древнему и, следовательно, более знатному царствующему дому, чем Еврипонтиды (Her. VI, 51; 52, 5).

Согласно второй гипотезе диархия в Спарте возникла в результате объединения двух или нескольких дорийских общин, возглавивших завоевание Лаконии в миграционную эпоху. Очевидно, ближе к истине те исследователи, которые считают и Агиадов и Еврипонтидов дорийцами. Даже если предположить, что история о братьях-близнецах чисто генеалогическая легенда, инспирированная руководителями Спарты и их окружением, сам ее характер показателен. Впрочем, нельзя полностью исключить возможности, что легенда о братьях-близнецах основывалась на каких-то реальных фактах. При сомнительном наследственном праве и сильных позициях обоих претендентов выход из политического тупика в виде некоего двоевластия вполне естественен. 5 Действительно, по единодушному свидетельству древних оба спартанских царя принадлежали к Гераклидам, а точнее к одной и той же дорийской филе Гиллеев, представители которой возводили свой род непосредственно к Гераклу. Сохранился рассказ Эфора о легендарных родоначальниках трех дорийских фил (Ephor. ap. Stephan. Byz. = FgrHist 70 F 15). Кроме факта принадлежности к одной филе можно вспомнить и то, что оба царя были членами одной сисситии и питались за одним столом (Plut. Ages. 20). Что касается территориального размежевания двух царских родов, то этот факт толкуют по разному. Так сторонники дорийского происхождения обоих царских домов указывают на то, что город Спарта никогда не был полностью синойкизирован, или объединен в единое целое (Thuc. I. 10. 2). Даже во времена Фукидида сохранялось, по-видимому, четкое районирование по т.н. деревням, причем цари жили в разных деревнях Спарты: Агиады в Питане, самой маленькой деревне, Еврипонтиды - в Лимнах. Таким образом, диархия могла быть учреждена, когда Питана и Лимны составили политическую коалицию, став ядром будущего полиса. Возможно, что первыми историческими царями, правящими совместно, стали Архелай и Харилл, чье правление древние хронографы относят примерно к сер. IX в. до н. э. (Paus. III, 2, 5 - 6; Euseb. I, 225). Это соответствует литературной и археологической традиции и вполне может быть принято как рабочая гипотеза.

Согласно третьей версии двоевластие в Спарте возникло позднее (самая поздняя предлагаемая дата - первая половина VII в. до н. э.) в результате компромисса двух враждовавших между собою политических группировок. Предполагают, что двоевластие стало следствием договора между древним царским домом Агиадов и аристократией, выдвинувшей из своих рядов некоего законодателя и сумевшей добиться для него положения соправителя. Такой путь развития вполне возможен. Он подтверждается аналогичными случаями в истории других греческих полисов архаического периода. Так было, например, в Элиде, Митилене, Кимах. Нельзя полностью исключить и такого варианта, что автором диархии является Ликург. Он мог выступить в качестве арбитра между двумя противоборствующими сторонами в государстве - древней монархией и набирающей силу аристократией. В какой-то мере в пользу этой идеи может служить то соображение, что в античной традиции нет единодушия в отношении того, к какому царскому дому относился сам Ликург. Наш самый ранний свидетель Симонид, а вслед за ним и Аристотель считали Ликурга сыном Притана и дядей Харилла, т. е. относили его к Еврипонтидам (Arist. Pol. III, 7, 1 p.1271b; Plut. Lyc. 1). Геродот же причислял Ликурга к Агиадам (I, 65, 4).

К сожалению, никаких точных данных о происхождении диархии в Спарте не сохранилось, и приведенные выше соображения представляют собою не более чем во многом умозрительные гипотезы.

3. Термины, используемые для обозначения спартанских царей

Цари в Спарте назывались басилевсами (basileuv"), а царская власть соответственно басилейей (basileiva ). Это общие для Греции термины, обозначающие царей и царскую власть, в них нет ничего специфически спартанского. 6 Так именовались те, кто обладал царской властью на законном основании (rex у римских авторов). 7 Однако весьма вероятно, что цари в Спарте как наследники дорийских племенных вождей первоначально носили почетный титул - архагеты (архагет досл. означает "главный вождь, глава, основатель"). В самом этом термине уже заключаются возможные варианты интерпретации. Именно это наименование, скорее всего, было общепринятым в официальных документах ранней архаики. В этом названии, вероятно, отражалось представление о царях как военных предводителях и основателях государства. Во всяком случае, в самом раннем государственном акте, получившем название Большая ретра, значится, что в состав совета старейшин, или герусии, вошли также архагеты (ajrcagevtai ).8 Плутарх, приведший текст Большой ретры в биографии Ликурга, в своем комментарии к этому документу поясняет, что под архагетами имелись в виду спартанские цари (Plut. Lyc. 6, 3).

Судя по некоторым документам периода архаики, слово "архагет" можно понять как "основатель", будь то основатель нового государства или нового культа. В таком более широком смысле слово "архагет" встречается в ранней дорийской надписи по поводу отправки колонии в Кирену, именуемой "Клятвой основателей" (текст восходит к VII в. до н. э. - ML, N 5). Здесь архагетами именуются бог Аполлон и царь Батт, в обоих случаях в смысле "основатель", "устроитель". Но в таком значении слово "архагет" употреблялось не только дорийцами. Колонисты из Халкиды, основавшие Наксос около 735 г. до н. э., воздвигли алтарь Аполлону Архагету (Thuc. VI, 3). Ксенофонт называет архагетом Спарты Геракла (VI, 3, 6). В таком же значении слово "архагет" употребляет и Эфор, но уже по отношению к спартанским царям. Так говоря о первых спартанских царях Еврисфене и Прокле, считавшихся основателями города, Эфор замечает, что они не удостоились даже титула "архагет", "который давался всем основателям городов" (Ephor. ap. Strab. VIII, 5, 5, p. 366). По-видимому, термин "архагет" как основатель в самом широком смысле слова (новых культов, колоний, политических институтов) был характерен именно для архаической эпохи.

С другой стороны, то, что в Большой Ретре архагеты упоминаются в одной связке с членами совета старейшин, или геронтами, позволяет предположить, что спартанские цари были названы архагетами как члены и председатели герусии. Этот титул четко формулировал их положение в герусии при Ликурге - первые среди равных и не более того. Возможно, в этой фразе - "учредить герусию из 30 членов с архагетами совокупно" (triavkonta gerousivan su;n ajrcagevtai" katasthvsanta ) было закреплено новое качество спартанских царей, которые, став при Ликурге членами герусии, были тем самым поставлены под контроль общины.

*  *  *

После этих кратких, но необходимых замечаний обратимся к рассмотрению различных сторон деятельности спартанских царей - к их военным, сакральным и юридическим функциям. Поскольку полнее всего в древних источниках представлен материал о спартанских царях классического периода, мы в основном будем рассматривать основные функции спартанских царей в том виде, в каком они зафиксированы для V - IV вв. до н. э.

4. Цари как главнокомандующие спартанской армией

Цари в Спарте прежде всего являлись верховными главнокомандующими. Об этой стороне их деятельности наиболее подробно рассказал Ксенофонт в небольшом трактате под названием "Лакедемонская полития", где речь идет о государственном устройстве Спарты и воспитании ее граждан.

В архаический период спартанские цари обладали неорганической военной властью. Как руководители войска, они имели право по собственному усмотрению объявлять набор в армию и отправляться в поход в любую землю и в любом направлении, не советуясь с прочими спартанскими властями. Как свидетельствует Геродот, "ни один спартанец не смеет им противодействовать, в противном же случае подлежит проклятию" (VI, 56). Таким образом, в Спарте существовали религиозные санкции против оппозиции авторитету царей как военачальников. Их призыву, как призыву гомеровских царей, должны были повиноваться все военнообязанные (Her. VI, 56). Во время похода цари обладали всей полнотой власти и даже имели право карать смертью без какого-либо судебного разбирательства любого воина, проявившего трусость или недисциплинированность (Thuc. V, 66; Xen. Lac. pol. 13, 10; Arist. Pol. III, 9, 2 p.1285a). Они имели право заключать с врагом перемирие, вырабатывать предварительные условия мира и уводить армию домой (Thuc. V, 60, 1; 63, 1; Xen. Hell. III, 4, 5; 5, 23; 5, 34).

Вплоть до конца VI в. до н. э. цари в военное время, как правило, вместе руководили войском (Her.V, 75). Но почти непрерывная и продолжительная вражда обоих царских домов отрицательно сказывалась на эффективности их совместной деятельности и, в конечном счете, нарушала интересы всей общины. Ведь конечный успех любой военной кампании был связан с принятием ответственных совместных решений. По крайней мере, один царь не мог отдавать распоряжений, имеющих законную силу, против воли другого царя. Случаи неэффективного и даже "провального" коллективного руководства привели к тому, что в конце VI в. до н. э. был отменен сам принцип, диктующий царям совместно руководить армией.

Непосредственный повод для такого рода решения дали сами цари. Именно их поведение привело к принятию нового закона, который можно рассматривать как серьезное ограничение царской власти в военной сфере. Как рассказывает Геродот, конкретным поводом для изменения старого обычая послужила распря двух спартанских царей, Клеомена I и Демарата (Her. VI, 74 - 76). Их соперничество привело к провалу всей военной кампании 506 г. до н. э., направленной против Афин. Дело в том, что согласно обычаю, они вместе выступили в поход, но в самый решительный момент перед сражением с афинянами Демарат дезертировал и, бросив Клеомена, удалился домой. Геродот говорит, что именно "из-за этой распри в Спарте был издан закон, запрещающий обоим царям вместе идти в поход" (VI, 75). Поскольку вся полнота военной власти принадлежала обоим царям вместе, то спартанцы, приняв подобный закон, на деле, если не формально, ослабили позиции спартанских царей не только в сугубо военной, но и, возьмем шире, - в общеполитической сфере. Почти непрерывная продолжительная вражда обоих царей и так негативно сказывалась на всей их деятельности, а запрет на совместные военные походы должен был еще сильнее отдалить царей друг от друга и углубить пропасть между двумя царскими домами.

Закон 506 г. до н. э. можно считать первым серьезным ударом, который община нанесла своим царям. Раскол между Агиадами и Еврипонтидами был, таким образом, закреплен и в дальнейшем большинство правительственных кризисов в Спарте так или иначе было связано с враждой двух царских родов. Разногласия между царями культивировали и использовали в своих интересах разные политические силы. Как правило, цари являлись партийными лидерами противоборствующих политических группировок, отстаивающих интересы различных слоев спартанского гражданства. 9 В целом перманентное состояние соперничества и вражды между двумя царскими родами было в интересах олигархического спартанского полиса.

Благодаря принятому в 506 г. до н. э. закону к началу V в. до н. э. позиции царей в военном сфере несколько ослабли. Постепенно все большее значение в принятии решений и организации всей военной деятельности Спарты начинает приобретать народное собрание, возглавляемое эфорами. В классическое время процедура посылки царей в поход была следующей: народное собрание объявляло войну, а эфоры проводили военный набор. Для руководства армией спартанская апелла назначала одного из двух царей (Xen. Hell. IV, 2, 9; VI, 4, 18; 5, 10), который получал, таким образом, carte blanche для ведения данной военной кампании.

Дальнейшее ограничение власти царей, в том числе и в военной сфере стоит в непосредственной зависимости от усиления эфората. Этот институт к началу V в. до н. э. набирает такую силу, что берет на себя уже цензорские функции и начинает осуществлять надзор за военными руководителями страны во время нахождения их в действующей армии. Правовой основой такого рода деятельности эфоров послужил принятый во время Греко-Персидских войн новый закон (точная дата его принятия неизвестна), согласно которому царя должны были сопровождать в походе два эфора (Her. IX, 76; Xen. Hell. II, 4, 36; Lac. pol. 13, 5). При царях они исполняли роль цензоров и соглядатаев, собирающих изобличающий царей материал с тем, чтобы по окончании военной кампании донести властям о поведении своих подопечных. Но непосредственно вмешиваться в распоряжения царей, находящихся в действующей армии, эмиссары из числа эфоров еще не могли. Однако неблагоприятный отзыв эфоров мог служить основанием для привлечения царя к суду. Таким образом, если в поле царь продолжал оставаться почти абсолютным владыкой, то по возвращении домой он превращался в подотчетного "чиновника", обязанного давать отчет в своих действиях народному собранию и эфорам. Нередко после такого доклада царь привлекался к суду и осуждался. Причем степень наказания простиралась от денежного штрафа до смертной казни.

К концу V в. до н. э. происходит новое изменение в схеме руководства спартанской армией, имеющее в своей основе те же тенденции, что и два предыдущих установления. Около 418 г. до н. э. принимается закон, ставящий царей как военачальников под непосредственный контроль общины (Thuc. V, 63, 4). Этот очередной виток нажима на царей был спровоцирован, как это часто бывало, поведением самих спартанских царей. В 418 г. до н. э. царь Агис II (427 - 399) отправился в поход против старинного врага Спарты в Пелопоннесе Аргоса. Поведение Агиса под стенами Аргоса показалось спартанским властям настолько подозрительным, что они по возвращении царя домой предприняли расследование. Оказалось, что Агис по неизвестной причине, может быть даже получив крупную взятку, вместо того, чтобы дать аргосцам генеральное сражение, внезапно, ни с кем не посоветовавшись, снял свой лагерь и ушел в Спарту. В армии Агиса вопреки правилам находился только один эфор,10 который также, возможно, был подкуплен аргосцами. Этот поступок царя вызвал такое возмущение у сограждан, что сразу по возвращении домой он был привлечен к суду. Судьи сначала вынесли решение срыть его дом до основания, а на него самого наложить огромный штраф в сто тысяч драхм. Далее, по словам Фукидида (V, 63), когда страсти немного улеглись, Агис как-то сумел оправдаться и добился помилования. Но для самой царской власти в Спарте этот случай имел самые неприятные последствия. Хотя Агис и не был отстранен от командования, но в дальнейшем он мог принимать только такие решения, которые были предварительно санкционированы чрезвычайной коллегией (Thuc. V, 63, 4). Фукидид в связи с этими событиями упоминает о введении нового закона, лишившего военачальника права принимать самостоятельные решения (V, 63, 4: "Лакедемоняне отказались от наложения штрафа и разрушения дома царя, но приняли по этому случаю постановление, какого еще никогда не было у них: они приставили к царю десять спартиатов советниками, без согласия которых он не имел права выступать с войском из города"). Судя по отдельным примерам, это новое установление касалось не только царей, но и любых других военачальников, включая руководителей флота (Thuc. II, 85, 1; ср.: III, 69, 1). 11 Эта чрезвычайная коллегия, в отличие от прежних эмиссаров-эфоров, была ответственной. Без нее царь не мог принимать никаких важных решений. Десять советников представляли собою, таким образом, штаб царя, где все вопросы решались уже только коллегиально.

Итак, во-видимому, начиная с 418 г. до н. э. было введено новое ограничение военной власти царей (Thuc. V, 63, 4; Xen. Ages. I, 7; Diod. XII, 78, 6; XIV, 79, 1; Plut. Lys. 23; Ages. 6). Однако некоторая двусмысленность текста Фукидида не дает возможности окончательно решить вопрос о том, стал ли этот штаб из десяти советников обязательным для всех царей или только для Агиса. В дальнейшем мы не раз встречаемся с подобными советникам при спартанских царях и полководцах. Так например, при Агесилае II в Малой Азии в 395 г. до н. э. находился штаб из тридцати советников (Xen. Hell. III, 4, 20; IV, 1, 5; 30; 34; Diod. XIV, 79; Plut. Lys. 30). Столько же сопровождало царя Агесиполида I в его походе против олинфян в 381 г. до н. э. (Xen. Hell. V, 3, 8). Но эта свита весьма существенно отличалась от военных советников при царе Агисе. Их, скорее всего, выбирали сами цари из своего ближайшего окружения, и во время военных действий они составляли штаб царя и использовались в качестве его заместителей и помощников.

Агис II, во многом благодаря своим неудачам на военном поприще, способствовал ослаблению позиции царей как главнокомандующих. После него цари частично утрачивают стратегическую инициативу: они лишаются права самостоятельно принимать решения о начале военных действий и о маршруте похода (Xen. Lac. pol. 15, 2). Для этого уже требовалась санкция народного собрания, возглавляемого эфорами. Цари также утрачивают право заключать мир по своему произволу. Эта прерогатива полностью переходит к эфорату. Так Агис II направляет явившихся к нему афинских послов к эфорам в Спарту, ссылаясь на то, что он не имеет полномочий на заключение мира (Xen. Hell. II, 2, 11 - ouj ga;r eijnai kuvrio" aujtov").

Несмотря на общую тенденцию в сторону уменьшения власти спартанских царей и передачи части их функций эфорам и другим полисным магистратам, тем не менее удачливые цари-полководцы приобретали в Спарте подчас огромное влияние и силу. Конечно, верно то, что дома царь был лишь одним из геронтов и политическое руководство в народном собрании принадлежало эфорам. Но совет авторитетного полководца имел большой вес в народном собрании, тем более что цари имели преимущество постоянства над их потенциальными соперниками. Так например в период Пелопоннесской войны и спартанской гегемонии цари получили возможность значительно усилить свои позиции, особенно в сфере внешней политики. Как рассказывает Фукидид, царь Агис, не пользующийся особым авторитетом в Спарте, тем не менее, на тот период, пока он с армией находился в Декелее, получил мандат от спартанских властей действовать вполне самостоятельно как стратег-автократор: "При этом Агис действовал без ведома властей в Лакедемоне. Ведь пока царь стоял с войском в Декелее, он имел право посылать куда ему угодно отдельные отряды, собирать налоги и взыскивать деньги" (Thuc. VIII, 8, 5). Как видно из этого свидетельства, царь имел не чисто военные, но и политические полномочия. Он также вполне самостоятельно распоряжался союзниками. По словам Фукидида, "в этот момент союзники были больше в его подчинении, чем спартанского государства". В этом предложении Фукидид употребляет характерный для такого рода отношений глагол - uJphvkouon. Это глагол большого формального смысла. Само его появление в подобном контексте свидетельствует об обычном для периода войны росте автократических тенденций в среде высшего военного руководства.

Еще более характерный пример - царь Агесилай. По словам Ксенофонта, после малоазийской кампании слава и могущество Агесилая II увеличились настолько, что он мог добиться для себя любых благ, каких бы ни пожелал (Xen. Ages. 1, 36). Агесилай, обладающий особенными дарованиями, в течение своего долгого правления (399 - 360) сумел сохранить всю полному военной власти, в том числе оставив за собой и право формировать штаб из нужных ему людей (Xen. Ages. I, 7; Diod. XIV, 79, 1; Plut. Lys. 23; Ages. 6). Вся первая половина IV в. до н. э. в Спарте прошла под влиянием Агесилая. В этом же ряду сильных правителей стоит и Агис III (338 - 331), который боролся против македонского владычества в Греции. Он ведь выступал вполне самостоятельно как руководитель общины.

Спарта знала многих талантливых царей-полководцев, и, по словам Плутарха, остальные эллины "просили не кораблей, не денег, не гоплитов, а единственно лишь спартанского полководца и, получив, встречали его с почтением и боязнью…" (Lyc. 30).

5. Цари - судьи

О судебных полномочиях спартанских царей известно очень мало. Мы только можем предполагать, что до сер. VI в., когда, скорее всего, большинство судебных функций от царей отошли к эфорам и герусии, спартанские цари подобно гомеровским царям были верховными судьями. Но уже во времена Геродота судебная власть спартанских царей оказывается существенно ограниченной, поскольку вся ее полнота в этот период уже была в руках герусии и эфората.

О характере юрисдикции спартанских царей периода классики сообщает только один источник - Геродот, но, к сожалению, в самом конспективном виде. Судя по его словам, в руках царей остались только некоторые гражданские дела, в частности в области семейного и наследственного права: "только одним царям принадлежит право выносить решения по следующим делам: о выборе мужа для дочери-наследницы (если отец никому ее не обручил) и об общественных дорогах. Также если кто пожелает усыновить ребенка, то должен сделать это в присутствии царей" (Her. VI, 57, 5). Из этого перечня следует, что в компетенции царей остались лишь те гражданские дела, которые так или иначе были связаны с обязательным религиозным оформлением.

В делах о наследстве к юрисдикции царей прибегали только в том случае, если речь шла об единственной наследнице (эпиклере), т. е. дочери, которая после смерти своего отца наследовала все его имущество, включая земельный надел. Этот правовой институт в научной литературе обычно называют эпиклератом. Царь, выполняя свои древние религиозно-правовые и социальные функции главы рода, выступал в данной случае в роли заместителя отца семейства. Он обязан был выбрать для наследницы-сироты мужа таким образом, чтобы соблюсти интересы как отдельной семьи, так и государства в целом.

Что касается усыновления, то здесь, по-видимому, присутствие царя было гарантией законности этого юридического акта. Царь должен был присутствовать при торжественной церемонии усыновления как главный жрец общины. Ведь усыновление было непосредственно связано с культом предков и домашнего очага. Участие царя как верховного жреца делало ритуальное действие усыновления необратимым. Хотя из сообщения Геродота следует, что обязанности царя в данном случае носили чисто формальный характер, однако сама важность акта усыновления для всей спартанской общины в целом скорее свидетельствует об обратном. Конечно, цари вряд ли выбирали кандидатов для усыновления, но именно они, думается, могли наложить veto на любой случай усыновления, если он им по какой-либо причине казался незаконным и не отвечающим интересам государства в целом.

Стоит отметить, что в руках царей были оставлены отнюдь не мелкие гражданские процессы: для Спарты всегда жизненно важными оставались дела, связанные с наследованием и усыновлением. Основной их целью было минимизировать негативные последствия слишком жесткого гражданского законодательства. Ведь в древней Греции Спарта, насколько нам известно, имела самые суровые законы о гражданстве. Обладание полными гражданскими правами здесь было напрямую связано с наличием у гражданина земельного участка, клера, который давал возможность спартиату вносить необходимый взнос в сисситии. А одним из механизмом получения такого клера для младших сыновей, по-видимому, оставалось усыновление их семьями, где не было наследников-мужчин. Условием подобного усыновления могла быть женитьба на дочери владельца клера. Процедура усыновления использовалась также как механизм для наделения гражданскими правами незаконнорожденных сыновей знатных отцов, т.н. нофов (novqoi). С помощью акта усыновления они узаконивались собственными отцами и получали от них клеры. Это было особенно важно в случае отсутствия законных наследников. Ведь вымирание семейства или целого рода как в греческом, так и в римском мире считалось огромным бедствием, и любое государство всегда доставляло возможность бездетным людям избегать подобной участи посредством законного усыновления или незаконнорожденных, или вовсе чужих детей.

Не очень понятно из-за краткости сообщения Геродота, что имеется в виду под юрисдикцией царей в отношении общественных дорог.12 Может быть, цари отвечали за безопасность общественных дорог, и все случаи нарушения этой безопасности подпадали под их юрисдикцию. А может быть, цари выступали в роли главных попечителей, отвечающих за строительство и поддержание в рабочем состоянии тех дорог, в которых было заинтересовано военное ведомство. В качестве судей они могли действовать в том случае, если кто-либо наносил вред "казенным" дорогам, например, распахивал или перегораживал их.13

К строительству, ремонту и охране общественных дорог в Лаконии, бесспорно, привлекались периеки. Последние были военнообязанными, и их участие как личное, так и финансовое в строительстве и поддержании в надлежащем порядке общественных дорог, проходящих по их территории, было, скорее всего, вариантом альтернативной службы. Возможно, одним из поощрений военных заслуг периеков было освобождение их от обязательного участия в строительстве "федеральных" объектов на территории Лаконии, в том числе и дорог.14 То, что к этому имели отношение цари, не вызывает удивления. Как известно, из всех спартанских магистратов города периеков теснее всего были связаны именно со спартанскими царями. Последние являлись мостом между Спартой и городами периеков: ведь они были царями как для спартанских граждан, так и для всего остального населения Лаконии, включая, конечно, и периеков. Вероятно, все контакты периеков со спартанским полисом осуществлялись через царей. Для периеков цари являлись и военными лидерами, и верховными жрецами, представляющими перед богами все их города вкупе. Именно потому, что дороги, необходимые для прохода армии, находились на территории периеков, все дела, с ними связанные, оставались в руках царей.

Возможно, цари должны были также следить и за состоянием целой сети дорог на территории периеков, которые связывали центр страны с рудными районами, где добывали железную руду и медь. Эти дороги были не менее важны, чем военные трассы, ибо должны были обеспечить бесперебойную доставку сырья в мастерские по изготовлению военного вооружения, в том числе медных щитов (Xen. Lac. pol. 11, 3).

Таким образом, в классический период весьма ограниченная юрисдикция царей распространялась только на такие дела, которые так или иначе были связаны с функциями царей или как верховных жрецов общины, или как простатов периеков.

6. Цари - верховные жрецы

Почему же тенденция к превращению царской власти в полисную магистратуру так никогда полностью и не была реализована в Спарте? Почему цари так и не превратились в обычных государственных чиновников? Зачем они нужны были общине именно в таком своем качестве? Ответ, по-видимому, хотя бы отчасти, нужно искать в сфере духовных ценностей спартанского гражданства. Цари перестали быть верховными судьями своего народа и утратили часть своего военного империя, но это не привело к уничтожению самой царской власти, потому что за царями оставалась в нетронутом виде их функция верховных жрецов общины. Эту мысль довольно четко высказывает Ксенофонт в "Лакедемонской политии". По его словам, "царская власть - единственная, которая остается именно такой, какой она была установлена с самого начала" главным образом, потому, что "Ликург предписал, чтобы царь, ведущий свое происхождение от бога, совершал все общественные жертвоприношения именем государства" (Lac. pol. 15, 1 - 2, пер. М. Н. Ботвинника).

Все социальные институты древней Спарты в той или иной мере носили сакральный характер. Как мы уже говорили, институт царской власти сочетал в себе три взаимопроникающих функции: верховного военачальника, верховного судьи и верховного жреца. Известно, что царская власть в Спарте с течением времени демонстрировала тенденцию к упадку и ослаблению, что проявлялось в постепенном распылении и отделении от царей ранее присущих им функций. Так они почти полностью лишились своих административных и судебных полномочий, были существенно ущемлены их права как главнокомандующих, но они продолжали оставаться верховными жрецами. В Спарте не произошло, как это было в остальной Греции периода архаики, падения царской власти в результате разделения ее функций и передачи их другим представителям знати. Здесь цари не растворились внутри полисной элиты. Возможно, само сохранение царской власти в Спарте во многом объясняется тем, что здесь медленнее, чем в других греческих полисах шел процесс дифференциации магистратур внутри правящего аристократического сословия. В частности, спартанцы в отличие, например, от афинян не посмели отделить "священную силу" своих царей от самих царей и перенести ее на полисных магистратов. По-видимому, в Спарте сохранялось такое же отношение к своим царям, каким оно было в гомеровской Греции, где царей считали близкими к миру богов.15 Так в стихах Тиртея, проникнутых еще гомеровскими мотивами, четко выражена идея о богоданности власти спартанских царей:

Сам ведь Кронион, супруг прекрасноувенчанной Геры,
Зевс, Гераклидам вручил город, нам ныне родной.
С ними, оставив вдали Эриней, обдуваемый ветром,
Мы на широкий простор в землю Пелопа пришли
(fr. 3a Diehl3, пер. Г. Церетели).

Смысл этого отрывка, несмотря на лакуны, вполне ясен. Спартанцы должны подчиняться своим царям, Гераклидам, поскольку их власть санкционирована богами, и более того, сам Зевс, считавшийся защитником царской власти как установления, вручил Спарту в управление Гераклидам.

Оба царя могли довести свое происхождение до Геракла и таким образом до самого Зевса. Геродот в своем рассказе о герое Фермопил царе Леониде перечисляет поименно всех его предков вплоть до Геракла (VII, 204). Как метко отметил один из современных исследователей, спартанские цари являются единственными историческими греками, которые вошли на страницы Геродота с подобными генеалогическими фанфарами. В 446 г. до н. э. пифия потребовала от спартанцев вернуть из изгнания царя Плистоанакта, называя его "полубожественным сыном Зевса" (Thuc. V, 16, 2). На протяжении всего существования царской власти в Спарте для спартанских граждан их басилевсы продолжали оставаться священными особами, от магической силы которых зависело благополучие всего государства.

С представлениями о какой-то глубинной связи спартанских царей с миром богов, по-видимому, связан существовавший в Спарте обряд, с помощью которого община на вполне законных основаниях могла избавиться от неугодного ей царя. Как рассказывает Плутарх, с периодичностью в девять лет (di j ejtw`n ejnneva) цари подвергались особого рода религиозным испытаниям. Суть их состояла в том, что в каждый девятый год эфоры наблюдали за небом и если они видели падучую звезду на определенном участке неба, то это считалось знаком того, что царь в чем-то провинился по отношению к богам. Власть такого царя тот час же отменялась до тех пор, пока на запрос из Спарты не приходил ответ дельфийского оракула (Plut. Agis, 11). Как правило, мнение пифии было благоприятно для спартанских царей, и данное религиозное испытание оставалось чистой формальностью. Однако само наличие подобного законного способа отстранения царей от власти давало в руки их оппонентам удобное средство для избавления от неугодного царя. Вполне возможно, что политические враги того или иного царя специально приурочивали выдвижение своих претензий ко времени вышеназванного религиозного испытания. Так случилось, например, в 242 г. до н. э., т. е. уже в эпоху позднего эллинизма, когда царь Леонид, политический противник знаменитого царя-реформатора Агиса, лишился власти именно таким способом.

Сам факт столь позднего применения этого обряда - 2-я пол. III в. до н. э. - есть свидетельство того, что для спартанских граждан их цари на протяжении веков продолжали оставаться священными особами. Пока цари были безупречны, граждане могли быть уверены, что их государство находится под покровительством богов.

Мы не знаем, когда появился этот обряд, но, скорее всего, он восходит к глубокой древности. Некоторые ученые предполагают, что вместо эфоров первоначально выступали астеропы (ajsterwpoiv), что буквально означает "наблюдатели за звездами". Эти "звездочеты", возможно, представляли собой древнейшую сакральную коллегию, чьи функции авгуров со временем перешли к эфорам. В качестве параллели стоит вспомнить, что в одном из фрагментов историка Эфора (IV в. до н. э.) царь Минос назван "девятилетним царем" (ejnnevwro" basileuv") на том основании, что согласно критской легенде он каждый девятый год отправлялся в горы в пещеру Зевса и там получал от бога профетические советы, с помощью которых он управлял Критом (Ephor. ap. Strab. X, 4, 8, p. 476; Hom. Od. X, 19).16

Представление о божественном происхождении царской власти было очень сильным сдерживающим фактором против насилия над спартанскими царями. Даже царям, совершившим серьезные государственные преступления, давали, как правило, возможность провести остаток своей жизни в изгнании. Обычная картина спартанской действительности - это изгнанник-царь, проводящий многие годы где-нибудь на священной храмовой территории соседних со Спартой государств - Аркадии или Элиды (Thuc. V, 16, 3: Плистоанакт; Xen. Hell. III, 5, 25; Plut. Lys. 30, 1: Павсаний; Plut. Agis, 16, 6: Леонид; Plut. Agis, 18: Клеомброт). Поднять руку на царя считалось страшным преступлением, на которое не решались даже чужеземцы (Plut. Agis, 21). До самых поздних времен эллинизма сохраняются отголоски былой неприкосновенности царя. Так тюремная прислуга и наемники не решаются исполнить приговор над Агисом IV (241 г. до н. э.), а Плутарх пишет о казни царя как о неслыханном святотатстве (Agis, 19; 21).

Однако понятие о боге и о царе никогда не сливалось у греков и римлян, как это было у восточных народов. Спартанские цари никогда не воспринимались своими согражданами как боги. Они при жизни оставались первыми среди равных, а после смерти (если, конечно, им удавалось избегнуть обвинения в государственной измене) почитались как герои (Xen. Lac. pol. 15, 9). Такой пиетет спартанцев к своим царям, как верховным жрецам при жизни и носителям героического культа после смерти, объясняется во многом исключительным консерватизмом спартанского общества, его нежеланием менять что-либо, имеющее отношение к сфере идеологии.

Немалое значение для авторитета царей имел и тот факт, что в глазах благочестивых спартанцев институт царской власти был освящен именем Ликурга. Он объявил царей правительством Спарты (наряду с герусией) и приказал воздвигнуть святилище Зевса Силлания и Афины Силлании (Plut. Lyc. 6, 2). Знаменательно, что Большая ретра, древнейший законодательный документ, который провозгласил создание Спарты как полиса, начинается именно с религиозного акта. Зевс и Афина объявляются официальными покровителями нового государства, а царям, как их верховным жрецам, по-видимому, надлежало заняться строительством новых культовых сооружений. Стоит напомнить, что в Большой ретре цари именуются архагетами (ajrcagevtai), термином, означавшим в том числе и основателей новых культов.

Хотя в Спарте не было жрецов-профессионалов как отдельной касты, однако в источниках сохранились свидетельства, правда весьма немногочисленные, о наличии в Спарте жрецов помимо царей. Обычной для Спарты была практика приглашать к себе представителей известных жреческих родов из других греческих государств (Her. VII, 219, 221, 228: Мегистий из Акарнании, ведущий свой род от Мелампа, мифического прорицателя и основателя культа Диониса; IX, 33, 35: Тисамен и его потомки, принадлежавшие к жреческому роду Иамидов из Элиды). Эти жрецы, как правило, сопровождали царей в военных походах, а их толкования-рекомендации вызывали полное доверие у спартанских воинов. Так согласно Геродоту мантис Мегистий из Акарнании, сопровождавший царя Леонида к Фермопилам, "рассмотрев внутренности жертвенного животного, первым предсказал на заре грядущую гибель" самому царю и его отряду (VII, 219). Леонид не усомнился в истинности этого пророчества. Особенно прославился во время Греко-Персидских войн жрец Тисамен из Элиды, чье присутствие в армии, по мнению древних, помогло спартанцам одержать пять крупных побед (Her. IX, 33 - 35; Paus. III, 9, 7 - 8).

Пользовались спартанские цари также услугами профессиональных толкователей и хранителей древних пророчеств, так называемых хресмологов. Так например, хресмолог Диопиф, используя свои профессиональные знания, вмешался в спор о престолонаследии, пытаясь помочь сыну царя Агиса II занять трон своего отца (Xen. Hell. III, 3, 3; Plut. Ages. 3, 3). Плутарх говорит о Диопифе как о прославленном и весьма авторитетном в Спарте прорицателе (Lys. 22, 5). Известны случаи, хотя и единичные, участия жрецов в политической жизни страны. Так прорицателя Тисамена, внука вышеназванного Тисамена, Ксенофонт называет одним из наиболее влиятельных участников заговора Кинадона (398 г. до н. э.) (Hell. III, 3, 11). Таким образом, хотя жрецы и прорицатели не представляли собой значительной силы, однако отдельные представители этого сословия могли иметь большое политическое влияние.

Профессиональные жрецы выполняли религиозные функции спартанских царей в качестве их заместителей и находились в прямом их подчинении (Herod. IX, 33, 35; Xen. Hell. III, 3, 4; Paus. III, 11, 5 - 8). Точно также в Риме эпохи царей верховный, или великий понтифик подчинялся непосредственно царю (Liv. I, 20, 5 - 7; Plut. Num. 9). Традиция отметила целый ряд случаев тесного взаимодействия царей и жрецов. Судя по некоторым данным, жрецы при царях кроме своих основных профессиональных обязанностей выполняли также роль осведомителей. Так о заговоре Кинадона царю Агесилаю, по-видимому, сообщил жрец, выполняющий вместе с царем "установленные жертвоприношения от имени города". Ксенофонт, узнавший об этой истории, скорее всего, от самого Агесилая, рассказывает, что этот донос был облечен в форму божественного знамения (Hell. III, 3, 4). Анонимным жрецом-доносчиком, возможно, был Агий, брат одного из руководителей заговора прорицателя Тисамена (Paus. III, 11, 5 - 8).17

Как верховные жрецы цари исполняли все государственные жертвоприношения (Xen. Lac. pol. 15, 1). Ритуал этих жертвоприношений носил публичный характер. Каждый спартанский воин должен был преисполниться уверенности, что их лидер неукоснительно следует указаниям богов, благодаря чему армии обеспечена их помощь и покровительство. Монополия царей в сакральной сфере объясняется, конечно, тем, что они, прежде всего, были главнокомандующими, которые перед богами отвечали за судьбу своего войска и своей страны. Они считались жрецами Зевса Лакедемония и Зевса Урания, государственных культов Спарты. Жреческие полномочия не ограничивались двумя вышеупомянутыми культами. Цари заведовали сношениями почти со всеми основными божествами спартанского пантеона. Так в первый и седьмой день от начала месяца цари приносили жертву Аполлону (Her. VI, 57). Будучи специалистами в военной мантике, в военное время они могли приносить в жертву любое количество овец за спасение войска и за победу. Для этого за спартанских войском всегда следовало целое стадо священных животных. Весь ход тщательно разработанной церемонии призван был устранить самою возможность серьезного конфликта между человеческой и божественной волей. Так перед началом похода царь приносил жертвы Зевсу Агетору (Предводителю), на границе - Зевсу и Афине, причем только при благоприятных жертвах обоим этим богам царь переходил границу страны (Xen. Lac. pol. 13, 2). Перед битвой царь жертвовал Артемиде Агротере молодую козу (Xen. Lac. pol. 13, 8; Hell. IV, 2, 20). В благодарность за победу посвящали Аресу петуха (Plut. Ages. 33). Цари были большими мастерами своего дела. Гадание происходило в основном по внутренностям животных, особенно по долькам печени. Причем если с первого раза знамение оказывалось неблагоприятным, царь приносил жертвы до тех пор, пока не добивался искомого результата (Her. IX, 61 - 62; Xen. Hell. III, 3, 4). В любом случае, именно царь принимал решение, повторить ли жертвоприношение снова в надежде на лучший результат или отказаться от предприятия.

Известно много случаев, когда цари изменяли свои планы и даже отказывались от военной кампании из-за неблагоприятных жертвоприношений, указывающих на нерасположение богов (Her. VI, 76; Thuc. V, 54, 2; 55, 3; 116, 1). Жертвоприношения совершались не только перед началом похода. Цари, во время пути или уже находясь на вражеской территории, регулярно консультировались с богами перед принятием любых инициатив. Но окончательное решение всегда оставалось за царями, и даже при неблагоприятных знамениях далеко не всегда цари прекращали военную кампанию и распускали войско.

Так, например, царь Клеомен в 494 г. до н. э. во время военной экспедиции против Аргоса, совершая очередное жертвоприношение, получает неблагоприятные знамения. Но вместо того, чтобы отказаться от дальнейшего движения и вернуться домой, он решает продолжить путь. Однако из суеверной предосторожности Клеомен изменяет маршрут и направляет армию не по суше, как первоначально намеревался, а в обход по морю (Her. VI, 76). Из этого примера видно, что даже у самых благочестивых людей оставалось место для маневра, если они были уверены в себе и своем деле. Предзнаменования часто служили правовым моментом для того, чтобы отсрочить день битвы или начало осады (Her. IX, 36; 61 - 2; Xen. Hell. III, 1, 17 - 19).

Но можно привести немало примеров полного отказа от военных предприятий после получения неблагоприятных знамений. Так во время Пелопоннесской войны трижды отменялись вторжения спартанцев в Арголиду из-за неблагоприятных жертвоприношений, и войска возвращались домой (Thuc. V. 54, 2; 55, 3; 116, 1). По этой же причине царь Агесиполид в 388/387 г. до н. э. отказался от проекта постройки форта в Арголиде и вернулся домой (Xen. Hell. IV, 7, 7).

Самыми дурными предзнаменованиями считались землетрясения и затмения (Her. IX, 10, 3; Thuc. III, 89, 1; VI, 95, 1; Xen. Hell. III, 2, 24). Так землетрясения стали причиной отмены уже начавшихся военных кампаний в в 426, 414 и 402/401 гг. до н. э. (Thuc. III, 89, 1; VI, 95, 1; Xen. Hell. III, 2, 24). С другой стороны, в 413/412 г. до н. э. землетрясение не заставило спартанцев полностью отказаться от задуманного предприятия. Они только заменили командующего будущей морской экспедицией и наполовину уменьшили число кораблей (Thuc. VIII, 6, 5). Затмение также представлялось крайне неблагоприятным знаком. Так в 480 г. до н. э. затмение заставило Клеомброта прекратить работы по строительству оборонительной стены на Истме и увести армию пелопоннесских союзников домой (Her. IX, 10).

Но даже при таких ужасных знаках неблаговоления богов, как землетрясения или затмения, последнее слово всегда оставалось за царем. Только он как главнокомандующий и верховный жрец мог принять решение о прекращении похода или отказе от битвы. За царем оставалось право давать ту или иную религиозную интерпретацию любому знамению. Так в 388/387 г. до н. э. царь Агесиполид, прибегнув к остроумному толкованию самого страшного божественного знака - землетрясения, сумел убедить своих воинов продолжить поход в Арголиду. Вот как об этом рассказывает Ксенофонт: "Когда он /Агесиполид - Л.П./ ужинал в первый вечер своего пребывания в Арголиде, - во время возлияния, совершаемого после ужина, произошло землетрясение. Тогда "обедающие в царской палатке" запели пэан Посейдону, а все прочие вторили им. Воины полагали, что следует уйти из Арголиды, так как и Агис после землетрясения удалился из Элиды. Агесиполид возразил на это, что если бы землетрясение произошло тогда, когда он собирался вторгнуться в Арголиду, он бы считал, что божество против похода; если же землетрясение произошло уже после вторжения, то оно только знак божеского одобрения. Поэтому он на следующий же день принес жертву Посейдону и продвинулся на некоторое расстояние вглубь страны" (Hell. IV, 7, 4 - 5).

Иногда знамения помогали царям принять то решение, которое было обусловлено военной необходимостью. Так Павсанию удалось получить благоприятное предзнаменование в наиболее удобный в тактическом отношении момент для вступления спартанской армии в Платейскую битву (Her. IX, 61 - 2). Царь Агесилай в 396 г. до н. э. отказался от дальнейшего продвижения вглубь Малой Азии, поскольку "печень жертвенного животного оказалась без одной дольки" (Xen. Hell. III, 4, 15; Hell. Ox. 7. 4). Рассказав об этом факте, Ксенофонт без тени смущения добавляет, что на самом деле отказ от похода был вызван отсутствием у спартанцев достаточного количества конницы, без которой на больших азиатских просторах нельзя было успешно сражаться (Hell. III, 4, 15). Как справедливо замечает Р. Паркер, автор статьи, специально посвященной спартанской религии, "шарм дивинации для консультирующегося заключался в необходимости всегда чувствовать, что он действует не наобум. Спартанцам нравились ясные директивы; и многие из их четко выраженных религиозных позиций отражают их склонность вести жизнь согласно фиксированным правилам".18

Мы не знаем ни одного случая, чтобы спартанские цари выказывали открытое пренебрежение результатами жертвоприношений. Единственный пример, сохраненный традицией, касается поведения второго лица в спартанской армии после царя, наварха (руководителя союзного флота) 401/400 г. и гармоста (наместника) Абидоса 389/8 г. до н. э. Анаксибия. Но, судя по сообщению Ксеофонта, это был лишь незначительный эпизод, не имеющий каких-либо существенных для Спарты последствий (Xen. Hell. IV, 8, 36).

Жреческим характером царской власти объясняется, между прочим, и тот факт, что телесные недостатки препятствовали достижению царского сана, так как жрец должен был иметь чистое, без всяких изъянов тело. Это требование нередко использовалось в Спарте как аргумент в политической борьбе. Так в 399 г. до н. э. во время яростной борьбы за престол между Агесилаем и его племянником Леотихидом партия последнего использовала против Агесилая, страдающего хромотой, древний оракул, когда-то данный спартанцам и теперь по случаю извлеченный на свет:

"Гордая Спарта! Хотя у тебя и здоровые ноги,
Бойся: ты можешь взрастить на престоле хромое царенье.
Долго ты будешь тогда изнывать от нежданной болезни,
Долго ты будешь носиться по волнам убийственной брани"
(Plut. Lys. 22, пер. М. Е. Сергеенко).

Правда верх одержало не буквальное, а фигуральное толкование данного оракула-загадки,19 и престол занял хромой Агесилай, а не законный наследник Леотихид.

Не раз уже отмечалось в научной литературе, что спартанцы любили оракулы, вероятно, больше, чем граждане любого другого греческого государства, и придавали им огромное, подчас даже решающее значение в политических спорах. Ведь даже их собственная конституция согласно традиции приписывалась дельфийскому Аполлону (Plut. Lyc. 6, 1). Среди всех общегреческих и местных святилищ для Спарты на протяжении многих веков самым главным и почитаемым оставался оракул Аполлона в Дельфах. В глазах спартанцев дельфийский Аполлон тесно ассоциировался с их царями.

Как верховные жрецы спартанские цари заведовали сношениями своего государства с Дельфами и хранили у себя записи ответов оракула (Xen. Lac. pol. 15, 4).20 Судя по данным традиции, цари очень часто обращались к оракулу Аполлона за советом и не начинали ни одного крупного предприятия без консультации и одобрения Дельф. Так как обращения к дельфийскому оракулу носили в Спарте более постоянный и обязательный характер, чем где бы то ни было в Греции, то очень рано, вероятно, еще в период ранней архаики в Спарте появилась новая постоянно действующая коллегия - так называемые пифии. Должность с подобным названием, насколько нам известно, существовала только в Спарте. Возможно, эта магистратура, так же как и эфорат, возникла по инициативе царя Феопомпа в середине VIII в. до н. э. в пору крепнущих связей Дельф со Спартой. Видимо, по замыслу царей, если эфоры мыслились как их заместители в судебных делах (Plut. Cleom. 10), то пифиям предназначалось стать их порученцами для непосредственного общения с пифийским Аполлоном (Her. VI, 57). Теперь большая часть контактов царей с Дельфами осуществлялась с помощью этих посредников. Но сохранялись и прямые контакты царей с дельфийским Аполлоном, иногда в форме участия в официальных священных посольствах, чаще - по собственной инициативе (Xen. Hell. IV, 3, 21).

Каждый царь выбирал из своего ближайшего окружения двух доверенных лиц, т. н. пифиев, которые посылались по их поручению в Дельфы (Her. VI, 57; Xen. Lac. pol. 15, 5; Cic. De div. I, 43, 95; Suid. s.v. puvqioi; Hesych. s.v. puvqioi).21 Пифии, по-видимому, рассматривались как alter ego царей в их сношении с пифийским Аполлоном. Как свидетельствует Геродот, кроме царей только пифии имели доступ к изречениям оракулов (VI, 57).

О том, насколько почетной была должность пифиев, свидетельствует тот факт, что эти феопропы, как и цари, питались на общественный счет (Her. VI, 57). Такой привилегии не имел в Спарте больше никто. Должность пифиев, скорее всего, сразу же сделалась наследственной (Her. VI, 57; Xen. Lac. pol. 15, 5), как и многие другие профессии в Спарте (Her. VI, 60), но в отличие от эфората никогда не была отделена от царей. Пифиями становились, конечно, члены правящего дома, т. е. люди, близкие к царю и по своему происхождению, и по образу жизни, и по семейным и дружеским связям. Делегируя феопропам часть своих полномочий, цари тем не менее никогда не забывали о необходимости тщательного контролировать деятельность своих священных послов. Это объясняется тем, что для царей сохранение дружественных связей с Дельфами имело первостепенное значение. Ведь авторитет дельфийского оракула в Спарте был настолько велик, что его именем санкционировались все более или менее важные политические решения.

Античные источники свидетельствуют, что консультации с оракулами по делам, связанным с принятием политических решений, носили в Спарте более систематический и постоянный характер, чем где-либо еще в Греции (см., например: Her. V, 65; VI, 66; Thuc. I, 103, 1-3; 118, 3; Plut. Mor. 191 b; 209 a). Для спартанцев разного рода пророчества, по-видимому, были непосредственными указаниями к действию: ведь, как не раз отмечали древние авторы, спартанцы отличались исключительным благочестием (Plat. Alc. II, 149b, 150a)22 и больше прочих греков боялись божественных знамений (Paus. III, 5, 8). По словам Геродота, "веление божества они считали важнее долга к смертным" (Her. V, 63).

Это благочестие в полной мере распространялось и на царей, которые, как и все прочие спартанцы, огромное значение придавали религиозному фактору. Так царь Клеомен отказался от похода на город Аргос (ок. 494 г. до н. э.) после того, как он захватил рощу под тем же названием и понял сокровенный смысл изречения Аполлона о том, что он покорит Аргос: "О вещий Аполлон, - с горечью восклицает царь, - воистину ты обманул меня, говоря, что я покорю Аргос. Я сознаю: прорицание исполнилось" (Her. VI, 80). Согласно Геродоту, во время суда над Клеоменом судьи удовлетворились этим объяснением, сочтя его вполне убедительным, и оправдали царя (VI, 81 - 82).

Нередко уже древние авторы пытались истолковать с точки зрения ratio случаи отказа от военных кампаний из-за неблагоприятных предзнаменований. Что касается современных ученых, то они очень часто выдвигают весьма искусные гипотезы в поисках подобных рациональных объяснений. Говорят о манипулировании при жертвоприношениях, о подкупе жрецов и т. д. Конечно, подобные случаи имели место, но вряд ли возможно сомневаться в глубоком благочестии спартанцев, которые считали указания богов обязательными к исполнению. Не только рядовые спартиаты, но и их цари свято верили в божественные дивинации и неукоснительно исполняли все положенные ритуалы. Они считали, что "одни боги знают все, и кому желают, предуказывают в жертвах, птицах, человеческом голосе и сне" (Xen. Hipparch. 9, 8 - 9, пер. Г.Ф. Янчевицкого).

Вера спартанцев в оракулы и предзнаменования распространялась также на юридическую и законотворческую сферы. Ни один новый закон в Спарте не принимался без предварительного одобрения его в Дельфах, начиная уже с Большой ретры Ликурга23 и дополнения к ней, принятого по инициативе царей эпохи Первой Мессенской войны (сер. VIII в. до н. э.) Феопомпа и Полидора (Plut. Lyc. 6).24 Они убедили народ принять это дополнение, лишавшее народа права на свободное и ничем не ограниченное обсуждение вносимых герусией предложений, благодаря утверждению, что такова воля богов (Lyc. 6, 9). Тиртей, вспоминая об этих событиях в своей поэме "Евномия", прямо говорит, что цари обращались за божественной санкцией в Дельфы (Tyrt. ap. Plut. Lyc. 6, 10). Так что и здесь, как в случае с Ликургом, имеет место апелляция к Аполлону.

Дельфийский оракул сыграл огромную роль и в судьбах многих спартанских царей. На судебные решения, принимаемые герусией и эфорами по делам, связанным с политическими или уголовными преступлениями царей, сильнейшее влияние оказывали рекомендации оракула в Дельфах. Все случаи отстранения царей от власти в VI - V вв. до н. э. были связаны с обращением к дельфийскому Аполлону как последней и самой авторитетной инстанции (низложение Демарата и Плистоанакта, борьба за власть между Леотихидом и Агесилаем). Но тот же дельфийский Аполлон нередко выступал в качестве арбитра между спартанской общиной и ее царями, защищая последних. Так например, дельфийские жрецы помогли вернуть трон царю Плистоанакту (правил с большим перерывом с 459 по 409 гг до н. э.). Этот царь в 446 г. до н. э. был обвинен в получении взятки, бежал в Аркадию и скрывался там 19 лет (Thuc. II, 21, 1; V, 16, 3; Plut. Per. 22 - 23). По истечении этого срока он был возвращен в Спарту, причем его въезд в город, по словам Фукидида, сопровождался "плясками, жертвоприношениями и торжественными обрядами, какие были установлены для первых царей при основании Лакедемона" (Thuc. V, 16, 3). Этим своим возвращением опальный царь, по-видимому, был обязан исключительно оракулу в Дельфах (V, 16, 2). Желая помочь Плистоанакту, жрецы постоянно давали спартанским послам, прибывающим в Дельфы, один и тот же совет: лакедемоняне должны вернуть потомка полубожественного сына Зевса с чужбины в отечество или им придется пахать борозду серебряным лемехом25 (Thuc. V, 16, 2; Plut. Pyth. or. 19, 403 b). Таким образом, возвращение Плистоанакта в Спарту - целиком заслуга дельфийского жречества. Этот случай еще раз подтверждает наличие особого рода отношений между спартанскими царями и жрецами в Дельфах.

Важно отметить еще один момент: тесные контакты царских домов Спарты с дельфийским жречеством подкреплялись большими пожертвованиями царей. После удачных военных кампаний цари, как правило, отправляли в Дельфы немалые денежные суммы и подарки. Так например царь Агесилай, ведущий войну против персидского царя в Малой Азии, в течение двух лет пожертвовал дельфийскому святилищу огромную сумму - более ста талантов (Xen. Hell. IV, 3, 21; Ages. 1, 34). Нельзя исключить и такой возможности, что в Дельфах спартанские цари хранили свои ценности. Для Греции использование храмовых центров в качестве банков являлось обычной практикой. И хотя предание не сохранило такого рода фактов в отношении царей, случай с Лисандром, который оставил в Дельфах денежный вклад (Plut. Lys. 18), позволяет думать, что точно так же могли поступать спартанские цари и их близкие. Некоторые ученые считают, что Дельфы до некоторой степени можно рассматривать как "государственный банк лакедемонян".

Особая близость спартанских царей к Дельфам и отличное знание оракулов, записи которых хранились в Спарте начиная с глубокой древности, сыграли немалую роль и во внутриполитической борьбе. Яркий пример тому - многочисленные манипуляции царей с оракулами на рубеже V - IV вв. до н. э.

Так в династическом споре между двумя претендентами на престол, Агесилаем и его племянником Леотихидом, решающим аргументом стал истолкованный в пользу Агесилая древний оракул (Plut. Lyc. 22).

Современник Агесилая царь Павсаний (годы правления 409 - 395) решился использовать изречения пифии, чтобы убедить своих сограждан в необходимости аннулировать эфорат как вредный для спартанской общины политический институт. Находясь в изгнании, Павсаний написал полемическое сочинение, скорее всего, направленное против эфората. Судя по кратким репликам в источниках, трактат Павсания представлял собою подборку дельфийских оракулов с комментариями самого царя (Ephor. ap. Strab. VIII, 5, 5, p. 366). Оракулы, возможно, были подобраны по тематическому признаку: об искажении законов Ликурга, о пользе царской власти, о вреде эфората, об опасности корыстолюбия и т. д. Главным пунктом в этом сочинении, скорее всего, была критика в адрес эфората.

В "Лакедемонской политии" Ксенофонта, современника царей Агесилая и Павсания, не говорится прямо, что царская власть может выступать как носитель реформистских тенденций. Однако показательно, что в этом маленьком трактате Ксенофонт из всех спартанских политических институтов подробно останавливается только на царской власти, посвятив ей целых две главы. Пятнадцатая глава начинается словами, что власть царей - единственное, что сохранилось в первозданном виде со времен Ликурга. Действительно, спартанские цари, представляющие свою общину перед богами, даже если по отношению к ним граждане и не испытывали былого благоговения, имели все же возможность, так или иначе, воздействовать на умонастроения окружающих. Гадания, жертвоприношения, предзнаменования, вовремя извлеченные на свет оракулы были удобными средствами политической пропаганды. В качестве примера можно вспомнить спектакль, разыгранный Агесилаем в 396 г. до н. э. в Авлиде перед походом в Малую Азию. С целью саморекламы он приносит в жертву Артемиде лань на том самом месте, где совершал жертвоприношение Агамемнон, отправляясь в Трою (Xen. Hell. III, 4, 3 - 4; Plut. Ages. 6).

Точно так же дело обстояло и в эпоху эллинизма, когда в Спарте, пребывающей в состоянии глубочайшего кризиса, проводили свои реформы цари Агис и Клеомен.26 Используя жреческий сан для пропаганды своих реформаторских планов, Агис IV (годы правления 244 - 241) пускает в обращение древние оракулы, советующие спартанцам "остерегаться сребролюбия", а также обнаруживает новое прорицание, только что полученное в святилище Пасифаи, которое предписывало спартанцам установить у себя равенство и вернуться к законам Ликурга (Plut. Agis, 9). Плутарх также рассказывает о сне, который приснился одному из эфоров в храме той же богини, накануне переворота царя Клеомена III (годы правления 235 - 222). Приснилось же ему, "будто на том месте, где обычно сидят, занимаясь делами, эфоры, осталось только одно кресло, а остальные четыре исчезли и в ответ на его изумление из храма прозвучал голос, возвестивший, что так лучше для Спарты" (Plut. Cleom. 7). Это чудесное сновидение видимо есть отражение очередного оракула, пущенного в ход самим царем сразу же после переворота, дабы придать содеянному (прежде всего уничтожению эфората), авторитет божественной воли.

В Спарте религиозная привилегия была одной из самых важных выражений царского престижа. Спартанские цари считались законными правителями постольку, поскольку они на протяжении веков продолжали оставаться для своих сограждан главными, если не единственными представителями божества и верховными жрецами. При этом важно отметить, что в Спарте не существовало никакого политически влиятельного жречества, кроме самих царей. В отличие от Афин, где царь-архонт был не более чем ежегодно избираемым магистратом, ритуальная ответственность спартанских царей продолжала ассоциироваться с политической властью. Сохранение в неприкосновенности всего объема жреческих обязанностей и связанных с ними почестей и привилегий было одним из важнейших факторов стабильности всей политической системы Спарты. Судя по данным традиции, на протяжении долгого исторического периода институт царской власти в Спарте не подвергался какому-либо радикальному реформированию, и даже самые дерзкие и успешные лидеры, такие, например, как Лисандр, никогда не строили планы уничтожения царской власти, но искали возможности вписать себя в уже существующую структуру.27

7. Имущественное положение царей и законы против роскоши

Как и все спартиаты, цари имели земельные участки, которые назывались клерами.28 Однако помимо гражданской земли, которая не подлежала разделу и продаже, они владели т. н. теменами, обширными участками на территории периеков.29 Подобно гомеровским басилевсам (Il. XII, 313; Od. VI, 293; XVII, 299), цари получали лучшие участки земли, и в отличие от клеров рядовых граждан, эти темены30 были их безусловной собственностью. По свидетельству Ксенофонта, "в городах периэков царю разрешают брать себе достаточное количество земли, чтобы он имел все необходимое, но не был бочаге, чем следует" (Lac. pol. 15, 3).31 Не исключено, что обычной практикой была сдача этих царских теменов в аренду периекам. Регулярные доходы с этих земельных наделов, возможно, являлись основой экономического процветания спартанских царей. Цари также вполне могли увеличивать свою недвижимость, скупая земельные участки в областях периеков.32

Кроме недвижимости, которая составляла главное богатство царей, в их распоряжении также были большие денежные средства. Так Платон среди прочих доходов спартанских царей упоминает и о "царском налоге" (basiliko;" fovro"), который лакедемоняне выплачивают своим царям. Под лакедемонянами в данном контексте, конечно, имеются в виду периеки.33 Философ утверждает, что этот налог являлся весьма значительным (Alc. 123). Еще одним существенным источников доходов царей могла служить монополия на владение и разработку на территории Лаконии месторождений железной и медной руды, из которой изготавливалось военное вооружение, в том числе медные щиты (Xen. Lac. pol. 11, 3). Правда, прямых указаний источников на подобного рода монополию спартанских царей нет. Укажем только, что для древних монархий монополия на природные богатства страны не является чем-то исключительным. Так, например, македонские цари обладали монополией на владение строевым лесом.

Спартанские цари кроме денежного налога с периеков получали и натуральные продукты. Так после жертвоприношения им доставались шкуры и часть мяса жертвенных животных (Her. VI, 56, 57; Xen. Lac. pol. 15, 3). Ксенофонт сообщает еще об одном натуральном налоге в пользу царя - от каждого приплода свиней царь получал поросенка (15, 5).34 Содержание царского дома отчасти возлагалось на всю общину. Известно, что басилевсы питались на общественный счет (Her. VI, 57). Они также получали немалую часть военной добычи, скорее всего, десятую ее часть (Her. IX, 81; Polyb. II, 62; Plut. Ages. 19). Таким образом царские дома в Спарте приобрели со временем значительные богатства (Xen. Lac. pol. 15, 6). Запрет на частное владение золотом и серебром, скорее всего, их не касался (Plut. Lys. 17).

Стремлением сохранить все накопленное имущество внутри царского дома объясняются, по-видимому, и случаи женитьбы царей на близких родственницах. Так Анаксандрид II (время правления ок. 560 - 520 гг. до н. э.) был женат на собственной племяннице, дочери своего брата (Her. V, 36 - 40; Paus. III, 3, 7). Как предполагают некоторые исследователи, нежелание царя развестись с ней по требованию эфоров, возможно, объясняется не столько любовью Анаксандрида к своей супруге, сколько стремлением сохранить имущество жены внутри семьи. Царь Леонид I (время правления 490 - 480 гг. до н. э.) также был женат на своей племяннице по имени Горго. Она была единственной наследницей царя Клеомена, брата Леонида по отцу (Her. V, 48). Иногда ради сохранения имущества внутри семьи женились и на собственных тетках. Так например Архидам II (время правления 469 - 427 гг. до н. э.) был женат на своей тетке по отцовской линии по имени Лампито. Она была единственной наследницей царя Леотихида II (Her. VI, 71).

Хотя наши сведения о богатстве спартанских царей относятся в основном к периоду эллинизма, однако нет никакого сомнения, что и в более ранние времена сами цари и их ближайшие родственники обладали значительным имуществом и являлись наиболее состоятельными людьми в Спарте. Об этом свидетельствуют, например, огромные штрафы, к которым присуждали царей во время судебных разбирательств. Так Плистоанакта в 446 г. до н. э. приговорили к штрафу в 15 талантов (Schol. ad Aristoph. Nub. 858 f.), а Агиса II в 419 г. до н. э. - к 17 талантам (Thuc. V, 63; Diod. XII, 78). Сам факт присуждения царей к денежным штрафам - явное свидетельство того, что, по крайней мере, уже в V в. до н. э. спартанские цари имели право приобретать деньги и хранить их у себя в домах.35 Штрафы, к которым присуждались цари, были, вероятно, соразмерны их состоянию.

О состоятельности царских домов можно судить и по такому явному признаку большого богатства, как содержание конюшен и лошадей. Так царь Демарат (время правления ок. 515 - 491) одержал победу на Олимпийских играх, управляя собственной квадригой (Her. VI, 70). Известно, что и сестра Агесилая II Киниска также выставляла четверку скаковых лошадей на состязании в Олимпии (Xen. Ages. 9, 6).

Сам Агесилай, по-видимому, был настолько богат, что мог себе позволить широкий жест отдать половину доставшегося ему по суду состояния покойного царя Агиса родственникам его сына Леотихида с материнской стороны. Плутарх поясняет, что это были "вполне порядочные люди, но сильно нуждавшиеся" (Plut. Ages. 4, 1). Столь необыкновенная щедрость Агесилая вряд ли объясняется его исключительной щепетильностью в денежных делах, как нас хочет уверить Ксенофонт (Ages. 4, 5). Скорее всего, прав Плутарх, объясняющий широкий жест Агесилая его желанием приобрести расположение своих сограждан (Plut. Ages. 4, 1). Пример Агесилая показывает, что свои богатства цари успешно могли использовать для завоевания неформального авторитета и вербовки энергичных сторонников из среды спартанской элиты.

В эпоху же эллинизма спартанские царские дома обладали такими финансовыми возможностями, что могли на собственные средства проводить даже дорогостоящие социально-экономические реформы. Так например, имущество Агиса IV, которое он передал в общее пользование, заключалось в обширных полях и пастбищах, а также в 600 талантах (Plut. Agis, 9). Мать Агиса Агесистрату и его бабку Архидамию Плутарх называет самыми богатыми спартанками (Agis, 4). Конечно, это богатство нельзя сравнивать с сокровищами эллинистических царей, но стоит вспомнить, что Полибий называл самым богатым человеком в Греции некоего этолийца Александра, который обладал суммой в 300 талантов (XXI, 26, 9)

Хотя в Спарте и была сохранена царская власть, но принятие уже в архаический период целой серии законов против роскоши (сер. VI в. до н. э.) лишило царей и их окружение очень важного для любых элит атрибута - возможности не только жить по иным, чем прочие граждане стандартам, но и постоянно демонстрировать эти свои возможности в зримых категориях.36 Традиционный спартанский образ жизни, включающий в том числе стандартизацию быта, в полной мере распространялся и на царей. Ведь граждане ждали от своих царей поведения, соответствующего общепринятым нормам. Цари, во всяком случае внешне, не должны были выделяться из общей массы граждан и демонстрировать свое богатство (Xen. Lac. pol. 15, 3).

Судя по некоторым данным, спартанские цари жили весьма скромно. Во всяком случае, мы ничего не знаем о существовании в Спарте царских дворцов. Авторитет того или иного царя зависел не только от его военных успехов, но и от умения соблюдать принятые в его родном городе стандарты поведения. Образцовым в этом отношении был царь Агесилай, сумевший без каких-либо конфликтов с общиной просидеть на престоле сорок лет (399 - 359), отчасти благодаря своему демонстративно скромному образу жизни (Plut. Ages. 36). Как рассказывает Плутарх, он пользовался огромным уважением своих сограждан не столько за военные успехи, сколько за величайшую скромность, проявленную им в своей частной жизни. Вот что пишет по этому поводу Плутарх: "По возвращении в Спарту он сразу же завоевал симпатии граждан и всеобщее удивление своими привычками и образом жизни. Ибо он не вернулся, как большинство полководцев, с чужбины другим человеком, изменившимся благодаря чужеземным нравам и недовольным всем отечественным…; наоборот, вел себя так, как если бы никогда не переходил на другую сторону Еврота, уважал и любил все обычаи, не меняя ничего ни в пище, ни в купаньях, ни в прислуге своей жены, ни в украшении своего оружия, ни в домашнем хозяйстве. Даже двери своего дома, которые были настолько древними, что казались поставленными еще Аристодемом,37 он оставил в прежнем состоянии" (Ages. 19).38

8. Воспитание царей

Как свидетельствует Плутарх, только цари в Спарте были освобождены от обязательного для всех остальных граждан общественного воспитания, или т. н. ajgwghv (досл. воспитание, обучение)39 (Plut. Ages. 1). По словам Плутарха, царь Агесилай был единственным исключением из этого правила и то только потому, что он не рассматривался как возможный наследник престола. Приведем текст Плутарха полностью: "Так как власть царя по закону должна была перейти к Агису и Агесилай должен был жить как частный человек (ijdiwvth"), он получил обычное лакедемонское воспитание (h[cqh th;n legomevnhn ajgwgh;n ejn Lakedaivmoniv), которое было очень строгим в отношении образа жизни и трудных испытаний, но приучало зато юношей к повиновению… Детей же, воспитываемых для принятия царской власти, закон освобождает от подобных обязанностей. Следовательно, положение Агесилая отличалось от обычного тем, что он пришел к власти, после того как сам приучен был повиноваться. Поэтому-то он и умел много лучше других царей обходиться со своими подданными, соединяя с природными качествами вождя и правителя полученные благодаря воспитанию простоту и человеколюбие" (Plut. Ages. 1).40 Если признать это сообщение Плутарха верным, то из этого можно сделать только один вывод: наследники престола были единственными спартиатами, освобожденными от обязательного "казарменного" воспитания. Они, по-видимому, получали домашнее воспитание. Правда примеры такого рода относятся к довольно поздней эпохе - 2-й половине III в. до н. э. Как сообщает Плутарх, царь Агис IV был воспитан женщинами, своей матерью Агесистратой и бабкой Архидамией (Agis, 4).

Таким образом, если верить Плутарху, обычная для спартанских граждан связь между успешным прохождением через систему ajgwghv, обязательным членством в сисситиях и полным гражданским статусом была нарушена в случае с царями. Парадокс заключается в том, что с точки зрения правовых норм, царей в Спарте вряд ли можно причислить в "равным".41

Такая точка зрения на воспитание царей широко принята в современной науке, хотя стоит заметить, что она не является бесспорной. Античная традиция, восходящая к Ксенофонту и Телесу Кинику (около 230 г. до н. э.), свидетельствует скорее об обратном. Так согласно Телесу, "человека, который участвует в ajgwghv и терпеливо его выдерживает, даже если это иностранец или илот, они (т. е. спартанцы - Л.П.) почитают точно так же, как если бы он был аристократом. Человека, который не выдерживает ajgwghv, даже если это сам царь, они отправляют присоединиться к илотам, и подобный человек не имеет долю в гражданстве" (Teles. ap. Stob. Flor. XL, 8). Конечно, свидетельство Телеса слишком абстрактно и несет на себе следы явного риторического преувеличения, чтобы мы могли испытывать к нему большое доверие.

Что касается Ксенофонта, то он нигде впрямую не касается темы воспитания спартанских царей, даже в трактатах, непосредственно посвященных Спарте и царю Агесилаю. Подобное умолчание, конечно, проще всего объяснить тем, что эта сторона жизни царей ничем не отличалась от общепринятых стандартов, и цари подобно всем прочим спартиатам получали общественное воспитание. Добавим к этому, что Ксенофонт, говоря о традиционном аристократическом воспитании юных персов в своем историко-утопическом романе "Киропедия", рисует картину, которая бесспорно является сколком со спартанской системы ajgwghv: наравне с прочими детьми богатых и знатных персов в эту систему общественного воспитания вовлечен и будущий царь Кир Старший (I, 3, 1). Трудно не увидеть здесь аналогии с воспитанием спартанских царей. Тем не менее, скудость и противоречивость сохранившейся традиции не дает возможности сделать какой-либо определенный вывод.

Нельзя исключить и такой возможности, что в классический период цари действительно воспитывались в общественных школах, а позже этот порядок был изменен, и царская семья была освобождена от необходимости посылать своих детей в подобные школы.

Но даже если в период архаики и классики дети из царских фамилий и были вовлечены в общую для всех спартиатов систему воспитания, тем не менее можно предположить, что и там они находились на особом положении. Скорее всего, они был освобождены от жестокой муштры, которой подвергались прочие спартанские мальчики (Plut. Ages. 1). Их вовлечение в систему общественного воспитания, скорее всего, было частичным, а степень вовлечения, возможно, зависела от желания и возможностей семьи. В любом случае нужно помнить, что будущие цари должны были разбираться в целом круге вопросов и понятий, лежавших за пределами необходимого минимума знаний рядовых спартанцев. К безусловным требованиям относилась бесспорно элементарная образованность, включающая умение владеть как письменной, так и устной речью. Как известно, царям лично приходилось отправлять и получать военные донесения и распоряжения (Her. VII, 239: Демарат и Клеомен; Plut. Mor. 214 e - f: Агесилай). От них требовалось также умение прочесть и понять оракулы, которые, по сообщению Геродота, "цари обязаны были хранить в тайне" (VI, 57). Кроме того, цари должны были обладать целым рядом навыков для выполнения своих обязанностей в качестве верховных жрецов.

Спарта знала многих выдающихся царей, которые являлись и великими полководцами и талантливыми дипломатами. Вряд ли они могли состояться в таком своем качестве, если бы вынуждены были в полном объеме получать обязательное для всех спартиатов общественное воспитание, которое неизбежно приводило к нивелированию человеческой личности. Ведь спартанская воспитательная система культивировала, прежде всего, такие качества, как дисциплину, смелость и безусловное повиновение старшим как по чину, так и по возрасту. Вряд ли подобная система была эффективной для воспитания потенциального лидера.

9. Цари и эфоры

С усилением эфората прямо пропорционально уменьшалась власть спартанских царей. Само учреждение эфората в 754 г. до н. э. знаменовало собой установление нового государственного порядка и вместе с тем означало победу полиса над суверенной царской властью. Но началом радикального передела власти между царями и эфорами можно считать середину VI в. до н. э. - время правления эфора Хилона. При нем начинается постепенный процесс перехода многих царских полномочий в руки эфоров, таких важных, например как председательство в народном собрании. В классический период в источниках появляется новая формула для решений, принятых спартанской апеллой: "Так решено эфорами и народным собранием" (Xen. Hell. III, 2, 23; IV, 6, 3). Эфор Хилон первым начал активно вмешиваться в спартанскую внешнюю политику, бывшую тогда еще прерогативой царей. По-видимому, под его воздействием усиливается влияние эфоров и на частную жизнь царей. Эфоры начинают осуществлять постоянный надзор за царями, будь то в военное или в мирное время, в самой Спарте или за границей. Начинается тотальная слежка за царями.42

Именно к этому времени относится первое известное нам серьезное столкновение в длинной цепи конфликтов между коллегией эфоров и царями. Как рассказывает Геродот, царь Анаксандрид (время правления ок. 560 - 520) не имел детей от законной жены, и поэтому эфоры заставили его взять вторую жену, дабы не пресекался род Агиадов (Her. V, 39). Царь подчинился ультимативному требованию эфоров. Этот случай, - свидетельство того, как тщательно эфоры следили за царями. Они даже могли присутствовать при родах цариц, если имели какие-либо подозрения на их счет. Так, когда первая считавшаяся бездетной жена все того же Анаксандрида вдруг забеременела, то эфоры, когда пришло ей время рожать, "уселись около роженицы, так как не доверяли ей, и стали наблюдать" (Her. V, 41). Возникшая вскоре после этих событий конфронтация между царями Клеоменом I и Демаратом и раскол внутри обоих царствующих домов (Клеомен - Дорией и Леотихид - Демарат) способствовали дальнейшему ослаблению царской власти.

Еще один пример вторжения эфоров в частную жизнь царей - история женитьбы Архидама II (время правления 469 - 427). Царь был присужден эфорами к большому штрафу "за то, что он взял себе жену слишком маленького роста". Как рассказывает Плутарх, эфоры боялись, что "она будет рождать не царей, а царьков" (Ages. 2).

Очевидно, сразу же после учреждения эфората между царями и эфорами как знак компромисса между монархическими и республиканскими началами в государстве была установлена ежемесячная клятва. Цари клялись, что они будут царить согласно законам, а эфоры от имени общины клялись, что они будут незыблемо сохранять царскую власть (Xen. Lac. pol. 15, 7).43 Вероятно, этот акт основывался на формальном договоре, который был заключен между общиной и царями. Обязательное ежемесячное повторение этой клятвы, по-видимому, можно рассматривать как своеобразную превентивную меру, призванную защитить общину от возможной тирании царей (Her. V, 92). Эта клятва должна была внушать царям идею об их подчиненном положении в государстве. Она была также знаком сильного изначального недоверия общины к своим царям. С ее помощью царям постоянно внушалась мысль, что их власть конституционна до тех пор, пока они соблюдают законы (Her. VII, 104).

Если цари проявляли признаки самостоятельности, то в "государственно-правовом чулане" Спарты имелось еще одно, на этот раз исключительно религиозное средство для устранения неугодного эфорам царя без предъявления ему какого-либо конкретного обвинения. Плутарх подробно описывает всю процедуру этого весьма необычного религиозного испытания (Agis, 11).44 Эта магическая процедура являлась тем механизмом, с помощью которого можно было легко и на вполне законном основании отстранить любого царя от власти. Так случилось, например, в 242 г. до н. э., когда царь Леонид II, противник реформ Агиса IV, именно таким способом лишился престола (Plut. Agis, 11).

Прижизненное отстранение царя от власти - явление в спартанской истории нередкое. Цари как любые полисные магистраты были людьми ответственными. За все свои действия они отвечали перед спартанской общиной и в случае совершения ими каких-либо должностных или уголовных преступлений они, как и любые рядовые граждане, преследовались по суду. Судебная палата, которая выносила приговор царю, состояла из эфоров, геронтов и второго царя. Нередко царя присуждали не только к денежному штрафу, но также к потере царского сана, объявлению вне закона и даже смертной казни. Инициаторами подобных обвинений, направленных против царей, как правило, были эфоры.

То, насколько тщательно спартанское государство следило за своими царями, подавляя в зародыше их тенденцию к самостоятельности, свидетельствует судьба многих талантливых спартанских царей, большинству из которых не довелось спокойно умереть в собственной постели. Чаще всего предметом для разбирательства было поведение царя в действующей армии. Любая неудачная военная кампания вызывала у эфоров сильнейшие подозрения в отношении главнокомандующего. Судя по судьбе отдельных царей из обеих династий, наибольшее давление со стороны эфоров цари испытывали в V в. до н. э., когда влияние эфората на все стороны спартанской жизни достигло своего максимума. Именно в этот период многие цари под тем или иным предлогом были лишены власти, причем некоторые из них подвергались суду несколько раз, как например царь Клеомен (согласно дошедшему до нас преданию, он, вероятно, был первым царем, привлеченным в Спарте к суду). В спартанской судебной практике были разработаны определенные шаблоны для процедуры смещения царей, которых эфоры сочли опасными для существующего порядка. Как правило, царей обвиняли в получении взяток от врага и государственной измене. Перечислим известные нам случаи подобного рода обвинений в хронологическом порядке.

Так в 494 г. до н. э. Клеомена I из династии Агиадов обвинили в получении взятки от аргосцев за его отказ от штурма города Аргоса (Her. VI, 82, 1), а в 491 г. до н. э. - в получении взятки от афинян за организацию похода против Эгины (VI, 50). Поскольку ни одно из обвинений против Клеомена не было доказано,45 для Геродота так же, как и для нас, вопрос о том, был ли Клеомен взяточником или нет, остается открытым. В 490 г. до н. э. Клеомен был по неизвестной причине изгнан. Год спустя ему разрешили вернуться на родину, но только для того, чтобы арестовать и казнить. Формой казни было обычное для античности вынужденное самоубийство (Her. VI, 82).

В получении взятки обвинялся и царь Леотихид II Еврипонтид. В 476 г. до н. э. Леотихид возглавил военную экспедицию в Фессалию, и, хотя первоначально действовал очень удачно, внезапно прекратил всякие военные действия. Геродот не сомневается в том, что царь получил от фессалийских Алевадов взятку. Он даже сообщает подробности этой некрасивой истории: "хотя он /Леотихид - Л.П./ легко мог покорить всю страну, позволил подкупить себя большими деньгами. Леотихида застали на месте преступления: он сидел в своем собственном стане на мешке, полном золота", который только что получил от врагов своей родины (Her. VI, 72; ср.: Plut. De malign. Her. 21, 2). В Спарте Леотихид был привлечен к суду и был бы казнен, не успей он бежать в Тегею, где скрывался на священном участке храма Афины-Алеи, опасаясь, по-видимому, депортации и казни (Paus. III, 7, 9). Дом его по приговору суда разрушили.

Царя Плистоанакта из династии Агиадов обвиняли в том, что в 446 г. до н. э. он вместе с эфором Клеандридом взял от Перикла десять талантов за то, чтобы увести войско из Аттики. В Спарте царя судили и приговорили к огромному штрафу (Schol. ad Aristoph. Nub. 858 f.). Плистоанакт то ли не захотел, то ли не мог выплатить его и бежал из страны. По свидетельству Фукидида, опальному царю разрешили вернуться домой только через 19 лет. Все это время он скрывался в Аркадии на территории священного участка Зевса "из страха перед согражданами", как поясняет Фукидид (Thuc. II, 21, 1; V, 16, 3; Plut. Per. 22 - 23).

В коррумпированности был обвинен и царь Агис II Еврипонтид. В 419 г. до н. э. он возглавил поход против Аргоса, однако, по неизвестной причине, возможно получив крупную взятку, царь отказался от генерального сражения и, даже не известив своих союзников, вернулся домой. История была настолько скандальной и неприличной, что сразу же по возвращении из похода Агиса судили. По решению суда его дом должны были срыть до основания, а на самого царя наложили огромный штраф в 100 тысяч драхм (около 17 талантов). Правда позже Агису удалось добиться оправдания: по-видимому, факт подкупа доказан не был (Thuc. V, 63; Diod. XII, 78).

Причиной для потери царского сана могла служить и крупная военная неудача. Так царь Павсаний, посланный в 395 г. до н. э. в Беотию на помощь Лисандру и не успевший (или не захотевший) спасти Лисандра и его отряд, по возвращении домой предстал перед судом и был присужден к смертной казни по обвинению в государственной измене. Однако, по всей видимости, приводить приговор в исполнение не очень-то спешили и дали возможность Павсанию бежать в соседнюю Тегею, где он и прожил в ссылке по крайней мере еще лет двадцать (Xen. Hell. III, 5, 25; Plut. Lys. 30; Paus. III, 5, 6).

Еще одним стандартным способом удалить с политической арены царей или их наследников было обвинение в незаконном происхождении.46 В качестве официальных обвинителей в делах такого рода выступали, как правило, эфоры, поскольку именно им согласно закону было поручено следить за тем, чтобы цари были только из рода Гераклидов (Plat. Alc. 121 B; Plut. Agis 11).

С помощью такого стандартного обвинения в 492/1 г. до н. э. был лишен власти противник Клеомена I царь Демарат из династии Еврипонтидов.47 Путем сложной интриги, в которую было вовлечено и дельфийское жречество, Клеомен и поддерживающие его эфоры сумели добиться нужного им изречения оракула и с его помощью убедить спартанцев в том, что Демарат не сын царя Аристона. Не вынеся позора, Демарат бежал из Спарты и нашел приют при дворе персидского царя, где и оставался до самой смерти (Her.VI, 61 - 70).

Почти через столетие, в 399 г. до н. э., с помощью все той же шаблонной уловки был лишен прав на трон Леотихид (Xen. Hell. III, 3, 1; Plut. Alc. 23, 7 - 8; Lys. 22, 4 - 6; Ages. 3, 6; Paus. III, 8, 7 - 10). Сама интрига против Леотихида, по-видимому, была задумана еще до смерти его отца, царя Агиса II. Недаром Агис, подозревая или даже точно зная о существовании заговора против сына, незадолго до смерти в присутствии свидетелей объявил Леотихида своим законным наследником (Plut. Lys. 22; Ages. 3). Конечно, трудно до конца представить себе, какова была в действительности подоплека этой акции против Леотихида. В любом случае, без поддержки эфоров Агесилай, даже с помощью Лисандра, не смог бы узурпировать власть, объявив законного наследника Леотихида плодом прелюбодеяния.

Судя по этим двум примерам, обвинение в незаконном происхождении было политическим оружием в династической борьбе. Что касается роли эфоров, то они, как правило, поддерживали наиболее влиятельных и авторитетных в Спарте претендентов на трон.

Причиной отстранения от власти могла быть и слишком самостоятельная позиция царей, их нежелание следовать установленным для всех спартанцев канонам поведения. Самый яркий пример тому - судьба Павсания, племянника царя Леонида и опекуна его малолетнего сына Плистарха (Her. IX, 10; Thuc. I, 107, 2). Талантливый полководец, герой Греко-персидских войн, Павсаний, тем не менее, вызывал большое недовольство в Спарте своим нестандартным поведением. По словам Фукидида, "его образ жизни, несхожий с установленными обычаями, и стремление подражать варварам давали множество поводов подозревать, что он не желает как равный подчиняться спартанским обычаям" (I, 132, 1). В конце концов эфоры смогли предъявить ему "беспроигрышное" обвинение, которое грозило ему верной смертью: они нашли доказательства его переговоров с илотами. Не желая быть арестованным и подвергнутым суду, Павсаний бежал и умер от голода и жажды в святилище Афины Меднодомной (I, 134). Это произошло, по мнению современных ученых, между 472 и 467 гг. до н. э.

Необычайно большое число спартанских царей, подвергшихся суду, наводит на мысль о том, что в Спарте цари были наиболее предприимчивыми и инициативными людьми. Это легко объяснимо: ведь они менее всего были затронуты господствующим в спартанском обществе конформизмом. Они не были так же сильно, как прочие спартиаты, интегрированы в коллектив и всецело порабощены традицией, не оставляющей им никакой свободы выбора. Цари нередко отступали от нормативного, обязательного для всех способа поведения и выказывали склонность к индивидуальным проявлениям личной воли. Как не раз уже подчеркивалось в научной литературе (Э.Д.Фролов, И.Е.Суриков), деятельность наиболее ярких представителей царской власти, таких как Клеомен I или Павсаний, как правило, становилась на каком-то этапе деструктивной, направленной на слом устоявшейся в Спарте политической структуры. Именно поведенческие отклонения от нормы были главной причиной преследования царей со стороны общины, и основным средством в этом преследовании был надзор эфоров. Вполне справедливо в современной науке изгнание царей иногда считают разновидностью, правда весьма примитивной, афинского остракизма.48

10. Почести и привилегии царей

Хотя цари как должностные лица находились под постоянным контролем общины, однако они были "не совсем чиновники". Они имели ряд почестей и привилегий, которые воздавались в Спарте только лицам царского достоинства. Этот круг привилегий в целом совпадает с привилегиями гомеровских царей. В отличие от всех прочих рядовых граждан они единственные в Спарте питались полностью за государственный счет. Причем во время обедов им полагалась двойная порция, дабы они могли угощать своих друзей и сотрапезников (Her. VI, 57).

Цари в Спарте в отличие от рядовых граждан обладали более высокой степенью свободы, если о таковой вообще можно говорить в отношении спартанских граждан. Им единственным из спартиатов разрешалось обедать дома. При этом сохранялось их право на двойную порцию, которая доставлялась царям прямо домой (Her. VI, 56; 57; Xen. Lac. pol. 15). Цари, по-видимому, пользовались и невозможной для прочих спартиатов финансовой свободой. На них не распространялась государственная монополию на использование иностранной валюты, и они в отличие от рядовых граждан (Plut. Lys. 17) могли безнаказанно приобретать и хранить деньги у себя дома, в Спарте. По всей видимости, на них также не распространялся закон, запрещающий спартиатам свободно выезжать за пределы страны (Xen. Lac. pol. 14, 2 - 4; Plut. Lyc. 27). Сохранились свидетельства, что Павсаний "по своему почину" отправился в Византий на гермионской триере (Thuc. I, 128, 3 - 6), а Дорией предпринял экспедицию в Ливию и Сицилию не по воле общины, а исключительно по собственной инициативе (Her. V, 42 - 44).

При общении с царями соблюдался определенный церемониал. Так никто кроме эфоров не имел права сидеть в присутствии царей. Подать руку царю было недопустимо (Plut. Agis. 19; 21). При вступлении на трон каждый царь имел право объявлять амнистию государственным должникам (Her. VI, 59). По словам Геродота, этот спартанский обычай схож с персидским: "у персов также новый царь при восшествии на престол прощает недоимки всем городам" (VI, 59).

После смерти царя ему устраивали торжественные похороны "как герою" и объявляли траур на десять дней (Her. VI, 58). На этот срок отменялись все общественные дела. Судя по описанию Геродота, царские погребения были одними из самых зрелищных спектаклей, которые Пелопоннес когда-либо видел. В Греции классического периода, где почти нигде уже не сохранилось даже воспоминания о царской власти, эти погребальные церемонии казались очень странными и даже сравнивались с подобными же обычаями у варваров.

В Спарту на время погребения стекалось определенное количество периеков и илотов. К ним присоединялось и гражданское население: по одному мужчине и одной женщине от каждой спартанской семьи. Геродот подробно описывает саму процедуру и энтузиазм ее участников. Важно отметить, что на царское погребение в столицу собирались представители всего населения страны, в том числе и подчиненные классы, которые, возможно, в обычное время никогда Спарту не посещали. По словам Геродота, все эти тысячи "периеков, илотов и спартанцев вместе с женщинами собираются на погребение. Они яростно бьют себя в лоб, поднимают громкие вопли и при этом причитают, что покойный царь был самым лучшим из царей" (VI, 58). Царское погребение, таким образом, символизировало объединение всех сословий вокруг спартанских царей. После смерти царя в течение трех дней прекращалась всякая торговля, и агора посыпалась мякиной (Heraclid. Pont. FHG II, II, 5). Подобное помпезное зрелище явно контрастировало не только с аскетическими обычаями спартанского гражданства, но и с общими достаточно скромными установками всего греческого мира. На примере царской погребальной процедуры, совершаемой на "варварский" манер, странность спартанской царской власти внутри более широкого греческого контекста выступает в высшей степени рельефно.

Вышеперечисленный комплекс выгод, привилегий и почестей показывает, что когда-то цари, подобно гомеровским царям, были суверенными монархами, и путь развития царской власти в Спарте - это постоянное все большее и большее фактическое ограничение ее при формальном соблюдении древнего монархического церемониала.

11. Выводы

Царскую власть в Спарте некоторые ученые рассматривают как государственно-правовую аномалию. В целом это верно, если считать подобной аномалией все государственное устройство Спарты. Диархия была интегральной частью спартанской евномии наряду с эфоратом и герусией. Трудно себе представить функционирование спартанского политического механизма без этих трех основных компонентов. Спартанская диархия по сути своей была саморегулирующейся системой. Естественное соперничество двух царских домов автоматически ограничивало царскую власть как таковую и существенно сокращало усилия полиса в борьбе с царским самовластием.

Институт царской власти в Спарте проявил поразительную жизнеспособность. Цари исчезли вместе с исчезновением самой Спарты как независимого государства. Столь длительное сохранение царской власти, конечно, говорит о том, что политическое развитие Спарты сильно отступало от привычной нормы. Существование царей в классической и эллинистической Спарте считалось писателями древности анахронизмом, но вряд ли стоит говорить о спартанской царской власти как об абсолютно ненормальном явлении. Спартанская диархия сохранялась по тем же самым причинам, как и другие особые черты этого режима; они были реликтами племенного общества, удачно приспособленными для нужд олигархического по своей сути государства. В большинстве греческих полисов архаического времени первым шагом рождающегося полиса было уничтожение царской власти знатью, как например, в Афинах. Но если для греческих полисов спартанский путь развития является уникальным, то он имеет некоторое сходство с борьбой сословий в Риме. Правда царская власть в Риме была уничтожена, но два консула, пришедшие на смену римским царям, поистине имели царскую власть. Подобно спартанским царям, они пользовались неограниченным военным авторитетом, в то время как дома являлись лидерами сената.

Несмотря на тенденцию к уменьшению властных функций царей, тем не менее царская власть в Спарте так никогда и не стала призрачным институтом, сохраняющим только имя и форму и потерявшим свое главное содержание. Однако эфорат, уже в конце архаического периода превратившийся в главный исполнительный орган Спарты, сильно "пододвинул" царей даже в их основном домене - военном руководстве. Так уже в период Пелопоннесской войны эфоры координировали и контролировали все военные действия. Вместе с герусией они осуществляли жесткий контроль над царями, находящимися в действующей армии. Причем со времени Пелопоннесской войны явно прослеживается тенденция к росту коллегиальных проверяющих, посылаемых к военачальникам, главным образом к царям. Коллегии из десяти или одиннадцати советников неоднократно посылались в действующую армию к высшим военным руководителям, царям и навархам (Thuc. V, 63, 4; VIII, 39, 1). В 395 г. до н. э. к Агесилаю в Малую Азию отправляется уже тридцать советников (Xen. Hell. III, 4, 20; IV, 1, 5; 30; 34; Diod. XIV, 79; Plut. Lys. 30). Столько же сопровождало царя Агесиполида I в его походе против олинфян в 381 г. до н. э. (Xen. Hell. V, 3, 8). Это очень интересная практика - посылка чрезвычайных комиссий к театру военных действий. И по мере того, как в ходе войны усиливаются автократические и индивидуалистические тенденции в поведении представителей исполнительной власти, нарастает и давление на них со стороны государства. Спартанский полис компенсировал такого рода тенденции усилением контроля над своими главнокомандующими.

Аристотель называет спартанскую царскую власть постоянным наследственным военным руководством (Pol. III, 10, 1, 1285b; 6, 22, 1271а). Война в древних обществах - очень важная сфера деятельности, особенно в таких государствах, как Спарта, чья социальная организация была полностью на нее ориентирована. В таких условиях уменьшение или расширение властных функций спартанских царей во многом зависело от их военных успехов. Так успешный полководец вполне мог рассчитывать на то, что и дома он будет пользоваться большим влиянием. Этому способствовал и его вполне "мирные" функции: статус верховного жреца, простата периеков, судьи в делах семейного права, и, наконец, главы спартанских проксенов (Her VI, 57).

Царь, находясь вне армии и не имея никакого вооруженного отряда телохранителей, тем не менее мог обладать большим политическим весом благодаря целому ряду факторов, включая силу его собственной личности. Большое значение имели такие личные качества царя, как умение завоевывать авторитет, политическое чутье, талант военачальника и дипломата. Как известно, число спартанцев не царского происхождения, которые бы вершили спартанскую политику, можно пересчитать по пальцам одной руки - это легендарный эфор Хилон, полководцы и талантливые дипломаты Брасид, Лисандр и Анталкид. Самые же важные события спартанской истории чаще всего связаны с именами спартанских царей. Причем среди царей были не только выдающиеся полководцы, но и крупные реформаторы.

Так инициаторами поправки к Большой ретре, по свидетельству Плутарха, были цари Феопомп и Полидор (сер. VIII в. до н. э.). Им же традиция приписывает и учреждение эфората, второй по значению конституционной перемены после законов Ликурга (Arist. Pol. V, 9, 1, 1313 а 25 - 34). Царя Феопомпа как автора эфората Платон даже называет "третьм спасителем" государства (Leg. III, 692 a: trivto" swthvr). А спустя пять веков, уже в эллинистической Спарте цари Агис и Клеомен (2-й пол. III в. до н. э.) провели самые радикальные после законодательства Ликурга социально-политические реформы, среди которых было и уничтожение эфората.

Реформаторская деятельность спартанских царей - самое убедительное доказательство того, что царская власть в Спарте была очень важной политической силой, а сами цари пользовались огромным авторитетом в спартанском обществе.

Примечания

1 Список царей в Спарте открывают Еврисфен, который согласно традиции правил 42 года, с 1103/2 по 1062/61 (Her. VI, 52; VII, 204; Paus. III, 16, 6) и его брат-близнец Прокл (Her. VIII, 131; Paus. III, 7, 1 - 2; Euseb. I, 226). Однако в исторической науке ранняя часть списка царей считается недостоверной. Особенное недоверие вызывает список царей из династии Еврипонтидов. Как правило, считают, что первым историческим басилевсом в линии Еврипонтидов был Харилл, сын Полидекта, обычно идентифицируемый как племянник и подопечный Ликурга. Он правил более 60 лет в середине VIII в. до н. э. Список Агиадов считают более солидным и надежным. Согласно Геродоту (VI, 51), дом Агиадов был более древним и почитаемым, чем дом Еврипонтидов. Список Агиадов не длиннее списка Еврипонтидов, он включает всего 16 записей между возвращением Гераклидов и Греко-Персидскими войнами. Современные исследователи полагают, что некоторые из ранних записей в этом списке могут быть исторически достоверными, и цари из рода Агиадов вполне могли возглавлять спартанскую общину до VIII в. до н. э., т. е. до установления "благозакония" или евномии. Однако современные ученые, специально занимающиеся хронологией, за бесспорно историческую принимают ту часть списка царей, которая начинается с середины VI в. до н. э. Так в книге Э. Бикермана "Хронология древнего мира" (М., 1975) список царей из династии Агиадов начинается с Анаксандрида (ок. 560 - 520), а список Еврипонтидов - с Аристона (ок. 550 - 515). Последними спартанскими царями, правившими совместно, были Агесипол III (219 - 215) и Ликург (219 - 212). назад
2 Различные спартанские легенды, связанные с Ликургом и евномией, предполагают, что до Ликурга Лакедемон управлялся царями, но власть их, по всей видимости, не была деспотической и авторитарной. Наоборот, традиция намекает на слабость правящей корпорации, приведшей к стасису и анархии. Из этого политического коллапса страну вывел Ликург. Он навел порядок и спас Спарту от хаоса (Her. I, 65, 2; Thuc. I, 18, 1). Его политические реформы позволили спартанскому полису установить контроль над всей Лаконией. Не исключено, что Ликург уничтожил слабую и неэффективную лакедемонскую монархию и поставил на ее место хорошо организованный олигархический режим, возглавляемый двумя басилевсами.
Во всяком случае, первое упоминание о совместных действиях обоих царей относится к началу VIII в. до н. э. - эпохе, непосредственно следующей за временем Ликурга. Согласно традиции, во время совместного правления Архелая и Харилла дельфийский оракул одобрил их завоевание города Эгина в северо-западном углу Лаконии (P-W 539). Эта военная акция - первое отраженное в предании предприятие спартанского государства, совершенное обоими царями (Paus. III, 2, 5 - 6). Именно это обстоятельство позволило некоторым современным исследователям выдвинуть предположение, что Архелай и Харилл были в действительности первыми спартанскими царями, правившими совместно, и с них начинается диархия. Хронологически это вполне возможно. Древние хронографы помещают время правления Архелая и Харилла во временной промежуток между серединой IX и началом VIII вв. до н. э. Оба правили около 60 лет (Euseb. I, 225; Diod. VII, 8). назад
3 Фролов Э. Д. Парадоксы истории - парадоксы античности. СПб., 2004. С. 230. назад
4 На протяжении всей спартанской истории братья Диоскуры, которых Пиндар называет охранителями и патронами Спарты (Pind. Nem. 10, 52: tamivai Spavrta"), служили моделью и божественной гарантией спартанской диархии. По свидетельству Геродота, божественные близнецы Кастор и Поллукс как помощники и защитники выступали в поход вместе с царями (V, 75). Иногда высказываются мнения (например, Эд. Мейером), что сами Диоскуры выросли из спартанской диархии и являются ее отражением в мире богов, а мифы, которые привязаны к Диоскурам, имеют вторичный характер и являются толкованиями, а не предпосылками культа. назад
5 Примером может служить ситуация, сложившаяся после смерти Александра Великого, когда под регентством Пердикки были провозглашены царями и брат покойного Филипп Арридей, и сын Александра от Роксаны. назад
6 Сам этот титул очень древнего происхождения. Так называли в микенской Греции каких-то представителей местной власти - pasireu, которые противостояли центральной дворцовой администрации. назад
7 То, что спартанские цари официально именовались именно басилевсами, можно судить по надписям на монетах, хотя все они позднего происхождения: ведь Спарта до III в. до н. э. не чеканила своей монеты. В 280 г. до н. э. царь Арей I начал использовать тетрадрахмы Александра Великого аттического типа с символикой Македонца, но с надписью BASILEOS AREOS. Тиран Набис, желая показать себя законным правителем Спарты, официальной основой своей власти делает царский титул. На своих поздних тетрадрахмах Набис помещает голову Аполлона из Амикл, но со своими портретными чертами. На обороте кроме изображения Геракла написано имя BASILEOS NABIOS . В конце XIX в. на острове Делос был найден почетный декрет в честь Набиса, в котором он именуется царем (Ditt. Syll.3 285). назад
8 Самая ранняя дата составления Большой ретры, как полагают некоторые исследователи, - это рубеж IX-VIII вв. до н. э. назад
9 Среди них, согласно традиции, были даже "демократы", выступающие против безудержной алчности знати. Так царь Полидор, правящий вместе с Феопомпом во время Первой Мессенской войны, провел второй после Ликурга раздел земли на клеры (Plut. Lyc. 8). Как сообщает Павсаний, он "пользовался большой популярностью в Спарте и… был особенно любим народом". За свои демократические симпатии и действия он был убит одним из представителей аристократической корпорации (Paus. III, 3, 1 - 4). Однако после победы эгалитарных тенденций в спартанском обществе Полидор становится объектом всеобщего почитания. Его статую поместили на одно из самых почетных мест в Спарте - рядом с могилой Ореста, а эфоры пользовались печатями с изображением Полидора (Paus. III, 11, 10). назад
10 Возможно, присутствие только одного эфора объясняется тем, что военные действия велись сравнительно недалеко от Лаконии, на территории Пелопоннеса. назад
11 Не исключено, что это постановление имело скорее рекомендательный, чем обязательный характер. Судя по данным традиции, "советники" при царях и полководцах появлялись только тогда, когда последние или терпели целую серию неудач, как, например, царь Агис, или далеко отступали от полученных ими инструкций, как например адмирал (наварх) 412/411 г. до н. э. Астиох. К нему в 411 г. до н. э. была отправлена комиссия, состоящая из одиннадцати советников. Посылка такой представительной комиссии объясняется, по-видимому, исключительно сложной ситуацией, которая сложилась в то время у побережья Малой Азии. По-видимому, слухи о подкупе наварха, а также доносы офицеров Астиоха, обвиняющих своего адмирала в полной бездеятельности (Thuc. VIII, 33, 3), вызвали тревогу в Спарте и заставили спартанское правительство предпринять экстренные меры, которые состояли в отправке в Милет из Спарты комиссии Одиннадцати (VIII, 39, 2: e{ndeka a[ndra" Spartiatw`n xumbouvlou"), наделенной самыми широкими полномочиями вплоть до смещения Астиоха с должности наварха (VIII, 39, 2). Эта авторитетная комиссия призвана была поставить наварха под более жесткий контроль общины. Как и в случае с царем Агисом (V, 63, 4), наварх после прибытия этой комиссии, по-видимому, уже не мог принимать самостоятельных решений, и впредь руководство осуществлялось коллегиально. назад
12 Выражение Геродота - oJdw`n dhmosievwn pevri - дословно можно перевести как "об общественных дорогах" или "о государственных дорогах", что в данном случае одно и то же.назад
13 В средневековой Европе прокладка дорог и возведение мостов считались Богоугодным делом. Так в шведских рунических надписях на камнях специально отмечалась как особая заслуга постройка моста. Легендарный шведский конунг Энунд даже заслужил прозвище Строителя дорог за то, что в лесных районах он основывал новые селения и соединял их дорогами (Гуревич А. Избранные труды. Т.2. Средневековый мир. М.; СПб., 1999. C. 53). назад
14 Известно, что подобным правом обладали македонские цари. Так после сражения при Гранике Александр Македонский освободил родителей и детей погибших македонян от "обязательных работ" (Arr. Anab. I, 16, 5).назад
15 Гомер, говоря о царях, иногда употребляет такие эпитеты, как "богом рожденные", "богом вскормленные", "богоподобные" (Il. XI, 465; IX, 106; Od. IV, 856; XXI, 122). назад
16 Периодическое ограничение религиозно обусловленных полномочий определенным сроком и необходимость их регулярного возобновления - явления, широко известные и на Древнем Востоке. Так вавилонские цари раз в год должны были возобновлять свои полномочия с помощью церемонии временного отказа от власти. Ритуал заключался в том, что корону и скипетр вместе с прочими знаками царского достоинства отнимали у царя и помещали внутри храма бога Мардука. После этого царь вводился в святилище перед Мардуком, к которому он обращался с молитвой, обещая быть послушным его решениям; а верховный жрец, обращаясь к царю, обещал ему помощь Мардука в увеличении его царской мощи. Затем царю возвращались все знаки его достоинства (Струве В. В. История Древнего Востока. М., 1943. С. 115). У египетских фараонов также был специальный праздник, который уходит корнями в древнюю сакральную практику. Это Хеб-сед - праздник тридцатилетнего правления фараона. В обряд этого празднества входило ритуальное убийство: убивали статую фараона, потом ее погребали, а затем происходил обряд омоложения. Фараон снова короновался и приступал к исполнению своих обязанностей. Считалось, что в это время фараон восстанавливает свои силы и свои полномочия. Этот праздник справлялся около трех тысяч лет. В эпоху Нового царства тридцатилетний цикл часто нарушался. Так Аменхотеп, отец Эхнатона, да и другие фараоны справляли Хеб-сед гораздо чаще. Хеб-сед был настолько важен, что фигурировал в царских списках.назад
17 Оба, Тисамен и Агий, были членами знаменитого жреческого рода Иамидов из Элиды. Их дед, Тисамен, в 480 г. до н. э. был принят в спартанскую общину и на протяжении многих лет занимал пост главного жреца-прорицателя в Спарте (Herod. IX, 33, 35; Paus. III, 11, 5-8). По словам Геродота, Тисамен и "его брат были единственными людьми, которые сделались спартанскими гражданами" (IX, 35). Представители этого рода несколько раз еще появляются на подмостках истории. Так Агий принимал участие в битве при Эгоспотамах (Paus. III, 11, 5).назад
18 Parker, Robert. Spartan Religion // Classical Sparta: Techniques behind her Success / Ed. by A. Powell. London, 1989. P. 142 - 172.назад
19 Для многих греческих оракулов было характерно единство мантики и поэзии. Написанные поэтически загадочным языком, они подчас были настолько темны и непонятны, что допускали разные варианты их толкованияназад
20 Об отношении Дельф и Спарты подробнее см.: Кулишова О.В. Дельфийский оракул в системе античных межгосударственых отношений (VII - V вв. до н. э.). СПб., 2001. С. 295 слл. назад
21 Подобные священные послы (qewroiv) были и в других греческих полисах, например, в Коринфе. Они выбирались из членов правящего рода. Об одном из таких посольств рассказывает Полиен (V, 31). Возможно, коринфские феоры подобно спартанским пифиям составляли постоянно действующую коллегию.назад
22 В традиционно приписываемом к платоновскому корпусу трактате "Алкивиад II" приведен оракул Зевса-Аммона, данный афинянам, недовольным тем, что боги слишком благосклонны к спартанцам: "Богу более угодно молчаливое благочестие лакедемонян, чем все священнодействия и обряды эллинов" (149 b).назад
23 Мнение, что Ликург получил свои законы в форме оракула, было общепризнанным в древности. Об этом свидетельствуют все древние авторы, начиная с Тиртея и Геродота, которые, так или иначе, касались темы спартанской евномии, Большой ретры или Ликурга (Tyrt. ap. Plut. Lyc. 6, 4 - 5; Her. I, 65).назад
24 Древние хронографы, опираясь на авторитет Тиртея, считали Феопомпа и Полидора современниками. Согласно традиции, следы которой мы находим правда только у позднего автора Павсания, царь Полидор отличался либеральными взглядами и пользовался поддержкой рядовых граждан. Именно за свой демократизм он, в конце концов, стал жертвой реакции и был убит знатным спартанцем по имени Полемарх (Paus. III, 3, 2 - 3). назад
25 Оракул, по-видимому, грозил лакедемонянам голодом и намекал на то, что за привозной хлеб им придется заплатить немалую сумму денег (серебра). назад
26 Спартанская плутократия, к середине III в. до н. э. сосредоточившая в своих руках огромные богатства, с помощью эфоров постаралась свести к минимуму власть царей и добиться полного политического господства. Действительно перед реформами Агиса и Клеомена государством фактически управляли эфоры, отодвинув царей на задний план и оставив им лишь титул. Об этом, кстати, говорит Плутарх, описывая мотивы, побудившие Клеомена III к перевороту. Будущий реформатор видел, что "сам он царь только по имени, власть же целиком принадлежит эфорам" (Plut. Cleom. 3). Показательно, что Клеомен начинает свои реформы с ликвидации эфората.назад
27 Так желая добиться царской власти в Спарте законным путем, Лисандр, знаменитый наварх и победитель в Пелопоннесской войне, задумал изменить сам закон о престолонаследии. Однако без одобрения Дельф внести какие-либо изменения в спартанское законодательство было практически невозможно (cp.: Xen. Lac. pol. 8, 5; Plat. Leg. I, 624). Поэтому Лисандр и его влиятельные друзья оказали сильнейшее давление на жрецов в Дельфах, желая заручиться их поддержкой для успешного проведения реформы царской власти в Спарте (Diod. XIV, 13, 3 - 7; Plut. Lys. 25, 3 - 4; Nepos. Lys. 3, 1 - 4). Отчасти усилия Лисандра не пропали даром, и он сумел заручиться поддержкой части дельфийского жречества. Так рассказывая об инсценировке, связанной с Силеном, Плутарх приводит такую деталь: жрецы-соучастники должны были признать в Силене сына Аполлона и с его помощью объявить нужные Лисандру оракулы (Plut. Lys. 26). Но дело раскрылось, и коррумпированные жрецы подверглись "служебному" расследованию. Их обвиняли в том, что они помогли Лисандру сфальсифицировать предсказания Пифии (Lys. 25, 1 - 2). После этой некрасивой истории дельфийские жрецы постарались дистанцироваться от Лисандра и не рисковать больше ради него своим авторитетом.назад
28 Спартанские клеры вместе с приданными им илотами в правовом отношении скорее рассматривались как государственная собственность, отданная в бессрочную аренду, чем безусловно частная. В Спарте была запрещена купля-продажа земли даже в таких замаскированных ее видах, как дарение и завещание (Plut. Agis 5). По свидетельству Плутарха, первоначальное деление на клеры осуществил Ликург (Lyc. 8). Наделяя всех граждан одинаковыми земельными участками, клерами, Ликург, по-видимому, надеялся, что равная экономическая база окажется надежной основой для политического равенства. Но не вся земля на территории Лаконии и Мессении была национализирована Ликургом и подвергнута уравнительному распределению среди всех спартанских граждан. Судя по одному замечанию Полибия (VI, 45, 3), речь, по-видимому, шла только о так называемой гражданской земле (politikh; cwvra). В самом общем приближении можно только сказать, что под гражданской землей, по-видимому, надо понимать землю, полностью контролируемую государством. В качестве таковой она в любой момент могла быть конфискована для нового передела. Государство, сколько могло, сохраняло и отстаивало принцип полной неотчуждаемости земли, принцип, при котором земля всегда должна была оставаться в одном и том же роде, не дробясь даже между наследниками.назад
29 Спартанское государство, примерно к середине VIII в. до н. э. покорив всю территорию Лаконии, образовало что-то вроде лакедемонской симмахии, куда вошли все находящиеся там полисы периеков. В этом политическом объединении Спарта монополизировала государственное управление. Полисы периеков на территории Лаконии представляли собою полуавтономные общины, чьи граждане однако в самой Спарте не обладали никакими гражданскими и политическими правами и считались ксенами, т. е. иностранцами. Города периеков полностью были лишены внешнеполитической инициативы. Вся внешняя политика находилась в руках спартанской правящей элиты. Это видно уже по тому, что в Пелопоннесской Лиге ни у одного периекского города не было права голоса. Но внутреннюю автономию, хотя и в несколько урезанном виде, спартанцы общинам периеков оставили. Это значит, что все города периеков продолжали оставаться полисами с функционирующими там народными собраниями и полисными магистратурами. Хотя точная численность периекских общин - 24 - зафиксирована только для римской эпохи, но, судя по одному замечанию Геродота, их было достаточно много и в более ранний период (VII, 234, 2).назад
30 Слово tevmeno" в микенских документах означало земельные владения царя. Во времена Гомера этим словом назывались как царские наделы, так и священные участки богов. назад
31 Аналогичная ситуация с земельными наделами существовала в Риме царского периода. Часть захваченных земель изымалась из общественного пользования и предоставлялась царям. Такие участки назывались "царскими клерами" (tw`n ajei; basilevwn klh`ro") в отличие от общественного достояния, и ими цари могли распоряжаться по своему усмотрению (Dionys. III, 1). назад
32 По-видимому, не только цари имели возможность приобретать участки на территории, принадлежащей периекам. Согласно традиции, уже в V в. до н. э. накопление дополнительной земельной собственности привело к серьезному неравенству в богатстве среди спартиатов (Her. VI, 61, 3; VII, 134, 2; Thuc. I, 6, 4; Xen. Lac. pol. 5, 3; 6, 4; Hell. VI, 4, 10-11; Arist. Pol. II, 6, 10, 1270 a 18).назад
33 Власть спартанских царей равномерно распространялась как на самих спартиатов, так и на периеков, чьими военачальниками они являлись. Это позволяло регулировать отношения между полноправной общиной, каковой являлась Спарта, и подчиненными ей общинами периеков. Цари выступали посредниками между центром и миром периферийных полисов. назад
34 Некоторые исследователи в своих предположениях заходят слишком далеко, предполагая, например, что источником доходов для царей служили также рынки, которые рассматривались как их собственность. Утверждают также, что цари контролировали всю внешнюю торговлю и даже называют архаическую Спарту в ту пору, когда она еще не лишилась своих восточных рынков, "коммерческой монархией".назад
35 Частным лицам за хранение золотой и серебряной монеты в собственных домах грозила смертная казнь (Plut. Lys. 17).назад
36 И это притом, что в период архаики аристократия прочих греческих полисов, как правило, стремилась к демонстрации своих богатств и возможностей. Так, например, по свидетельству Ксенофана (2-я пол. VI в. до н. э.), колофонские аристократы, "научившись бесполезной роскоши у лидийцев", выходили на площадь, щеголяя пурпурными плащами, прекрасной шевелюрой и благоухая ароматами (fr. 3 Diehl3).назад
37 Отец Еврисфена и Прокла, двух братьев-близнецов, которые по преданию были родоначальниками царских домов в Спарте.назад
38 В т. н. Малых ретрах, документе середины VI в. до н.э., текст которого приводит Плутарх (Plut. Lyc. 13), среди прочего предписывалось, "чтобы в каждом доме кровля была сделана при помощи топора, а двери - одной лишь пилы, без применения хотя бы еще одного инструмента…". Судя по содержанию этой статьи, унификация к концу архаического периода распространилась уже на все сферы жизни, в том числе и на внешний вид спартанских домов, которые надлежало строить с помощью простейших инструментов. Методы строительства были в законодательном порядке искусственно архаизированы с тем, чтобы не дать возможности богатым спартиатам пользоваться иными жизненными стандартами, чем их менее удачливые сограждане. Принцип демонстративного равенства, таким образом, распространился в Спарте и на такие важные и социально значимые для любых обществ внешние атрибуты, как жилые дома. Скорее всего, это предписание было непосредственно обращено к царям и их ближайшему окружению. Родовая знать получила таким образом знак - длительный социальный мир можно сохранить только ценой внешнего самоограничения.
К этому закону, направленному против роскоши в строительстве домов, весьма близко как по смыслу, так и хронологически примыкает программное требование стричь усы и соблюдать законы, с которым эфоры обращались к гражданам при вступлении в свою должность (Arist. ap. Plut. Cleom. 9). Странная директива, призывающая стричь усы, по-видимому, имеет ту же политическую направленность, что и Малые ретры. В Спарте реализация директивы гражданского равенства могла быть успешно осуществлена только путем выравнивания, по крайней мере внешнего, образа жизни аристократии и рядовых граждан.назад
39 Для унифицированной и эффективной подготовки молодых граждан была достаточно рано создана система общественного воспитания, или ajgwghv. Сущность этой системы заключается в том, что все мальчики гражданского происхождения, начиная с семилетнего возраста и до 18-20 лет, получали одинаковое воспитание в закрытых полувоенных школах (агелах), где основное внимание обращалось на их физическую и идеологическую подготовку (Xen. Lac. pol. 2; Plut. Lyc. 16, 7 - 18). Прохождение полного образовательного курса было обязательным условием для включения молодых спартанцев в гражданский коллектив. По словам Плутарха, "кто из граждан не проходил всех ступеней воспитания мальчиков, не имел гражданских прав" (Mor. 238 e). Внешне спартанские агелы были полностью свободны от сословных различий. Программа обучения была общей для всех, причем гуманитарный цикл в ней занимал минимальный объем. назад
40 В качестве возможной параллели к паре Агис - Агесилай можно привести другую пару - Клеомен - Дорией. В споре о престолонаследии Дорией, как это следует из Геродота, аргументировал законность своих претензий на трон тем, что он "всегда первенствовал среди сверстников и… по доблести (kat j ajndragaqivhn) престол должен принадлежать ему" (V, 42, 1). Конечно, нельзя исключить, что Геродот здесь только передает разделяемую им версию, будто Клеомен не мог править, так как "был несколько слабоумен, со склонностью к помешательству" (V, 42, 1). Но равным образом это может означать, что Дорией закончил с прекрасными результатами обязательное для всех спартиатов ajgwghv, от которого Клеомен как бесспорный наследник был освобожден.назад
41 Очень рано, уже, вероятно, в период архаики, появился неформальный термин для обозначения спартанских граждан - "равные" или в греческом варианте - "гомеи" (o{moioi). Скорее всего, этот термин возник в среде самих спартиатов и использовался членами гражданской корпорации для горделивого подчеркивания своего особого аристократического равенства. назад
42 В современной науке иногда даже говорят о политике эфоров или о традициях эфоров, как если бы существовала некая мистическая связь между сменяющими друг друга коллегиями, и предполагают обязательность вражды между эфорами и любым выдающимся царем. Возможно, что вражда эфоров и царей была несколько преувеличена древней традицией, а на самом деле, когда царь, подобно Агесилаю, проводил политику, которую поддерживали все спартанцы, эфоры оказывали ему полную поддержку. Когда же царь, подобно Архидаму, боролся с потоком общественного мнения, он нередко встречал сопротивление эфоров.назад
43 Подобная клятва имелась у эпирского племени молоссов, но лишь при вступлении царей в должность (Plut. Pyrrh. 5).назад
44 См. выше, С. 31 - 32. назад
45 В случае с Аргосом Клеомену удалось доказать свою невиновность, используя чисто религиозные основания. Он виртуозно сумел истолковать в нужном для себя смысле адресованный ему дельфийский оракул и полученное знамение (Her. VI, 82). назад
46 Целью такого рода обвинений было доказать, что один из царей был не Гераклидом, а нофом (novqo"). Слово novqo" в греческом языке имеет два значения: это или плод прелюбодеяния или же человек, один из родителей которого иностранец. Плутарх рассказывает, что эфор Лисандр в 242 г. до н. э. привлек к суду царя Леонида II "на основании одного древнего закона, запрещавшего Гераклиду приживать детей с чужестранкой". Леонида обвиняли в том, что он имел двух детей от жены "азиатского происхождения" (Plut. Agis 11). назад
47 Рассмотрению и оценке этого сюжета в современной отечественной историографии посвящены следующие работы О. В. Кулишовой: 1) Дельфийский оракул… С. 297 сл.; 2) Спартанский царь Клеомен и Дельфы // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира. Выпуск 2. СПб., 2003. С. 65 - 88.назад
48 Суриков И.Е. Функции института остракизма и афинская политическая элита // ВДИ. 2004. N 1. С. 17.назад

(c) 2006 г. Л.Г. Печатнова
(c) 2007 г. Центр антиковедения