Публикации Центра антиковедения СПбГУ

|   Главная страница  |


Л.Г.ПЕЧАТНОВА
Формирование спартанского государства

ЧАСТЬ I ИСТОРИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ

1. ДОРИЙСКОЕ ПЕРЕСЕЛЕНИЕ. ДОРИЙЦЫ В ЛАКОНИИ.

В классический период в Греции было два ведущих полиса - Афины и Спарта. Оба этих государства, каждое по своему, внесли огромный вклад в становление и развитие античной цивилизации. В нашем кратком очерке мы остановимся на узловых моментах спартанской истории, дабы показать, как и когда Спарта стала самым сильным государством в Пелопоннесе и главным политическим антагонистом Афин.

Историю Спарты следует начать с т.н. дорийского переселения. Конечно, детально реконструировать процесс переселения дорийцев в Пелопоннес невозможно. В современной науке подчас оспаривается даже сама возможность такого переселения, но чаще споры ведутся вокруг характера его. Вопреки античной традиции, для которой переселение дорийцев - это бесспорно военная кампания, выдвигается теория, согласно которой дорийцы появились на территории Пелопоннеса спустя столетие после гибели Микенской цивилизации и заняли давно уже пустующие земли. В этой теории момент завоевания вовсе отсутствует. Было лишь "медленное просачивание" отдельных дорийских племен на новые земли. Теория эта основывается исключительно на данных археологии. Дело в том, что микенские дворцы погибают в к.XIII - н.XII в. до н.э., а древнейшая раннегеометрическая керамика дорийцев относится уже к XI в. до н.э.

Существует и другая не менее остроумная гипотеза, согласно которой дорийцы - это или наемники на службе у микенских правителей, или низшие слои микенского общества, которые в результате насильственного переворота захватили власть.

Данные примеры иллюстрируют опасность отрицания античной литературной традиции и абсолютизацию данных археологии. Конечно, реконструировать раннюю историю Спарты в деталях, с именами и точными датами, совершенно невозможно. Сделать это не позволяет наша достаточно бедная традиция. Но и отказываться от всякой реконструкции, как это делают некоторые ученые, ссылаясь на полностью, с их точки зрения, фиктивную традицию, кажется нам и методологически неверным, и практически совершенно бесплодным. Это ведет только к тому, что историю Спарты эти ученые вынуждены начинать не с XII-XI вв. до н.э., а с VII-VI вв. до н.э.

Самое древнее упоминание о дорийском переселении встречается у поэта Тиртея (фр.2 Диль). Он говорит о нем очень кратко как о событии, всем хорошо известном, и называет спартанцев потомками Геракла.

Античная традиция вслед за Тиртеем считала всех дорийцев выходцами из маленькой горной области, расположенной в средней Греции, - Дориды. Сами спартанцы всегда чтили Дориду как свою метрополию. В исторический период все дорийцы, населявшие Пелопоннес, Крит, Великую Грецию, сохраняли представление о каком-то родственном отношении между собой. Они говорили на дорийском диалекте, правда имевшем свои особенности в каждом полисе. У большинства из них засвидетельствовано деление на три дорийские филы - динамов, памфилов и гиллеев.

В настоящее время дорийское нашествие лучше всего рассматривать как условное обозначение целого периода греческой истории. Оно протекало в рамках более глобального процесса движения племен и народов, которые пришли с севера и затопили древний мир в конце бронзового века. Их проникновение в цивилизованные страны Средиземноморья вызвало катастрофу и привело к гибели блестящий крито-микенский мир. Таким образом, дорийское нашествие - лишь часть той сложной мозаики, которая перекроила и по-новому перемешала страны и народы в конце 2-го тыс. до н.э. В этом отношении приход дорийцев нельзя считать чисто греческим феноменом.

После падения Микен и других центров микенской цивилизации часть ахейцев спаслась и направилась на Кипр, где им удалось сохранить свою политическую независимость. Кипр вообще становится главным прибежищем для носителей микенской культуры. Другие ахейцы продолжали сохранять свое этническое бытие в горных укреплениях Аркадии, которые дорийцы так никогда и не завоевали. Но бедные и неразвитые, аркадяне в исторический период не способны оказались сохранить что-либо кроме языка из наследия своих блестящих предков. Язык надписей древних аркадских общин находится в поразительной близости с диалектом, на котором говорили киприоты. Поэтому принято говорить об аркадо-кипрском диалекте.

Но, конечно, нельзя утверждать, что все ахейское население покинуло Лаконию. Кое-где ахейцы остались, например, в Амиклах, которые долго еще продолжали оставаться островком микенской культуры уже после того, как вся Лакония была завоевана дорийцами. В самой Спарте вплоть до времени римского завоевания сохранилось много додорийских культов. Так в некоторых лаконских надписях VI-V вв. до н.э. Посейдон именовался на ахейский лад - Похейда. Уже этот пример свидетельствует о том, что дорийский диалект ранних лаконских надписей не был чистым, в нем оставались еще следы ахейской речи. Павсаний упоминает очень древние спартанские храмы, посвященные таким ахейским героям, как Агамемнон, Менелай, Елена. О широком распространении додорийских культов свидетельствует и повсеместное почитание Диоскуров, и придание государственного статуса празднику Гиакинфий в честь бога Гиакинфа, почитавшегося в Амиклах.

Античная традиция обычно говорит о дорийском переселении как о возвращении Гераклидов и походе дорийцев, причем ни у одного древнего автора нельзя найти цельного связного рассказа, в котором бы излагалось все предание. Наиболее полная версия о походе дорийцев представлена у греческого историка IV в. до н.э. Эфора, на которого ссылается в своей “Географии” Страбон (VIII, 5,4, p.364). Эфор был хорошо знаком с преданием о возвращении Гераклидов, согласно которому, отвоевав Пелопоннес у Тисамена, сына Ореста, Гераклиды сразу же поделили весь полуостров на три части. Лакония досталась братьям-близнецам Эврисфену и Проклу, которые стали первыми спартанскими царями и основателями двух царских династий. Братья сделали своей резиденцией Спарту и, разделив всю Лаконию на шесть частей, создали систему "вассальных княжеств". Жители окрестных городов Лаконии уже тогда стали именоваться периеками.

Такова реконструкция Эфора. Она заведомо кажется фантастической. Надо иметь в виду состояние крайнего экономического и культурного упадка прежнего ахейского населения, чей образ жизни после падения микенских дворцов был направлен только на выживание. Низким был уровень и завоевателей-дорийцев, еще не готовых воспользоваться достижениями разрушенной ими цивилизации. Поэтому маловероятным кажется столь раннее образование классов и государства, как об этом пишет Эфор. В течение двух первых поколений (XI в.) силы спартанцев были еще слишком ограничены, чтобы предположить, что они могли навязать свое господство всему населению Лаконии. Дорийцы могли захватить только несколько удобных пунктов и основать там свои поселения. Главное такое поселение, состоящее из нескольких деревень, или об, возникло на месте будущей Спарты. Это было четыре деревни: Питана, Месоя, Лимны и Киносуры. Одновременно подобные дорийские поселения могли возникнуть и в других местах Лаконии, но вряд ли они уже тогда, в XI-X вв. до н.э., составляли сплошную территорию и образовывали единое государство.

Отличную от Эфора версию о походе дорийцев и образовании спартанского государства дает Павсаний, писатель II в., в 3-й книге “Описания Эллады” (III, 2,2-7). Его вариант ранней истории Спарты кажется более достоверным и убедительным, чем рассмотренный уже нами вариант Эфора. По его данным, завоевание Лаконии спартанцами носило очень медленный характер. Оставаясь долго в долине Еврота с ее главными центрами Спартой и Амиклами, спартанцы не предпринимали реальной экспансии вплоть до IX в.до н.э. Первоначальная экспансия шла на север и северо-восток. Она состояла из серии нападений на отдельные общины, многие из которых имели такое же дорийское население, как и сама Спарта. Между отдельными дорийскими общинами Лаконии, скорее всего, были такие же враждебные отношения, как между различными группами пелопоннесских дорийцев, например, между спартанцами и аргосцами. Решающий шаг к объединению Лаконии, по версии Павсания, был сделан Телеклом, седьмым царем из династии Агиадов (рубеж IX-VIII вв.). При Телекле спартанцы начали свои наступательные действия против остатков ахейцев в южной Лаконии (Павс., III, 2,6). Им было осуществлено завоевание трех важных пунктов к югу от Спарты - Амикл, Фариса и Геронфр. Причем Амиклы оказались единственной ахейской общиной, включенной в состав спартанского государства на равных со Спартой правах. В административном плане они превратились в пятую спартанскую обу, присоединенную к четырем исходным. Полностью же процесс завоевания Лаконии был завершен только в 1-ой пол. VIII в. при преемнике Телекла, царе Алкамене, т.е. уже непосредственно пятой обой перед началом Первой Мессенской войны. Тогда был покорен самый южный ахейский город Гелос. Такова вкратце реконструкция Павсания.

И Эфор, и Павсаний говорят о спартанской общине как ведущей на территории Лаконии. Но открытым остается вопрос, почему именно за Спартой, которая, конечно, являлась не единственным дорийским поселением в Лаконии, закрепилось политическое лидерство. Объяснить это можно только удачным стечением исторических, географических и социальных условий. Важнейшей предпосылкой возвышения Спарты, возможно, было объединение четырех дорийских общин в полис. Замечание Фукидида относительно проживания спартанцев по деревням показывает, что городские общины, или обы, как их называли сами спартанцы, долго еще сохраняли свою индивидуальность после политической унификации государства. Недаром Фукидид называет Спарту несинойкизированным полисом (I,10,2). Какую-то роль в возвышении Спарты, конечно, сыграло и ее географическое положение: Спарта была удалена от моря. А в то время удаленность от моря скорее благоприятствовала развитию государства, чем тормозила его. Спарта находилась в сравнительно замкнутом горном пространстве, на правом берегу реки Еврот, в сердце плодородной долины. Это место обладало целым рядом преимуществ: хорошие поля и выгоны, свежая вода, удобные связи с севером и югом. Однако выбор совершенно неукрепленного места предполагает подчинение и умиротворение всей прилегающей к Спарте области.

Окончательное покорение спартанцами Лаконии означало конец первого этапа завоеваний. Это, вероятно, решающий момент в истории Спарты. Все население Лаконии, не принадлежавшее к дорийцам-победителям, оказалось в социально-политической и экономической зависимости от своих новых господ. К началу Первой Мессенской войны все лаконское общество было уже поделено на три строго разграниченные между собой социальные группы, спартиатов, периеков и илотов. Для античной традиции, таким образом, возникновение илотии есть результат не дорийского нашествия, а экспансии Спарты в Лаконии. Деление на спартиатов (спартанских граждан), периеков и илотов оказалось удивительно устойчивым. Оно сохранилось вплоть до римской эпохи.

Вся завоеванная земля была поделена на равные участки, клеры, и предоставлена семьям спартиатов то ли как частная собственность, то ли в виде вечной аренды. Прежнее ахейское население осталось на своих бывших землях в качестве рабов - илотов. Подобная экономическая система, почти полностью исключающая труд сводобных крестьян, сформировала и особый тип государства. Спарта превратилась в государство-рантье, полностью живущее за счет того, что производили илоты.


2. МЕССЕНСКИЕ ВОЙНЫ

Судя по данным археологии и диалектологии дорийское вторжение распространилось и на Мессению, где были уничтожены крупные центры микенской культуры, такие, как дворец в Пилосе. Но в отличие от Лаконии в Мессении ахейское население порабощено не было. Скорее всего, здесь произошла постепенная ассимиляция, т.е. полное слияние в один народ ахейцев и дорийцев. Во всяком случае в исторический период народ, населявший Мессению, назывался мессенцами и не делился ни на какие этнические группы.

В пользу ранней даты проникновения дорийцев в Мессению свидетельствует Гомер, рассказывая о рейде Геракла против Пилоса (Ил., XI, 690слл.). В "Каталоге кораблей" (Ил., II,594) у Гомера встречается имя "Дорион", которое локализуется где-то в северной Мессении. О раннем дорийском присутствии в Мессении свидетельствует и тот факт, что в Регии, который был основан перед самым началом Первой Мессенской войны, использовался дорийский диалект и дорийские имена собственные. Как известно, в основании Регия принимали участие мессенцы, стремившиеся избежать гибели от рук спартанцев (Страб., VI, 1,6, p.257; Павс., IV, 23,6). Таким образом, часть мессенцев, вероятно аристократия, была уже дорийской перед началом спартанского завоевания. Этим можно объяснить универсальное восприятие мессенцами в IV в. до н.э. не только дорийского диалекта, но также и чисто дорийского культа Аполлона Карнейского и дорийского календаря. По словам Павсания, мессенские эмигранты в течение трех столетий сохраняли в чистоте свой дорийский диалект (IV, 27,11) и, когда в IV в. до н.э. Мессения была освобождена, многие из них вернулись на родину.

До войны со Спартой Мессения была свободной и независимой страной. Об этом говорит, например, тот факт, что она активно участвовала в олимпийских играх. Для Мессении поражение в Мессенских войнах оказалось страшной катастрофой. Была уничтожена ее государственность и надолго прервано ее культурное развитие. Для Спарты же Мессенские войны стали логическим продолжением ее экспансии и своеобразным вариантом т.н. внутренней колонизации. И тут Спарта пошла своим оригинальным путем. Если главным содержанием периода греческой архаики была Великая греческая колонизация, в которой так или иначе участвовало большинство греческих полисов, то Спарта предпочла решать свои социально-экономические и демографические проблемы иначе. Вместо вывода колоний за море она начала серию военных походов против своего ближайшего соседа - Мессении.

Традиция насчитывает три Мессенских войны, хотя последняя, третья, относится уже в периоду классики и войной может быть названа только условно. Это было восстание мессенских илотов. Одним из главных источников по истории Мессенских войн являются стихи Тиртея, который первым воплотил в своих произведениях идеалы спартанской военной доблести. Он был современником и участником Второй Мессенской войны. Но характер жанра и фрагментарность его поэтического наследия делают стихи Тиртея не слишком содержательным в историческом отношении источником.

Самый пространный рассказ о Мессенских войнах принадлежит Павсанию, чье творчество относится уже к периоду Римской империи (II в. н.э.). Выявить в этом предании историческое зерно довольно трудно. Но если отвлечься от имен легендарных царей и героев, то можно наметить вполне реальную историческую канву. Основными источниками Павсания были произведения, возникшие в кругу мессенских историков уже после возрождения Мессении в IV в. до н.э. Идеология вновь обретенной государственности требовала своего художественного обрамления. Мессения нуждалась в героическом прошлом, и оно было воссоздано в целой серии патриотических рассказов, авторы которых, ловко манипулируя традицией, не останавливались и перед прямой ее фабрикацией. Такого рода литература и легла в основу версии Павсания.

По свидетельству Павсания (IV, 5, 10; 13, 7) и Евсевия (Хрон., II, p.182) Первая Мессенская война продолжалась 19 лет, с 742 по 724 гг. (благодаря датировке по олимпиадам хронология Павсания является абсолютной) (IV, 5,10; 13,7). Хронологию Павсания подтверждает и сохранившаяся традиция об основании двух западных колоний: так Первой Мессенской войне непосредственно предшествовало основание Регия, а вскоре после нее, в 706 г., был основан Тарент.

Главной целью Спарты в Мессенских войнах было приобретение новых земель. Спартанская традиция передает, что царь Полидор, начиная эту войну, объявил, что идет завоевывать землю, еще не поделенную на клеры ( Плут. Мор., 231 D). Перед завоевателями вряд ли стояла задача покорить всю территорию Мессении. Ведь большая часть Мессении, кроме долины реки Памиссы, гориста. Холмистая местность и узкие прибрежные долины скорее благоприятствовали пастушеству, чем земледелию. В классическое время большая часть западной Мессении была пустынна так же, как и прибрежные районы. Так что предметом завоевания, скорее всего, являлись две плодородные долины, расположенные по берегам Памиссы, - Стениклер и Макария. Эти две равнины легко могли обеспечить участками земли, по крайней мере, три тысячи спартанцев ( ср. Плут. Лик., 8).

Павсаний подробно излагает ход военной кампании. После ряда поражений сопротивление мессенцев сосредоточилось в пограничном с Аркадией районе. Здесь повстанцы были разбиты, и Мессения подчинилась Спарте. Мессенские аристократы по большей части эмигрировали из Мессении. Часть их приняла участие в основании Регия, а часть бежала в Аркадию. После Второй Мессенской войны этот эмиграционный процесс продолжался. Известно, что герой Второй Мессенской войны царь Аристомен нашел себе убежище на Родосе. Многие знатные мессенцы эмигрировали в Сицилию и Южную Италию.

Условия мирного договора, судя по рассказу Павсания, были достаточно жесткими. Мессенцы поклялись не отпадать от Спарты и не поднимать восстания, а также доставлять Спарте половину урожая (Павс., IV, 14,4-5). Такой огромный процент отчуждаемой продукции редко встречается в исторической практике. Сбор подобного налога невозможно было бы осуществить без постоянного и очень сильного давления на илотов и без прямого контроля над урожаем. Высокая степень сопротивляемости мессенских илотов во многом объясняется повышенным экономическим прессингом, который они испытывали. Но, скорее всего, после Первой Мессенской войны Мессения еще не превратилась в аморфную политическую структуру и сырьевой придаток Спарты. Она еще сохраняла остатки своей государственности. Так, судя по фрагментам Тиртея, после Первой Мессенской войны мессенское население в своей массе не было еще превращено в илотов. Ведь Вторая Мессенская война была борьбой между двумя гоплитскими армиями (Тиртей, фр.8, 9 Диль), а народ, превращенный в безоружных крепостных, вряд ли мог создать правильную армию и сражаться в ней в качестве гоплитов. Можно предположить также, что далеко не вся территория Мессении была завоевана спартанцами после Первой Мессенской войны. В руках спартанцев оказались, скорее всего, две плодородные равнины на востоке страны, а вся остальная территория находилась еще вне ареала спартанского влияния.

Это позволило Мессении спустя десятилетия поднять общемессенское восстание, которое вошло в предание под именем Второй Мессенской войны. Точную дату этой войны определить трудно. Все подсчеты основываются, главным образом, на словах Тиртея, что Первая Мессенская война была во время "отцов наших отцов", т.е. - при буквальном понимании этого поэтического образа - при дедах тиртеевского поколения. Согласно хронологии Павсания, война длилась с 685 по 668 гг. (IV, 15,2). Однако в науке эта дата часто оспаривается, и Вторая Мессенская война помещается или в середину VII в. или в его 2-ю половину, хотя каких-либо весомых оснований , кроме указания Евсевия на 636 год как год начала войны (Хрон., II, р.182), нет. Ведь датировку Павсания косвенно подтверждает и Тиртей: промежуток в два поколения между концом Первой и началом Второй Мессенской войны должен был быть достаточно коротким, чтобы остаться в живой памяти Тиртея.

Восстание мессенцев началось на севере, в Андании. Во главе восставших стоял царь Аристомен. В памяти мессенцев он приобрел черты национального героя, предмета религиозного почитания и героического культа. Среди союзников мессенцев были аргосцы, элейцы, аркадяне, а также Пилос и Мефона, мессенские города на западном побережье, сохранившие свою независимость после Первой Мессенской войны. Надо заметить, что конфликт между Спартой и Мессенией носил чисто локальный характер. В качестве союзников в обеих Мессенских войнах принимали участие только полисы Пелопоннеса.

Первые годы войны для спартанцев были крайне неудачными: много раз они оказывались на грани полного поражения. Ситуация усугублялась и тем, что Мессении удалось приобрести в Пелопоннесе влиятельных союзников. Стихи Тиртея передают крайнее напряжение сил Спарты. Павсаний объясняет конечное поражение мессенцев, несмотря на их героизм, изменой союзников. В решительной битве у Большого Рва на девятом году войны мессенцы были разбиты. Однако сопротивление продолжалось и после этого сражения, приобретя черты партизанской войны. Мессенцы укрепились на пограничной с Аркадией горе Ире, где продержались еще 11 лет. Повстанцы сдались только на условиях свободного ухода в Аркадию и другие области Греции. Все оставшееся население, в основном мессенские крестьяне, были превращены в илотов и вместе со своими земельными участками распределены между отдельными семьями спартиатов. Таким образом, к концу VII в. до н.э. система эксплуатации илотов в основном уже сложилась, а Спарта окончательно стала государством-рантье, в котором сословие господ ( а к нему относилось все гражданское население Спарты) жило за счет двух негражданских сословий - периеков и илотов.

Рассмотрим подробнее социальную структуру спартанского общества. Начнем с илотов.

 


3. ИЛОТЫ

Особый статус илотов прекрасно чувствовали древние авторы. Недаром илотов они называли или рабами общины (Павс., III, 21,6), или государственными рабами (Страб., VIII, 5,4, p.365), подчеркивая тем самым их зависимость от спартанской общины в целом. От рабов классического типа илоты действительно отличались целым рядом привилегий : это право на семейную жизнь, на хотя и ограниченное, но владение частной собственностью (так по свидетельству Фукидида (IV, 26,6), в 425 г. до н.э. некоторые мессенские илоты имели собственные лодки). Их узаконенное прикрепление к земле, с одной стороны, ставило илотов в положение крепостных крестьян, но с другой, - гарантировало им и их потомкам сохранение определенного жизненного уклада. Между илотами и их хозяевами, спартиатами, стоял закон, который регулировал отношения этих двух социальных групп. Илоты, например, могли быть уверены, что их не продадут за границу, что с них не возьмут налог, больше установленной нормы, что распоряжаться их жизнью если кто и может, то только государство, а не частные граждане. Им также была дарована одна, по крайней мере, религиозная гарантия - право убежища в храме Посейдона в Тенаре.

В правовом отношении илоты, конечно, считались собственностью всего спартанского государства in corpore. Эта связь илотов с государством проявилась в целом ряде правовых актов, обеспечивающих государственный контроль над илотами, в таких, например, как криптии и ежегодное объявление эфорами войны илотам от имени всего полиса. Но феномен илотии заключается как раз в двойственной зависимости илотов как от государства, так и от их собственных индивидуальных владельцев. Конечно, права отдельных спартиатов по отношению к принадлежащим им илотам были ограничены, особенно в правовом отношении. Это ограничение прав частных владельцев, с одной стороны, вносило в образ жизни илотов известный элемент свободы, а с другой, - гарантировало им достаточно стабильное существование в рамках навязанной им социально-экономической системы. Так илоты вообще не являлись объектами купли-продажи: во всяком случае мы не знаем ни одного такого случая во всей спартанской истории. Каждый спартиат был ответствен перед государством за своих илотов ( Мирон у Афинея, VII,271 f ). Государство в данном случае выступало в качестве коллективного собственника илотов, а отдельные граждане - в качестве арендаторов. Именно поэтому права спартиатов-хозяев не простирались до освобождения илотов. Одно только государство могло их освобождать или продавать за пределы страны (Эфор у Страбона, VIII, 5,4, p..365).

Система полицейских и карательных мер по отношению к илотам носила также государственный характер. Во всяком случае, когда в наших источниках речь идет о смертной казни илотов, ее всегда осуществляла община. Своей экономической стабильностью илоты также отчасти были обязаны государству, которое регулировало эти отношения и лишало их хозяев возможности изменять строго фиксированные налоги.

Вмешательство государства в экономические отношения между илотами и их господами ставило своей целью сдерживать алчность господ и не давать им возможности полностью разорять илотов. Таким образом, хотя экономический прессинг и был значительным, однако государство гарантировало илотам строго фиксированный уровень налогов. Поэтому можно говорить об определенной экономической свободе илотов. Мы не знаем, насколько сами спартиаты были включены в хозяйственную деятельность. Скорее всего, их участие в подобного рода делах было минимальным, и илоты в повседневной жизни пользовались относительной свободой и самостоятельностью.

Такой надзор государства за экономическими взаимоотношениями илотов и их хозяев, может быть, является самым важным моментом, объясняющим и столь долгое существование илотии, и сравнительно низкий уровень "мятежности" илотов. Когда в 222 г. до н.э. царь Клеомен, испытывая серьезные денежные затруднения, предоставил илотам возможность выкупиться на волю, оказалось, что набралось около 6 тысяч илотов, способных заплатить за себя и свою семью довольно большую сумму в 5 аттических мин (Плут. Клеом., 23,1). Сама цифра - 6 тысяч илотов (а речь идет только о лаконских илотах) - свидетельствует о том, что экономическое положение их было весьма сносным. Ведь в общей сложности сумма их выкупа составила 500 талантов. Конечно, и в период классики, а не только позднего эллинизма, илотская элита вполне могла быть зажиточной и иметь достаточно средств для выкупа на свободу. Вопрос заключается в другом: пока спартанское государство было достаточно сильным, оно бесспорно сохраняло монополию на владение илотами. Вне зависимости от вопроса о реальной принадлежности илота, одно на всем протяжении спартанской истории оставалось бесспорным: только государство решало, где илоты должны жить и работать, когда и на каких условиях их освобождать, и конкретный спартиат не имел законной власти изменять эти решения. Поэтому думается, что пока государство было достаточно сильным и не нуждалось катастрофически в деньгах, механизм освобождения илотов вовсе не обязательно носил исключительно цензовый характер. Так, в период Пелопоннесской войны государство неоднократно отпускало на волю целые группы илотов, но не за деньги, а под условием их дальнейшей военной службы. Подобные массовые манумиссии, вызванные экстраординарными обстоятельствами, были явлением, характерным не только для Спарты. Афины, например, в конце Пелопоннесской войны, пребывая в состоянии крайней военной опасности, были вынуждены прибегнуть к исключительной мере - призвать взрослых рабов во флот, а после победы даровать им свободу (Аристоф. Лягушки, 33, 191, 693-694; Ксен. Гр. ист., I,6,24). Но если в Афинах государство выкупало отдельных рабов у их хозяев, чтобы потом призвать их на военную службу, то Спарта в этом не нуждалась, поскольку здесь само государство было de jure владельцем рабов.

Таким образом, между илотами и их хозяевами стояло государство, которое законодательным путем обеспечивало определенный баланс интересов как илотов, так и спартиатов. Греческие авторы, желая как-то объяснить те гарантии, которые брало на себя государство по отношению к илотам, ссылаются на древний "первоначальный договор", заключенный между победителями спартанцами и побежденными мессенцами (Эфор у Страбона, VIII, 5,4, p.365). Античная традиция связывает подобные "договоры рабства" не только со спартанскими илотами, но также с фессалийскими пенестами и гераклейскими мариандинами. Степень вмешательства государства в данном случае определялась корпоративными интересами всего гражданского коллектива.

В нашей традиции можно проследить деление всей массы илотов на две большие группы по "национальному" признаку - на мессенских и лаконских илотов. Эти две группы различны и по своему происхождению, и по времени образования, и по количественным характеристикам. Целый ряд фактов в спартанской истории можно удовлетворительно понять и истолковать, только предположив наличие известных различий в статусе лаконских и мессенских илотов.

Историко-географические реалии предполагают, что лаконские илоты должны были находиться в более привилегированном положении, чем мессенские. Различное отношение к этим двум группам илотов специально культивировалось спартанским обществом и было одним из основных принципов социальной политики Спарты. Подобное дифференцированное отношение к илотам было надежным средством для того, чтобы воспрепятствовать их объединению.

Согласно традиционной точке зрения, система илотии в Мессении сложилась на несколько веков позднее, чем в Лаконии, и была результатом двух Мессенских войн. Для Спарты борьба с Мессенией стала основным событием архаической эпохи. К концу VII в. до н.э. , после окончательного усмирения Мессении, основная масса мессенцев была обращена в илотов. С этих пор внешний мир стал вопринимать илотов преимущественно как мессенских илотов, тем более, что их численность намного превышала численность лаконских илотов. Не случайно у Фукидида, например, илот и мессенянин - синонимы (I, 101,2). По-видимому, положение мессенских илотов изначально было хуже, чем лаконских. Согласно Тиртею, по условиям Первой Мессенской войны илоты должны были отдавать своим господам половину урожая ( фр.5 Диль). Таким образом, система экономического давления на мессенцев изначально была достаточно суровой и жесткой. Возможно, и позднее мессенские илоты находились под большим экономическим прессингом, чем лаконские илоты. Но дело не только в экономическом факторе. Борьба со спартанскими эксплуататорами переплеталась у мессенцев с борьбой за восстановление национальной самостоятельности. Мессенские илоты, таким образом, в отличие от рабов классического типа, осознавали себя как единую национальную и социальную величину. И в таком своем качестве могли действовать на исторической арене.

Важно отметить еще один момент. В отличие от лаконских илотов, между спартанцами и мессенскими илотами вряд ли существовали какие-либо личные контакты. Мессенцы жили далеко от Спарты и были отделены от нее значительным горным барьером. Нужно думать, что спартанцы не привлекали мессенских илотов к военной службе и не использовали их в своих домах в качестве слуг. Для этого гораздо более подходили лаконские илоты. Поэтому говоря о личных контактах между илотами и их хозяевами, мы имеем в виду только лаконских илотов. Близость клеров, использование части илотов в качестве обслуги, конечно, приводили к возникновению каких-то личных контактов, тем более, что обладание илотами переходило по наследству от отца к сыну. В Спарте, таким образом, прослеживается тот же стереотип в отношении к рабам, что и в остальной Греции. В античной литературной традиции, в особенности в комедиях Аристофана, дается определенный литературный тип раба, наделенный целым рядом отрицательных качеств: обжорством, пьянством, склонностью к воровству, трусостью и т.д. Но когда речь идет о домашних рабах, особенно о кормилицах и педагогах, они, наоборот, становятся носителями целого ряда добродетелей: преданности, честности, порядочности. У Еврипида, например, подобного рода рабы нередко спасают своих хозяев от гибели (Электра, 286-287, 487 слл.; Ипполит, 176 слл., 433 слл.).

В литературной традиции встречается несколько трогательных историй о сотрудничестве илотов и спартиатов, выдержанных в духе патриархального братства (Гер., VII, 229; Плут. Лик., 28), но они скорее исключение из правила. Основной лейтмотив в их отношениях - это ненависть одних и страх других. Илоты, по словам Ксенофонта, были "готовы съесть спартанцев живьем" (Гр.ист., III, 3,6). Результатом таких отношений были илотские восстания, масштабы которых сопоставимы разве только с восстаниями рабов в Риме. Так в 464 г. до н.э. имело место самое крупное в истории Спарты восстание илотов. Оно вошло в историю под названием Третьей Мессенской войны (Фук., I, 103; Диод., XI, 64,4). Само название свидетельствует как о характере, так и о масштабах восстания, в котором приняли участие кроме илотов несколько периекских общин (Фук., I, 101,2). Только находчивость и оперативность царя Архидама, сумевшего предотвратить нападение илотов на Спарту, спасли спартанцев от грозящей им катастрофы (Плут. Ким., 16). В этом восстании принимали участие и лаконские, и мессенские илоты. И если спартанцам удалось довольно быстро подавить очаги сопротивления в Лаконии, то в Мессении война продолжалась еще десять лет.

По окончании восстания спартанцам пришлось заключить с мессенскими повстанцами договор, согласно которому им был предоставлен свободный выход из Мессении и возможность поселиться в Навпакте (Фук., I,103). Сам факт заключения договора с мессенскими илотами свидетельствует о том, что спартанцы воспринимали их достаточно серьезно. Для них мессенские илоты были одновременно и рабами и внешним врагом. Ведь те обладали известной политической и "национальной" солидарностью, которой не было и не могло быть у рабов классического типа. Помощь мессенским повстанцам со стороны афинян также свидетельствует о том, что греческий мир воспринимал их отнюдь не как обычных рабов. По словам М.Финли, мессенские илоты "вполне резонно внушали страх своим господам как потенциальные мятежники: ведь они были группой и, даже можно сказать, подчиненной общиной", с общей коллективной судьбой. То, что внешний мир воспринимал их именно так, видно, например, по тому, что, когда мессенские илоты были освобождены фиванцами в 370 г. до н.э., они немедленно были приняты греками как собственно греческая община. По-видимому, для греков основной отличительной чертой илотии было то, что илоты составляли пусть подчиненную, но общину, в которой отдельные члены никогда не теряли социальных и родственных связей.

По свидетельству Диодора и Плутарха, результатом восстания 464 г. до н.э. стало систематическое применение спартанцами репрессивных мер против илотов (Диод., XI, 63,7; Плут. Лик., 28, 12). Таким образом, часть наших источников связывает появление криптий не с Ликургом, а с Третьей Мессенской войной. Хотя, возможно, противоречивость наших источников в данном вопросе отчасти мнима. В результате илотского восстания 464 г. , скорее всего, давно уже существовавший институт криптий получил сильный дополнительный импульс к своему дальнейшему развитию и усилению.

Институт криптий, который шокировал даже почитателей Спарты (Плут. Лик., 28, 13), скорее всего, берет свое начало от примитивных обрядов инициаций, во время которых молодые воины должны были демонстрировать свое мужество, выносливость и ловкость, в том числе и с помощью убийства первого встречного. Этот пережиток в Спарте очень рано трансформировался в социально полезный институт. С какой легкостью спартанцы, прошедшие школу криптий, убивали людей по первому же подозрению, видно, например, из рассказа Ксенофонта о спартанском офицере периода Пелопоннесской войны Этеонике. Он, разыскивая заговорщиков из числа собственных наемников и приняв за такового первого же встреченного им хиосца, не задумываясь, приказал убить его (Гр. Ист., II, 1, 3).

Если в период архаики основным объектом нападения отрядов спартанской молодежи оставалась, очевидно, западная Мессения, где население никогда полностью покорено не было спартанцами, то теперь объект изменился. Институт криптий стал функционировать как исключительно антиилотское бандформирование, чья деятельность была освящена законом. Легитимность криптиям придавал своеобразный обряд - ежегодное объявление эфорами войны илотам (Плут. Лик., 28). Этот символический обряд являлся необходимым юридическим фасадом для самого существования криптий, этих тайных патрулей спартанских "чернорубашечников", состоящих на службе у государства. Для них убийство илотов было делом рутины.

Кроме криптий, которые носили регулярный характер и служили целям индивидуального террора, к результатам Третьей Мессенской войны можно отнести и обращение спартанцев к массовому террору. Мы знаем только один такой случай, который остался в истории, по-видимому, потому, что поразил современников своей масштабностью. Но, возможно, групповые акции насилия над илотами имели место и до и после той истории, о которой нам рассказывает Фукидид.

Так в начале Пелопоннесской войны, когда спартанцы занялись набором и обучением первых отрядов илотов, они провели демонстративную акцию устрашения, которая по-своему является уникальной во всей греческой истории. Как рассказывает Фукидид, они единовременно уничтожили две тысячи илотов (IV, 80,3-4). Сам Фукидид считает, что эта акция была вполне в русле обычной политики Спарты по отношению к илотам. У Мирона мы находим подтверждение тому, что в истории, рассказанной Фукидидом, нет ничего экстраординарного, кроме масштабности репрессалии. Согласно Мирону, для спартанского правительства было обычной практикой казнить илотов, отличающихся выдающимися физическими данными (Мирон у Афинея, XIV, 657 d).

Вероятно, именно спартанский опыт заставил греческих философов в своих проектах идеального государства отказаться от идеи формирования класса рабов из гомогенного в этническом и культурном отношении населения. Так Платон пишет: "Сколько случаев бедствий в государствах, которые обладают большим числом рабов, говорящих на одном языке" (Плат.Зак., 777 c-d ; ср.: Арист.Пол., 1330a).

Если проанализировать те немногие высказывания греческих авторов V - IV веков до н.э. (Фукидид, Критий, Ксенофонт, Платон, Аристотель), которые касаются илотии, мы убедимся, что все они единодушно делают акцент на существовании постоянного и сильного напряжения между спартиатами и илотами. Отсюда ими делается логический вывод об опасности для любого гражданского коллектива подобного типа рабства.


4. П Е Р И Е К И

Дорийцы пришли в Лаконию несколькими потоками и обосновались, конечно, не в одной только Спарте. В течение длительного периода, между дорийским переселением и возвышением Спарты, на территории Лаконии существовало, по-видимому, несколько независимых друг от друга дорийских общин, расположенных, главным образом, на севере страны. Это отчасти подтверждают наши источники. Так Геродот (VIII, 73) и Гекатей (Павс., III, 25,5) верили, что лаконские периеки так же, как и мессенцы, были дорийцами по происхождению. Поэтому в процессе завоевания Лаконии спартанцы столкнулись не только с автохтонами ахейцами, но и со своими соплеменниками - дорийцами.

Существует много научных гипотез об этническом составе периекских общин. Все они сводятся к трем основным идеям: периеки - потомки ахейского населения, периеки - потомки дорийцев, и, наконец, периеки - конгломерат ахейцев и дорийцев. Думается, что версия о смешанном этническом происхождении периеков наиболее приемлема. Причем можно согласиться и с оригинальной идеей В.Эренберга, что внутри периекских общин социальный водораздел совпадал с "национальным". По его мнению, местная аристократия у периеков была дорийской, а народ принадлежал к другой этнической группе - к ахейцам. Данные лингвистики отчасти подтверждают теорию о смешанном этническом составе периекских общин. В историческое время дорийский диалект стал доминировать над ахейским, но самые ранние надписи из Лаконии заставляют думать, что дорийский язык периеков не был чистым, в нем оставались еще следы ахейской речи. Состав спартанской армии в исторический период также заставляет думать, что дорийский страт в периекских общинах был значительным. Ведь в V в. до н.э., например, основная часть спартанской армии состояла исключительно из периеков. Причем спартанцы и периеки, т.е. все совокупное свободное население Спарты, называли себя общим термином "лакедемоняне", подчеркивая тем самым свою общность перед лицом внешнего мира. Этот термин "лакедемоняне" постоянно встречается у всех греческих историков, особенно в текстах, где речь идет о спартанской армии.

В качестве военных союзников периекские города участвовали во всех военных кампаниях Спарты. Военная служба была их главной и безусловной повинностью. Если во время Греко-персидских войн контингенты периеков и спартанцев были примерно равны (в Платейском сражении и спартанцы, и периеки выставили по пять тысяч гоплитов - Гер., IX, 11 ), то уже в период Пелопоннесской войны, когда активно пошел процесс сокращения полноправного гражданского населения Спарты, периеки стали составлять основу спартанской армии. Некоторые из них занимали весьма высокие военные посты (Фук., VIII, 6; 22).

Из всех спартанских магистратов города периеков теснее всего были связаны со спартанскими царями. Для них цари являлись не только военными лидерами, но и верховными жрецами, представляющими перед богами все города периеков вкупе. Недаром Геродот в том месте, где он говорит об обязательном участии периеков в погребальном обряде царей, называет последних не царями спартанцев, а царями лакедемонян (VI, 58,2). В каждом городе выделялся специальный земельный участок, темен, составляющий частную собственность царей, и выплачивался особый "царский" налог (Гер., VI, 57; Ксен. Лак.пол., XV, 3,5). Вся земля периекских полисов, кроме царского темена, по-видимому, была их безусловной собственностью.

Вопрос о политическом статусе периекских общин внутри спартанского государства является сложной научной проблемой. Источников по этому сюжету очень мало. А те, что есть, или слишком лаконичны, или относятся к очень позднему уже римскому периоду. Сами по себе периеки мало интересовали греческих историков. Они упоминаются только ad hoc в контексте военных событий. Поэтому столь сложно ответить на вопрос о месте периекских общин в структуре спартанского государства.

В процессе завоевания Лаконии отношения между Спартой и покоренными периекскими городами, скорее всего, строились на договорных началах. Строгой унификации еще не было. Как и в Риме, у Спарты, по-видимому, были привилегированные и опальные общины, в зависимости от степени их лояльности. Большое значение имели и соображения стратегического порядка. Периекские общины, расположенные на северных рубежах Спарты, по-видимому, пользовались какими-то преимуществами. Они защищали Спарту с севера и являлись ее важными форпостами на северных границах государства. Кроме того, именно на севере Лаконии дорийцы, скорее всего, составляли основную часть населения в отличие от юга, где ахейский элемент всегда был значительным. Так сохранилось свидетельство Фукидида, что воины из Скиритиды (горная область на севере Лаконии) занимали в спартанской армии почетное левое крыло (V, 67,1) и вообще пользовались большим доверием спартанцев: в ночное время скириты несли охрану лагеря (Ксен. Лак.пол., 8, 6).

Наоборот, важные в стратегическом отношении южные города Лаконии (с преимущественно ахейским населением) становились местом постоянной дислокации спартанских военных баз. Так в качестве своей военно-морской базы Спарта во время Пелопоннесской войны использовала Гифий (Ксен. Гр.ист., VI, 5,32). А на Киферу, главный торговый порт Спарты, ежегодно посылался спартанский офицер в чине киферодика вместе с военным гарнизоном. Столь тщательный надзор за Киферой объясняется тем, что через этот южный лаконский порт шли все торговые караваны с хлебом из Ливии и Египта (Фук., IV, 53).

Таким образом, Спарта, покорив всю территорию Лаконии, образовала что-то вроде лакедемонской симмахии. По целому ряду признаков города периеков вроде бы не входили в состав спартанского государства и не считались его интегральной частью: так в самой Спарте периеки не обладали никакими гражданскими и политическими правами и считались ксенами - иностранцами. Но, с другой стороны, анализ политической терминологии толкает к иному выводу. По словам Фукидида, "люди есть государство" (VII, 77,7). И, действительно, древние вместо имени государства обычно называли совокупность его граждан, т.е. афинян вместо Афин, коринфян вместо Коринфа и т.д. Следуя этой модели, для определения спартанского государства должен употребляться термин "спартанцы", а вместо него мы находим термин "лакедемоняне", в число которых кроме спартиатов входили и все свободные, но бесправные периеки, которые жили в границах спартанского полиса, но в своих собственных полуавтономных общинах. Таким образом, формально как будто общины периеков входили в состав спартанского государства.

Все периекские города были одновременно и военными союзниками Спарты и подчиненными общинами. Это двойственное положение полисов периеков проявлялось во многих деталях их политической и экономической жизни. Когда после Пелопоннесской войны создавалась спартанская империя, она до известной степени моделировалась как расширенный и унифицированный вариант этой древней лакедемонской симмахии. Для управления своей новой державой спартанцы использовали тот же механизм в виде гармостов и гарнизонов, какой опробовали еще на лаконских периеках. Есть свидетельства, что гармосты в Лаконии существовали еще в период архаики. Во всяком случае в схолиях к Пиндару речь идет о двадцати спартанских гармостах (Олимп., VI, 154). По-видимому, первоначально гармостами в Спарте назывались должностные лица, ежегодно посылаемые в города периеков для наблюдения за состоянием дел в этих общинах и для поддержания в них порядка. Двадцать гармостов, о которых идет речь в схолиях к Пиндару, скорее всего, и были такого рода магистратами. Хотя функции гармостов, судя по исходному значению этого слова (предводитель, командир), были по большей части военными, но им, бесспорно, приходилось вмешиваться и во внутренние дела подопечных городов. Недаром в словарях грамматиков слово "гармост" приравнивается к словам "архонт" или "эпимелет" (архонт и эпимелет - общее обозначение как гражданских, так и военных высших магистратов).

Наличие в периекских городах гармостов и гарнизонов, даже если они и не носили регулярный характер, свидетельствует о политической зависимости этих городов от Спарты. Для поддержания порядка и устрашения местного населения спартанцы, по-видимому, часто использовали и карательные экспедиции. Так из случайного упоминания Ксенофонта мы узнаем, что подобного рода карательный отряд был направлен в 398 г. до н.э. в Авлон, город в северной Мессении, для того, чтобы арестовать и привезти в Спарту подозрительных периеков (Гр.ист., III, 3,9). Подобные детали дают представление о полицейской системе спартанского государства, пронизывающей всю территорию Лаконии и Мессении.

Города периеков полностью были лишены внешнеполитической инициативы. Вся внешняя политика находилась в руках спартанской правящей элиты. Это видно уже по тому, что в Пелопоннесской Лиге ни у одного периекского города не было права голоса. Но внутреннюю автономию, хотя и в несколько урезанном виде, спартанцы общинам периеков оставили. Это значит, что все города периеков продолжали оставаться полисами с функционирующими там народными собраниями и полисными магистратурами. В одной надписи из Гифия, например, датируемой 1-м в. до н.э., упоминается народное собрание, называемое там "большой апеллой" (IG V, 1, 1144). Правда, данные о внутренней структуре периекских городов остались , главным образом, от очень позднего, римского, времени, но по ним можно судить о состоянии этих общин и в более ранний период. Упомянутые в надписях эфоры и апелла (IG V 1 N26; 1144-46; 1336) свидетельствуют о стойких дорийских корнях периекских общин. Ибо вряд ли эти наименования были просто заимствованы у полиса-гегемона, тем более, что в некоторых надписях присутствуют три, а не пять эфоров (IG V 1 N1114; 1240). Это само по себе предполагает древнее дорийское деление на три филы. Хотя точная численность периекских общин - 24 - зафиксирована только для римской эпохи, но, судя по одному замечанию Геродота, их было достаточно много и в более ранний период (VII, 234,2).

О социально-политической структуре периекских полисов мы ничего не знаем. Исходя из модели построения спартанской державы в к.V - н.IV вв. до н.э., Спарта и в более ранний период должна была поддерживать олигархические режимы. Так что все периекские общины, скорее всего, были олигархиями. О наличии местной аристократии среди периеков упоминают Ксенофонт и Плутарх (Ксен. Гр.ист., V, 3,9; Плут. Клеом., 11).

В отличие от самих спартиатов периеки никак не были ограничены и в своей профессиональной деятельности. Они, как и метеки в Афинах, являлись самой энергичной и подвижной частью общества. Их основные профессиональные занятия - торговля, мореплавание, ремесла. В эту область их деятельности спартанцы никак не вмешивались.

Хотя периеки были во многих отношениях привилегированным сословием и пользовались почти абсолютной экономической свободой, но полисы, сохранявшие традиции свободных дорийцев, были недовольны знаками своего подчиненного положения: наличием налогов, присутствием, по крайней мере, в некоторых случаях, спартанских гармостов и полным отстранением от решений, связанных с внешней политикой. Поэтому на протяжении всей истории Спарты отношения периеков к спартанцам отличались двойственностью. С одной стороны, периеки вместе со спартанцами защищали общую для них территорию Лаконии, а с другой стороны, испытывая постоянный прессинг со стороны Спарты, они не могли забыть своей политической зависимости от лидирующего полиса. В силу этой двойственности, пока спартанское государство оставалось сильным, полисы периеков сохраняли лояльность, а их антиспартанские выступления носили локально-эпизодический характер. Так, в 464 г. до н.э. во время великого землетрясения и восстания илотов к инсургентам присоединились и две периекские общины (Фук., I,101,2). ( Правда это были не лаконские, а мессенские города, причем очень древнего происхождения, Фурия и Анфея. По-видимому, в восточной Мессении, там, где она граничила с Лаконией, спартанская администрация была такой же, как и в Лаконии, что позволяло мессенским городам продолжать свое полузависимое существование. ) В 398 г. до н.э. во время заговора Кинадона в Спарте среди заговорщиков Ксенофонт упоминает и периеков (Гр. ист., III, 3,6). Но такие случае в эпоху спартанского могущества были очень редки.

Первые же признаки ослабления Спарты вызвали немедленную реакцию у периеков. Так в 370 г. до н.э. при вторжении Эпаминонда в Лаконию периеки впервые за всю историю Спарты не явились на зов спартанцев и отказались участвовать в военной кампании против Беотии. Более того, по словам Ксенофонта, некоторые периекские города даже перешли на сторону Эпаминонда (Гр. ист., VI,5,25; 5,32). Но основная масса периекских общин даже в такой, критический для Спарты момент продолжала сохранять лояльность. В противном случае вряд ли фиванская армия подвергла бы опустошению всю Лаконию вместе с находившимися там городами периеков. Наши источники в один голос утверждают, что фиванцы опустошили всю Лаконию и приобрели бесчисленную добычу (Диод., XV, 65,5; Плут. Пелоп., 24,2; Павс., IX, 14,3).

Такое поведение периеков объясняется отчасти тем, что они защищали свою собственную землю и имущество и не видели для себя смысла менять одних хозяев на других. Ведь Спарта с мифических времен была для них гарантом безопасности. В греческом мире с его постоянными межполисными конфликтами территория Лаконии и Мессении в течение столетий была заповедным местом, где население могло не опасаться внешнего врага. Отсюда неизменная лояльность периеков, которые долгое время предпочитали жить внутри спартанской системы координат, а не вне ее. Привлекательность Спарты для периеков как гаранта их безопасности однако уменьшалась по мере ослабления военной значимости Спарты.

Полностью освободиться от власти Спарты полисы периеков сумели только в период римского господства и только благодаря вмешательству Рима. После войны с Набисом римский полководец Тит Фламинин освободил, как пишет Тит Ливий, от спартанского рабства все приморские города периеков и сделал все население этих городов т.н. свободными лаконцами (Лив., XXXV, 12,7; 13,3; XXXVIII, 31,2; Павс., III, 21,10). А из надписи, найденной в Гифии, мы узнаем, что за этот поступок Тит Фламинин был даже объявлен периеками их спасителем, сотером. Благодарность, с которой было встречено это освобождение, доказывает, что несмотря на более или менее мягкую власть Спарты по отношению к периекам, последние никогда не отказывались от мысли о политических правах и полной свободе от спартанской опеки.


5. ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО ЛИКУРГА

Одна из самых сложных и запутанных проблем спартанской истории - это законодательство Ликурга. Уже древние не имели точного представления о личности законодателя, времени проведения реформ и их содержании. Отчасти это объясняется отсутствием в Спарте собственной историографии. Что же касается внешнего мира, то там о спартанских реалиях имели весьма смутное представление. Все, что происходило внутри Спарты, тщательно скрывалось. Такова была принципиальная политика спартанского правительства на протяжении всех веков. На эту засекреченность спартанского государства намекает Фукидид, говоря, что его сведения о спартанцах весьма ограничены из-за "тайны их государственного устройства" (V, 68,2; 74,3). Из-за отсутствия реальных фактов слишком большую роль, особенно при реконструкции событий далекого прошлого, стали приобретать мифы и легенды. Этот процесс мифотворчества шел как внутри, так и вне Спарты. Ее политическое лидерство и необычная внутренняя структура вызывали огромный интерес у теоретиков полиса к тем механизмам, которые сумели обеспечить подобный эффект. Для Платона и Аристотеля Спарта стала эталоном стабильности и была положена в основу концепции их идеального полиса. Этот круг мифов и легенд, сложившийся вокруг Спарты еще в период античности, в современной науке иногда образно называется спартанским миражем.

Трудность изучения раннеспартанской истории определяется не только недостатком надежной исторической традиции. Сложившаяся уже в древности спартанская легенда часто подменяла собой историю, в результате чего любые, основанные на ней, исторические реконструкции стали вызывать сомнение и недоверие, а иногда и полное отрицание.

В науке об античности XIX-XX вв. ясно прослеживается эта тенденция в сторону полного разрушения и отрицания античной литературной традиции о Ликурге и его законодательстве. Причем иногда это отрицание приобретает тотальный характер: Ликург признается фигурой полностью легендарной, а законодательство его - чистой фикцией. Несмотря на остроумие некоторых из подобного рода гипотез, тотальный скептицизм в отношении античной традиции о Ликурге неоправдан. Более позитивной кажется позиция тех ученых (а их немало в современном антиковедении), которые считают Ликурга лицом историческим, а его законы - важнейшим событием ранней истории Греции.

Перечислим основные источники по законодательству Ликурга в их хронологическом порядке. Первое очень краткое свидетельство о Ликурге встречается у Геродота. По его словам, от Ликурга спартанцы получили теперешнюю политическую благоустроенность, т.е. евномию. Геродот датирует это событие временем правления малолетнего царя Леобота (н.X в.), дядей и опекуном которого был Ликург (I, 65-66). По словам Геродота, законы Ликурга носили, главным образом, политический характер. Он учредил герусию и эфорат и реорганизовал спартанскую армию. За образец Ликург взял устройство критских дорийских общин (Гер., I, 65).

У следующего крупного греческого историка Фукидида о Ликурге нет ни слова. Однако его замечание, что Спарта уже более четырех веков живет в состоянии благозакония, явно перекликается с рассказом Геродота о Ликурге(Фук., I, 18,1). Если у Геродота деятельность Ликурга падает на первую половину X в. до н.э., то Фукидид прекращение стасиса и установление евномии датирует концом IX века. Однако если не придираться к мелочам, то и Фукидид и Геродот говорят об одном и том же: в Спарте уже с незапамятных времен царило благозаконие (евномия). Это особое качество отличало спартанское государство от всех прочих греческих полисов. Под евномией греки понимали две вещи: конституционное правление и гражданский мир. Спарте, где гражданское согласие было гарантом самого существования государства, удалось избежать тирании и анархии. Это безусловно вызывало и восхищение, и зависть всей Греции. По меткому замечанию одного ученого, "евномия - это состояние государства, в котором граждане подчиняются законам, а не состояние государства, в котором хорошие законы".

В том же примерно кратком и сухом стиле, что и Геродот, о Ликурге упоминает в своей "Лаконской политии" Ксенофонт. О самом Ликурге Ксенофонт говорит очень мало, причем названные им детали иные, чем у его предшественника Геродота. Во-первых, Ксенофонт относит Ликурга к гораздо более раннему времени, чем кто-либо из античных писателей: он делает Ликурга современником Гераклидов (XI в. до н.э.) (Ксен. Лак.пол., 10,8; Ксен. у Плут. Лик., 1,5). По его версии, санкцию на введение в Спарте новых законов Ликург получил из Дельф, а не вывез с Крита, как думал Геродот.

В IV в. до н.э. о Ликурге писал Эфор, в рассказе которого встречаются такие подробности, как путешествие Ликурга в Египет и на Хиос и встреча его с Гомером. Согласно Эфору, Ликург был связан как с Критом, так и с Дельфами (Эфор у Страб., X, 4,19 р.482). Отдельные детали в рассказе Эфора, такие, как встреча Ликурга с Гомером, сразу же возбуждают недоверие к его показаниям. Неясное представление о древнейшей спартанской истории Эфор, по-видимому, восполнял искусственной подтасовкой исторического материала. При этом он, конечно, использовал богатую лаконофильскую традицию, у истоков которой стояли Критий и Платон. Авторы лаконофильских трактатов вовсе не были заинтересованы в точном отображении реалий спартанской истории. Они лишь создавали воображаемую модель для подражания, и в этом отношении их сочинения носили не столько исторический, сколько пропагандистский характер. Кроме лаконофильской литературы, созданной вне Спарты, основным источником по спартанским древностям являлся для Эфора трактат спартанского царя Павсания (ок. 395 г. до н.э.), специально посвященный законодательству Ликурга (Эфор у Страб., VIII, 5,5 р.366).

Важные замечания относительно Ликурга и его законодательства встречаются у Аристотеля в "Политике". Ликург для Аристотеля, бесспорно, исторический персонаж такой же значимости, как и Солон. По его словам, Ликург и Солон были не просто создателями отдельных законов. Введя новую конституцию, они тем самым создали новый государственный строй (Пол., 1273b 33-34), что для Аристотеля имело абсолютную ценность. Дальнейший упадок спартанского государства Аристотель приписывал не последующим искажениям ликургова законодательства, как думали многие, а ошибкам и просчетам самого законодателя. Это - оригинальная точка зрения и отличная от общепринятой. Судя по тому, что Аристотель высказывал мнение о недостаточном почитании Ликурга в Спарте, его собственная оценка деятельности Ликурга была очень высокой (Арист. у Плут. Лик., 31). Аристотель довольно точно определяет время жизни Ликурга, предлагая самую позднюю датировку из всех, имевших хождение в древности. По его словам, имена Ликурга и Ифита были прочитаны им на архаическом диске из Олимпии, что позволяет отнести Ликурга ко времени первой Олимпиады (776 г. до н.э.) (Арист. у Плут. Лик., 1,2).

С течением веков легенда о Ликурге обрастала все большими подробностями. Самая пространная его биография, содержащая немало антикварных фактов, дана Плутархом. Она как бы подводит итог многовековой литературной традиции о Ликурге. Конечно, в этой плутарховой биографии много фиктивных деталей и элементов вымысла. Плутарх собрал все, что было известно о Ликурге до него, и, таким образом, подвел итог долгому процессу складывания мифа о Ликурге. Он сам чувствовал сомнительность своего рассказа и в предисловии даже сетовал на то, что о Ликурге невозможно сообщить ничего достоверного.

Самая важная черта, которая отличает биографию Ликурга у Плутарха от всех более ранних версий, заключается в том, что согласно Плутарху законотворчество Ликурга носило всеобъемлющий характер и затронуло все сферы жизни спартанцев. Оказывается , Ликург изменил не только политическую систему, как думали Геродот и Ксенофонт. Его новации коснулись всего спартанского полиса и изменили образ жизни целого народа. У Плутарха Ликург - не только автор Большой Ретры, он является также изобретателем сисситий и знаменитой системы спартанского воспитания. Он же, согласно Плутарху, разделил всю завоеванную землю на клеры. Таким образом, Ликург в античной традиции постепенно превратился в своеобразного "бога из машины" (deus ex machina) , с помощью которого можно было объяснить всю странную и экзотическую коллекцию спартанских законов и обычаев.

Даже из этого краткого источниковедческого обзора видно, насколько противоречива античная традиция о Ликурге. Нет единства во мнениях как относительно сущности законов Ликурга, так и относительно времени их введения. Хронологический разнобой у древних авторов очень велик - он составляет чуть ли не 350 лет, от конца XII до первой половины VIII в. до н.э.

В современной науке также нет согласия относительно времени Ликургова законодательства. Благодаря безусловному доверию к Фукидиду канонической долго считалась предложенная им дата - конец IX в. до н.э. Но в настоящее время разногласия во мнениях по данному вопросу очень велики. Если подытожить основные гипотезы, то они суть следующие: Ликурга и его законы помещают :
1) до Первой Мессенской войны, т.е.в конец IX - начало VIII вв. до н.э., что в принципе совпадает с античной традицией ;
2) между Первой и Второй Мессенскими войнами, т.е. в 1-ю половину VII в. до н.э. ;
3) после Второй Мессенской войны, т.е. уже в VI в. до н.э.
Причем эту позднюю дату часто связывают уже не с Ликургом, а с какими-то другими безымянными законодателями, проведшими реформирование Спарты под реставрационными лозунгами. Конечно, проблема Ликурга очень трудна. Это одна из самых больших загадок древнегреческой истории. Но вряд ли мы что-нибудь выиграем, если отвергнем всю целиком античную традицию о Ликурге, считая ее недостоверной. В настоящее время в науке преобладает скорее позитивное отношение к Ликургу, которого причисляют к крупнейшим греческим законодателям архаической эпохи, наподобие Драконта и Солона в Афинах. Споры нынче ведутся, главным образом, относительно содержания законов и времени их введения.

Конечно, спартанская государственная и общественная система в том виде, в каком ее знали греческие историки и философы V-IV вв. до н.э., не была создана одномоментно благодаря уму и таланту одного конкретного законодателя. Система улучшалась и оттачивалась на протяжении всего архаического периода, причем в источниках можно найти, по крайней мере, еще два таких момента, когда в прежнее Ликургово законодательство вносились принципиальные изменения и поправки. Античная историография приписывала Ликургу больше, чем он был в состоянии сделать, но по большому счету в этом она права: традиция зафиксировала самый важный момент в спартанской истории - начало планового и сознательного преобразования всего общества и государства. На подобную, столь раннюю для Греции системную реорганизацию толкали спартанское общество особые условия существования, каких не было ни в одном другом греческом полисе. На территории Лаконии Спарта была, конечно, не единственной дорийской общиной, но она единственная благодаря вовремя осуществленным реформам смогла начать широкомасштабную экспансию и завоевать сперва всю Лаконию, а потом и Мессению. Конечно, это только гипотеза, но она позволяет, согласуясь с античной традицией, отнести Ликурга и его законы к концу IX - началу VIII вв. до н.э., т.е. ко времени активной экспансии Спарты в Лаконии. В какой-то мере подтверждает эту раннюю дату крайне примитивный и архаичный характер установления, вошедшего в историю под названием "Большая Ретра".

В биографии Ликурга Плутарх приводит текст Большой Ретры (6,2-3), которая является самым ранним известным нам конституционным документом архаической Греции. Архаичность языка и непонятные уже в классическую эпоху реалии заставляют думать, что этот документ очень древний и вполне может относиться к к.IX - н.VIII вв до н.э. Смущает только то, что, несмотря на отдельные доризмы, в целом документ написан на койнэ. Но это можно объяснить, предположив наличие литературной правки, которую осуществил или сам Плутарх, или его источник. Текст ретры представляет собой повелительное обращение от имени Аполлона к тому, кто испрашивает его совет. Важно отметить, что Плутарх цитирует этот текст не в стихотворной форме. Это лишнее доказательство большой древности документа. Ведь в период развитой архаики практиковались скорее стихотворные ответы. С самим текстом документа Плутарх мог познакомиться в государственном архиве Спарты, где, конечно, хранились сводки ответов оракула. В биографии Агесилая Плутарх прямо говорит о "лаконских записях", которыми он пользовался (Агес., 19,10).

Сам термин "ретра" (в буквальном значении - "речение" или "договор"), предполагает, что законотворчество Ликурга носило устный характер. Но, с другой стороны, Плутарх имел перед собой письменный текст этого документа! Это противоречие, по-видимому, объясняется тем, что спартанское общество всегда было склонно к искусственной архаизации своей жизни. Дописьменная культура в этом отношении казалась приоритетной, и Ликург, издавая свои законы, прокламировал их как устные. Однако сам Ликург и его окружение, скорее всего, уже обладали высокой письменной культурой. Существует традиция, связывающая Ликурга с гомеровскими поэмами. Во время своих путешествий он будто бы посетил Самос и переписал поэмы Гомера, воспользовавшись экземпляром, хранившимся у потомков самосского рапсода Креофила (Плут. Лик., 4, 5). Этот рассказ, даже если в основе его лежит анекдот, тем не менее весьма любопытен. В нем зафиксировано представление древних о наличии в Спарте очень ранней письменной традиции.

В дальнейшем письменная культура Спарты всегда носила "полуподпольный" характер и официально не одобрялась. Спартанские власти старательно ограничивали применение письменности только военно-административной сферой. В такой обстановке сохранение спартанцами слова "ретра" уже для письменных законов становится вполне понятным. Как показал в своем докладе профессор Э.Д.Фролов, слово "ретра" как синоним закона употреблялось не только в дорийской, но и в ионийской среде. Так сохранилась надпись от 1-й пол.VI в. до н.э. с острова Хиос, где речь идет о "ретрах народа" (Tod I, N 1). Но использование в течение многих веков подобного архаического термина объясняется еще и тем, что спартанцы под словом "ретра " понимали санкционированное дельфийским оракулом постановление народного собрания. Для спартанцев их законы носили божественный характер уже в силу того, что они были освящены авторитетом Дельф. Так что в этот термин они вкладывали двойной смысл: приоритет устного законотворчества перед письменным и представление о своих законах как речениях Аполлона.

Надо заметить, что религиозный авторитет во все века имел огромное значение для спартанской политики. Античные источники свидетельствуют, что консультации с оракулами по делам, связанным с принятием политических решений, носили в Спарте более систематический и постоянный характер, чем где-либо еще (см., например: Гер., V, 65; VI, 66; Фук., I, 103, 1-3; 118, 3; Плут. Мор., 191 B; 209 A).

Запрещение кодификации законов, особенно в области сакрального права, было характерно не только для дорийской Спарты. В Афинах, например, в н.IVв. до н.э., когда по обвинению в нечестии судили Андокида, Лисий в своей обвинительной речи призывал использовать "не только писаные, но также и неписаные законы". Последние казались ему более предпочтительными, ибо в силу своей древности и анонимности они внушали почтение даже преступникам: те, как пишет Лисий, думали, что "в таком случае их карают не только люди, но и боги" (Лисий, VI, 10). Этот любопытный пример показывает, что даже в период классики были в Афинах отдельные области права, где продолжали использовать древнейшие "неписаные законы".

Большая Ретра состоит из двух частей: главного проекта и поправки к нему. Причем, по словам Плутарха, поправка была принята гораздо позднее, при царях Феопомпе и Полидоре (Плут. Лик., 6). В начале Ретры прокламируется необходимость учреждения святилища Зевса Силлания и Афины Силлании. Указание на Зевса согласуется с античной традицией о связи Ликурга с Критом - ведь Зевс особо почитался на Крите, месте его рождения. Далее в очень кратком виде излагается суть политической реформы Ликурга. Из-за архаичности, краткости и испорченности текста Ретра не поддается однозначному толкованию. (Порча текста, вероятно, вызвана тем, что в оригинале использовались архаичные дорийские диалектные формы, совершенно непонятные позднейшим переписчикам). Тем не менее, его можно понять так, что Ликург или полностью или частично заменил родовое деление общества на территориальное. Все граждане были структурированы в военные подразделения, организованные по территориальному принципу. Верховная власть была закреплена за народным собранием, апеллой. Народное собрание, которое, конечно, существовало и до Ликурга, из органа, подчиненного герусии и царям, превратилось в высший правящий орган, стоящий над этими аристократическими институтами. Ликург сумел увековечить спартанскую апеллу в ее преобразованном виде, сделав заседания апеллы регулярными и проходящими в фиксированном месте. Спартанская апелла с этих пор являлась последней и окончательной инстанцией для внесения и отклонения предложений. В качестве основного правительственного органа, но подчиненного апелле, названа герусия, или совет старейшин, во главе с царями. В Ретре цари именуются архагетами, что в данном контексте можно понять как "основатели нового культа". В том же значении слово "архагет" встречается в ранней дорийской надписи по поводу отправки колонии в Кирену, именуемой "Клятвой основателей" (текст восходит к VII в. до н.э. - ML, N5). Здесь архагетами именуются бог Аполлон и царь Батт, в обоих случаях в значении "основатель" и "устроитель". По-видимому, термин "архагет" как основатель в самом широком смысле слова (новых культов, колоний, политических институтов) был характерен именно для архаической эпохи.

Возможно, в состав Ликурговых архагетов входило не только два спартанских царя. Не исключено, что первоначально архагетов было больше. Кроме спартанских царей из рода Агиадов и Еврипонтидов в число архагетов могли попасть и представители рода Эгеидов из Фив, которые появились в Лаконии, вероятно, вместе с Гераклидами. Отдельные персонажи из этого аристократического клана руководили наряду с царями важными военными кампаниями Спарты в VIII в. до н.э. (Пиндар. Истм., 7, 14-15; Павс., IV, 7 ,8). Эгеиды были тесно связаны с культом Аполлона и в качестве его жрецов председательствовали в Амиклах во время празднования Гиакинфий (Пиндар. Пиф., 5, 68-76).

Наличие двух и более царей не является чем-то редким для ранней Греции. Так у Гомера нередко упоминаются подобные ситуации: в царстве феаков, например, кроме Алкиноя было еще двенадцать царей (Од., VIII, 390 сл.), и на Итаке Одиссей был не единственным царем, а лишь одним из многих (Од., XVIII, 64). Следовательно, единодержавие в гомеровский период вполне могло сосуществовать с режимом многодержавия. Между гомеровскими и спартанскими царями, несомненно, прослеживается глубокая родственная связь. И те, и другие не являются настоящими монархами. Это, скорее, представители ведущих аристократических кланов, осуществляющие коллегиальное руководство общиной. В Спарте долгое время, но уже в качестве пережитка, продолжала существовать та же "отеческая царская власть", о которой говорил Фукидид в своей "Археологии" (I, 13, 1). Эта примитивная царская власть была, по-видимому, разновидностью аристократической формы правления. В таком контексте более понятным становится как наличие в Спарте двух царских семей, так и их место внутри спартанского полиса.

Уже для Плутарха текст Большой Ретры был не совсем понятен. Поэтому он счел необходимым сопроводить его комментарием, призванным объяснить темные и неясные места в самом документе. Возможно, и текст документа и комментарий к нему непосредственно были взяты Плутархом из утерянной впоследствии "Лакедемонской политии" Аристотеля. Это тем более вероятно, что Плутарх на него ссылается.

Все институты, перечисленные в Ретре, не являются изобретением Ликурга. Они существовали, конечно, и до него. По-настоящему революционным, однако, является заявленный в Ретре примат народного собрания над герусией и царями. Это - сильнейший удар по аристократии, нанесенный в рамках конституционной борьбы и первый значительный шаг по пути создания т.н. гоплитской политии. Спартанскому демосу не пришлось насильственным путем избавляться от своей аристократии и через тиранию идти к демократии, как это было во многих греческих полисах. У Спарты модель политического развития оказалась иной. Большая Ретра Ликурга - это знак начавшейся консолидации гражданского коллектива, в котором не аристократия была низведена до народа, а наоборот, весь спартанский народ превратился в правящее сословие. Недаром спартанцы очень рано стали именовать себя гомеями, т.е. равными. Но их равенство было очень своеобразно - это было равенство внутри слоя господ (в этой связи можно вспомнить членов английского парламента, которые также называли себя пэрами, или равными). Таким образом, Ликургу и его сторонникам, которые сами были представителями высшей аристократии, удалось заложить фундамент для дальнейшей консолидации общества и превращения граждан его в военную элиту, устраненную от всякой производственной деятельности.

Заслугой Ликурга и его последователей можно считать также внедрение новой идеологии, пронизанной идеями военного братства и сотрудничества. В дальнейшем идеология равенства станет базовой идеей для структурного оформления всего спартанского общества, в котором благодаря общественному воспитанию и общественным обедам не так уж много будут значить рождение и богатство.

Однако антиаристократические по духу своему реформы Ликурга столь глубоко затронули интересы спартанской знати, что это отразилось даже на судьбе самого законодателя. Он стал жертвой реакции и был вынужден отправиться в изгнание. Традиция единодушна в том, что умер Ликург в изгнании (Плут. Лик., 31). Став главной фигурой спартанской истории, Ликург после смерти почитался как герой. По словам Павсания, в Спарте существовал храм Ликурга, где ему оказывали почти божественные почести (III, 16, 6).

О том, что политическая ситуация в Спарте после Ликурга не отличалась особой стабильностью, в самой общей форме свидетельствует Аристотель (Пол., 1306 b). В этом же ключе можно рассматривать и политический кризис конца VIII в. до н.э., вызванный заговором парфениев, неполноправной группы молодежи внутри спартанского гражданства (Арист. Пол., 1306 b; Страб., VI, 3,3, р.278-280).

Античная традиция в том виде, как она представлена у Плутарха, приписывает Ликургу всю коллекцию особенностей государственной и общественной жизни Спарты. Но, судя по тексту Большой Ретры, Ликург на рубеже IX-VIII вв. до н.э. осуществил в главных чертах только политическое реформирование общества. А приписывание ему всего комплекса реформ - обычная аберрация мифологического сознания. Ведь спартанских граждан объединяла не столько общая история, сколько общая мифология. У истоков этой общей мифологии стоит завышенная ценность традиции, которая знала только одного великого спартанского законодателя - Ликурга. Следовательно, он и был создателем спартанского космоса. Спартанцы на протяжении всей своей истории воспринимали законы Ликурга как безальтернативный стандарт и его именем и под реставрационными лозунгами проводили подчас самые радикальные реформы. Достаточно в этой связи вспомнить реформаторскую деятельность спартанских царей конца III в. до н.э. Агиса и Клеомена. Их реформы несли на себе печать исключительной архаизации и проводились под лозунгом возврата к прошлым институтам.

Следующей серьезной модификации спартанская конституция подверглась, по-видимому, в эпоху Первой Мессенской войны. По свидетельству Плутарха, авторами дополнения к Большой Ретре были спартанские цари Феопомп и Полидор (Плут. Лик., 6). Суть этой поправки заключается в том, что герусия вместе с возглавлявшими ее царями вновь была поставлена над народным собранием. Таким образом, внесение подобной поправки можно рассматривать как попытку аристократического реванша. По словам Плутарха, цари убедили народ принять поправку к Ретре благодаря утверждению, что такова воля богов (Лик., 6, 9). Тиртей, вспоминая об этих событиях в своей поэме "Евномия", прямо говорит, что цари обращались за божественной санкцией в Дельфы (Тиртей у Плут., Лик., 6, 10). Так что и здесь, как в случае с Ликургом, имеет место апелляция к Аполлону.

Наряду с усилением власти герусии Феопомпу и Полидору, царям эпохи Первой Мессенской войны (2-я пол. VIII в. до н.э.), приписывают также и учреждение эфората. Это была вторая по значению конституционная перемена после законов Ликурга. Эфорат, по словам Аристотеля, был введен царем Феопомпом (Пол., 1313 а) и первоначально мыслился как своеобразный alter ego царей. Свидетельство Аристотеля кажется тем более надежным, что в Большой Ретре эфорат не фигурирует. А Геродот, связывая эфорат с Ликургом, по-видимому, только передавал традиционную точку зрения спартанцев его времени на эфорат как ликургов институт (I, 65, 4). Коллегия из пяти эфоров (по числу спартанских об) должна была исполнять судебные функции спартанских царей в их отсутствие (Плут. Клеом., 10). Первоначально, по-видимому, цари сами назначали эфоров из числа своего ближайшего окружения. Но длительные Мессенские войны и , как их результат, полная занятость царей военной сферой способствовали превращению "царского" эфората в орган, уже мало зависимый от царей. Поскольку в нашей традиции учреждение эфората жестко связывается с Первой Мессенской войной, то введен он был ,скорее всего, в 30-20 гг. VIII в. до н.э. , что близко стоит к 754 году, с которого начинается традиционный список эфоров-эпонимов (Аполлод., 244 F 335a).

Из органа, подчиненного царям, в орган, стоящий над царями, эфорат превратился много позже своего возникновения. Эта трансформация, скорее всего, произошла не ранее сер. VI в. до н.э. и связана она была, в конечном счете, с завоеванием Мессении. Вторая Мессенская война спровоцировала и усилила те процессы внутри спартанского общества, начало которым положил еще Ликург. Окончательное покорение Мессении и превращение целого народа в илотов имело для Спарты долговременный эффект. У Спарты теперь не было иного пути, как тотальная милитаризация всего общества. Но этот процесс стал набирать скорость не сразу, а спустя 20-30 лет после окончания Второй Мессенской войны.

Кратковременным же эффектом победной эйфории стал всплеск культуры и искусства - последний, известный нам в истории Спарты. В этой связи можно вспомнить поэзию Алкмана, пронизанную тонким лиризмом, В его песнях, написанных около 600 г. до н.э., совершенно отсутствуют военно-патриотические мотивы, характерные для маршевых песен Тиртея, участника Второй Мессенской войны. В спартанском обществе рубежа VII-VI вв. до н.э. еще оставались элементы открытости. Судя по раскопкам святилища Артемиды Орфии, у Спарты были торговые связи не только с материковой Грецией, но и с такими дальними странами, как Египет и Лидия. Местная лаконская керамика этого периода мало отличалась от лучших образцов коринфской и афинской глиняной посуды. Она импортировалась в места, тесно связанные со Спартой, - в Тарент, Кирену, на Самос. Славились спартанские деревянные статуэтки и бронзовые кубки. Последние часто использовались в качестве дорогих подарков. Подобный кубок получил, например, от имени спартанского государства лидийский царь Крез (Гер., I, 70).

Но культурный подъем оказался кратковременным. К середине VI в. до н.э. почти все проявления культурной активности Спарты стали затухать. Так Алкман оказался последним спартанским поэтом. К 570 г. до н.э. резко уменьшился, а потом и полностью исчез импорт. Последние образцы местной лаконской керамики относятся к 525 г. до н.э. Неожиданно упал и интерес спартанцев к олимпийским играм. После 576 г. до н.э. спартанцы-олимпионики стали редким явлением. Причины этого упадка лежат не столько в области экономики, сколько в социально-политической сфере.

В середине VI в. до н.э. происходит последний, третий, этап реформирования спартанского общества, в результате которого возникает т.н. классическая модель спартанского полиса. Преобразованный эфорат становится гарантом равенства всех граждан перед законом. Привилегии аристократии сохраняются лишь в сфере неформальных ценностей. Военная этика и система общественного воспитания моделируют общество, не нуждающееся ни в каких гуманитарных ценностях. Отсюда постепенное понижение интеллектуально-культурного уровня общества в целом. Стиль жизни аристократии был подвергнут значительной корректировке. Декларативное равенство уничтожило последние элементы их свободы и независимости от общества. Даже цари не смогли избегнуть этого диктата , хотя отдельные рудименты свободы им были оставлены, такие, например, как право воспитывать свое потомство вне системы агогэ.

Реформирование эфората традиция связывает с именем эфора Хилона. По словам Диогена Лаэртского, Хилон сделал эфорат равным царской власти (I, 68). Хилон, скорее всего, фигура историческая. В списке эфоров он значится под 556 г. до н.э. Некоторые, особенно западные историки, склонны видеть в Хилоне великого законодателя и истинного автора ликурговых реформ. Как бы то ни было, с превращением эфората в высший правительственный орган, контролирующий все ведомства, процесс формирования спартанского полиса в общих чертах был закончен. После завоевания Мессении и массового закабаления ее населения у спартанцев не оставалось иного варианта для поддержания стабильности и порядка, чем проведение радикальных преобразований внутри собственного гражданского коллектива. Спарта превратилось в военный лагерь, а ее граждане - в военную элиту, от сплоченности и единомыслия которой зависело само существование государства.

Это единомыслие достигалось с помощью тщательно разработанной системы воспитания. Спартанские мальчики уже в 7 лет забирались из семей и передавались в ведение государства. Таким образом, с очень раннего возраста начиналась обработка сознания молодежи и формирование единообразных ценностных установок. В этом, конечно, проявлялась охранительная функция государства. Значение семьи при этом сводилось до минимума, ибо семья не должна была больше стоять между государством и его гражданами. Таким образом устранялся главный источник нелояльности граждан. Интересы государства ставились неизмеримо выше интересов частных граждан. Важно подчеркнуть, что государственный надзор и государственное давление распространялись не только на область воспитания и образования. Диктату государства подчинены были все сферы общественного бытия. Требования военной дисциплины определяли жизнь спартанского общества не только в военное, но и в мирное время. Идеалы военной доблести и патриотизм были провозглашены высшими нравственными ценностями. Критерием нравственности стала государственная польза. Моральность или аморальность того или иного поступка рассматривались только под углом государственного интереса. Поэтому в Спарте как во всякой закрытой системе многие понятия были смещены и деформированы. Так, когда на рубеже V-IV вв. до н.э. спартанцам пришлось столкнуться с внешним миром, то оказалось, что они не способны успешно в нем адаптироваться.

Само общество, воспитанное на принципах тоталитарной морали, тщательно следило за своими членами, не допуская никаких отступлений от заданной модели поведения. В Спарте общественное мнение совпадало с государственными установками и потому, по словам А.Тойнби, "противники спартанского общественного порядка наказывались самим обществом, причем презрение к ним было всеобщим и действовало сильнее, чем кнут надсмотрщика... Категорический императив в душе каждого спартиата был высшей движущей силой ликурговой системы и позволял в течение более чем двух столетий пренебрегать человеческой природой". Недаром идеальное государство Платона, каким оно предстает в его "Законах", имело многие черты реального спартанского полиса. Для Платона Спарта была ценна своей фундаментальной концепцией тотального единства и равенства. Непосредственный контроль государства над повседневной жизнью граждан казался Платону наиболее простым и эффективным средством, обеспечивающим стабильность всей системы. Импонировала Платону и спартанская экономическая система, с одной стороны, гарантирующая правящему классу устойчивый доход, а с другой, избавляющая его от всякого рода "хремастики". Среди ценнейших достижений Спарты Платон считал и внутреннюю социальную устойчивость, благодаря которой спартанский полис долгое время удачно избегал гражданских смут. Илоты и периеки, труд которых составлял экономический фундамент спартанского общества, сами не являлись частью этого общества и потому не влияли на его внутреннюю стабильность. По отношению к спартанскому обществу и те и другие представляли скорее внешнюю, чем внутреннюю угрозу.

Отсутствие напряженности внутри правящего сословия было единственным гарантом стабильности всей системы. Поэтому основной заботой всех властных структур Спарты было поддержание традиционного modus'a vivendi. Все спартанские преобразования архаической эпохи были направлены к созданию сбалансированной политической системы. Поэтому так часто мы сталкиваемся с политическими компромиссами, неизбежными в обществах, стабильность которых гарантировало только кастовое единство правящего сословия. Так появление эфората как высшей правительственной коллегии означало, что спартанское общество смогло найти приемлемый для всех компромисс без радикальных социальных потрясений. За высшей аристократией, политическими лидерами которой оставались цари, сохранилась герусия. Противовесом герусии и царям стал эфорат, куда мог попасть любой "рядовой" спартиат. Таким образом апелла стала полем воздействия двух равновеликих сил, герусии, с одной стороны, и эфората, с другой. Причем передача в сер. VI в. до н.э. председательства в герусии от царей к эфорам означала очередной важный компромисс между аристократией и рядовыми членами гражданского коллектива, надолго обеспечивший Спарте гражданский мир. Таким образом, Спарте путем комбинации древних и вновь созданных полисных институтов удалось создать устойчивую систему, все элементы которой были спаяны в единый блок. Характер деятельности отдельных правящих структур Спарты мы рассмотрим в соответствующих разделах хрестоматии.

Что касается политического строя Спарты, то античная традиция единодушно причисляла Спарту к олигархическим полисам. Недаром, в историческое время Спарта всегда поддерживала олигархические режимы. И такой подход к Спарте как безусловно олигархическому государству кажется абсолютно верным. Внутри спартанского гражданского коллектива не было демоса в античном понимании этого слова. Поэтому говорить о демократии в отношении Спарты, как это делают некоторые современные ученые, значит отстаивать парадоксальную точку зрения. Спартанская военная элита, именующая себя "равными", конечно, не была однородна, но степень ее неоднородности приблизительно такая же, как между простым и титулованным дворянством в Российской империи.

 


6. СПАРТИАТЫ

Все полноправные граждане Спарты являлись членами общины равных и могли называть себя спартиатами. Термин "спартиаты" использовался для отличия спартанских граждан от периеков и илотов. В трудах античных авторов, которые по большей части являются историями войн, довольно трудно и редко можно выделить спартиатов как отдельную социальную группу. Это объясняется тем, что спартанское войско, обязательно включавшее в себя и периеков, обозначалось, как правило, общим для этих двух категорий этниконом - лакедемоняне. Однако, если по ходу изложения надо было выделить спартиатов из общей массы лакедемонян, источники легко это делали. Об этом свидетельствует ряд мест у Геродота, Исократа и других греческих авторов (Гер., VII, 234; Исокр., XII, 178-181; Диод., XI, 64; XV, 90).

Но очень рано, уже, вероятно, в период архаики, появился еще один термин для обозначения спартанских граждан - "равные" или в греческом варианте - "гомеи". Этот термин зафиксирован для времени Ликурга (Ксен. Лак. пол., 13,1 и 7) и основания Тарента (Арист. Пол., 13О6b30). Пока спартанский гражданский коллектив в своей массе был единым, оба термина - "спартиаты" и "гомеи" - скорее всего были синонимами и, соответственно, эквивалентами спартанскому гражданству in corpore. В архаических период, по крайней мере, сословие равных соответствовало и совпадало со всем гражданством.

Конечно, слово "гомеи" вряд ли могло быть вполне официальным обозначением полноправных спартанских граждан. Скорее всего, оно возникло в среде самих спартиатов в еще достаточно раннее время. Оно использовалось членами гражданской корпорации для горделивого подчеркивания своего особого аристократического равенства и никакой другой нагрузки вплоть до начала IV в. до н.э. в себе не несло. Само появление такого термина, как "равные", свидетельствует о высочайшем самосознании спартиатов, которые очень рано стали осознавать себя членами аристократической корпорации.

По мнению древних авторов, именно Ликург подтолкнул спартанское общество к формированию подобного гражданского коллектива, между членами которого существовали сложные многоуровневые связи. По словам Исократа, сохранение корпоративного единства было главной целью законодателя: "Лишь для себя они установили равноправие и такую демократию, какая необходима для тех, кто намерен навсегда сохранить единодушие граждан" (XII, 178). Конечно, то, что Исократ называет демократией, на самом деле было аристократическим равенством. Термин "равные", как никакой другой, указывает на сущность компромисса между спартанскими "патрициями и плебеями", компромисса, благодаря которому возникла уникальная для греческого мира политическая структура. Обеспечив народу одинаковые с аристократией стартовые условия, Ликург тем самым раздвинул границы аристократии. После него весь гражданский коллектив Спарты уже представлял собой военную элиту, внутри которой постепенно вырабатывались особый стиль жизни и особая шкала ценностей.

Реформы Ликурга проходили в период нарождающейся в Спарте государственности. До Ликурга Спарта представляла собой примитивную общину. Слишком раннее законодательство способствовало увековечиванию в Спарте пережитков племенной организации общества. Отсюда проистекает удивительная коллекция экзотических обычаев и порядков, свято хранимых спартанцами в течение многих веков. К таким пережиткам еще племенной организации общества относится и представление о земле как государственной собственности. В Спарте верховным собственником земли, бесспорно, считалось государство. Оно наделяло всех граждан клерами и под угрозой потери их заставляло выполнять свои обязанности. Насколько укоренилось представление о верховной собственности государства на землю, видно из того, что это право не подвергалось сомнению даже в период эллинизма, когда в Спарте проводились реформы Агиса и Клеомена.

Недопущение безусловной частной собственности на землю было обязательным условием для сохранения за государством контрольных функций. Спартанский полис был заинтересован в увековечивании существующих аграрных отношений. Поэтому очень рано были выработаны механизмы, выполняющие охранительные функции. Так, была запрещена купля-продажа земли даже в таких замаскированных ее видах, как дарение и завещание (Плут. Агис, 5). Ограничения распространялись и на илотов. Их реальные владельцы не имели права ни продавать, ни отпускать их на волю (Страб., VIII, р.365), ибо илоты точно так же, как и земля, находились под патронатом государства. Такого рода ограничения в период архаики были явлением обычным для многих греческих полисов. По словам Аристотеля, "во многих государствах в древнее время законом запрещалось продавать первоначальные наделы" (Пол., 1319а10-12). Отмену ограничений Аристотель связывал с демократизацией общества (Пол., 1266b20-25: на примере Левкады).

Ликург, наделяя всех граждан одинаковыми земельными участками, клерами, верил, по-видимому, что равная экономическая база окажется надежной основой для политического равенства. По свидетельству Плутарха, он разделил всю землю на тридцать тысяч клеров для периеков и девять тысяч - для спартанских семей (Лик., 8). Плутарх передает слова, якобы сказанные Ликургом, осматривающим уже после реформы спартанские поля: "Вся Лакония кажется мне собственностью многих братьев, которые только что ее поделили" (Лик., 8,9). В этой фразе выражено общее впечатление от спартанской аграрной реформы с ее искусственным уравнением и перераспределением т.н. гражданской земли.

Без сомнения, политическое равенство спартиатов первоначально имело своей базой их экономическое равенство, т.е. распределение равных клеров среди всех спартанских семей (Полиб., VI, 45). Но "земельный режим", созданный Ликургом, был равноправным только в момент возникновения. Ведь подобное экономическое равенство трудно сохранить даже на протяжении жизни одного поколения. Недаром мотивировкой Первой Мессенской войны было желание завоевать новые земли для раздачи их малоимущим.

То, что спартанская система землевладения разрегулировалась очень рано, видно из целого ряда свидетельств. Так, Аристотель говорит о том, что в Спарте к концу VIII в. до н.э. сложилась чреватая гражданскими смутами ситуация из-за дела парфениев и требования передела земли (Пол., 1306b29-31; 35-40; 1307a1-2). Об этом же свидетельствуют и данные демографии. Количество полноправных граждан постоянно уменьшалось. Аристотель в "Политике" не только отметил факт олигантропии, имея в виду именно недостаток граждан, а не населения вообще, но и правильно интерпретировал его как результат спартанской системы землевладения и наследования (1270а15-34). За фасадом декларативного равенства тщательно скрывалось фактическое экономическое неравенство. О наличии в Спарте богатых людей свидетельствует, например, увлечение спартанцев коневодством и участие их в конных агонах в Олимпии, причем среди их участников были представители одних и тех же семей. Таким образом, для богатых и знатных спартанцев участие в конных ристалищах стало чем-то вроде семейной традиции. Согласно Геродоту, содержание лошадей - неизменный знак большого богатства (VI, 125). Хотя конкретные данные о богатстве отдельных спартиатов относятся уже к V в. до н.э., но экономическое равенство, конечно, было фикцией и раньше.

Хотя с внешней стороны все спартиаты выступали как "равные", подлинного равенства среди них не было. Ведь одни могли приобретать коней для участия в Олимпийских играх, а другие с трудом вносили необходимый взнос в сисситии, чтобы сохранить свои гражданские права и привилегии. В своем критическом обзоре спартанского строя Аристотель справедливо отметил, что обязательность равного взноса в сисситии при кажущемся его демократизме была собственно недемократической мерой, ибо она ложилась тяжким бременем на бедных, не особенно отягощая при этом богатых. "Не могут считаться правильными и те законоположения, которые были введены при установлении сисситий... Средства на устройство их должно давать скорее государство, как это имеет место на Крите. У лакедемонян же каждый обязан делать взносы, несмотря на то, что некоторые по причине крайней бедности не в состоянии нести такие издержки, так что получается результат, противоположный намерению законодателя" (Арист. Пол., 1271а26-31). Это замечание Аристотеля свидетельствует о глубоком понимании им социальной сущности спартанского государства: там, где правовое равенство зависит от равенства экономического, с нарушением последнего дает трещину и вся социальная система.

Для пребывания в числе равных мало было только экономической состоятельности. Вот что говорит по этому поводу Ксенофонт: "Ни с физической слабостью, ни с имущественным недостатком он /Ликург/ не считался; но если кто-нибудь не станет исполнять закона, того Ликург указал более не считать принадлежащим к числу "равных"" (Лак. Пол., Х, 7). Согласно Ксенофонту, основанием для понижения статуса, кроме экономического фактора, могли быть также неудачи на каком-либо этапе воспитания. Любая физическая или моральная несостоятельность могли привести спартанца к исключению из числа равных. Таким образом, люди, потерпевшие фиаско в период воспитания или не выбранные в сисситии, автоматически не годились для гоплитской службы и выбывали из числа полноправных граждан.

Законодательство Ликурга утвердило равенство граждан перед законом, а наделение клерами сделало их экономически свободными. Но сохранение этой системы было бы невозможно без жесткой регламентации общественной и личной жизни граждан. При огромной количественной диспропорции спартиатов и илотов Спарта, по замечанию древних авторов, постепенно превратилась в некое подобие военного лагеря, где каждый член сообщества обязан был исполнять свой долг перед коллективом (Исокр., VI, 81; Плат. Зак,. 666Е; Плут. Лик., 24,1).

Структурирование общества по военному образцу способствовало сохранению в Спарте четкого деления на возрастные классы. Для унифицированной и эффективной подготовки молодых граждан была создана достаточно рано система общественного воспитания, или агогэ. Сущность этой системы заключается в том, что все мальчики гражданского происхождения начиная с семилетнего возраста и до 18-2О лет получали одинаковое воспитание в закрытых полувоенных школах (агелах), где основное внимание обращалось на физическую и идеологическую подготовку молодого поколения. Внутри агел мальчики были также разделены по возрастному принципу. Воспитатели, развивая в них дух соревновательности и соперничества, старались уже на ранних этапах выделить из их среды лидеров (Плут. Лик., 16,8). Таким образом, фундаментом спартанского воспитания было поощрение не только дисциплины, но и личных заслуг. В дальнейшем по этому же принципу выбирались кандидаты в корпус всадников (Ксен. Лак.пол., 4,3-6).

Прохождение полного образовательного курса было обязательным условием для инкорпорирования молодых спартанцев в гражданский коллектив. По словам Плутарха, "кто из граждан не проходил всех ступеней воспитания мальчиков, не имел гражданских прав" (Мор., 238Е). В подтверждение этого можно вспомнить отказ эфора Этеокла дать в заложники македонскому полководцу Антипатру 5О спартанских мальчиков. Как пишет Плутарх, "Этеокл отказался дать мальчиков, чтобы не оставить их без принятого у спартанцев с прадедовских времен образования: ведь тогда они не смогут стать гражданами" (Мор., 235В).

Достигнув двадцатилетнего возраста, спартанцы получали гражданские права и становились членами сисситий. Но вплоть до тридцати лет они продолжали оставаться под полным контролем воспитателей, или педономов. Надзор над ними осуществляли также их сотоварищи по сисситиям из старших возрастных групп. Они следили за тем, чтобы молодые граждане не отходили от регламентированного типа поведения даже в мелочах. На все возрастные классы в Спарте распространялся этот принцип - принцип полного соподчинения, при котором более старшие возрастные группы выполняли функцию контроля над младшими.

Только после тридцати лет спартанец, наконец, покидал казарму и получал право на частную жизнь, хотя и в несколько урезанном виде: ведь государство осуществляло контроль и над этой весьма деликатной сферой. Безбрачие и отсутствие детей считались позором для гражданина и заслуживали общественного порицания. Плутарх приводит примеры, дающие представление о степени нетерпимости общества к такого рода отступлениям от общепринятой нормы (Лик., 15,2-3).

В условиях закрытого общества, каким была Спарта, государственная идеология успешно внедрялась с помощью единообразного воспитания и общего для всех спартиатов стандартов поведения. Для чистоты эксперимента, как свидетельствуют древние авторы, спартанские власти старались не выпускать собственных граждан за пределы страны и ограничивать въезд иностранцев в Спарту (Аристоф. Птицы, 1012; Плут. Лик., 27; Мор., 238 D-E).

Объединяющим началом для всех спартанцев было членство их в сисситиях (буквальное значение этого слова - "совместное питание" или "общий стол"), которое воспринималось как знак принадлежности к числу "равных". Сисситии были центром общественной жизни Спарты. Процедура приема новых членов наводит на мысль о разной притягательной ценности отдельных "обеденных клубов" в глазах вновь поступающих. При внешне соблюдаемом декларативном равенстве отдельные сисситии, по-видимому, не были равны между собой. Молодые люди распределялись по сисситиям в зависимости от своего имущественного и социального положения. Возможно, в одних и тех же сисситиях пребывали в течение долгого времени люди из определенных семей, т.е. сисситии могли быть наследственными. Спартанские аристократы, групповым обозначением которых было, вероятно, выражение "Гераклиды", т.е. потомки Гекакла, использовали сисситии как своеобразную социальную нишу, где они пребывали в кругу себе подобных. Членами "обеденных клубов" можно было стать, скорее всего, и по рекомендации старших товарищей, как это было, например, на Крите (Эфор у Страб., XI, 4,20, р.483). Таким образом, изначально в организации сисситий присутствовал сословно-наследственный принцип. Это касалось не только членства, но и потребления продуктов, которое также, вероятно, не было одинаковым. Ведь равные взносы вовсе не мешали людям богатым и знатным поставлять дополнительные продукты для своих сотрапезников. Это была своеобразная форма литургии, характерная именно для Спарты.

Сисситии были важным элементом спартанской военной структуры. В этой паравоенной организации культивировался дух воинского братства. Мнение узкого круга сотрапезников (15-20 человек) для любого члена сисситий было настолько значимо, что полностью определяло стиль его поведения как в мирное, так и в военное время. Сисситии способствовали закреплению определенных ценностных установок и выработке чувства групповой идентичности. Подобное самосознание способствовало успеху формирования в Спарте массовой военной элиты.

Спартиаты как в военное, так и в мирное время всегда находились на виду у своих сограждан, чему не в малой степени способствовали сисситии. Такой строгий контроль за повседневной жизнью имел своим результатом формирование у граждан стереотипов поведения по "армейскому" образцу. Успех идеологической обработки во многом определялся тем, что "промывание мозгов" происходило внутри микрокосма, каким был, например, отдельный "обеденный клуб". В малых первичных группах, на которые делилось все гражданское общество, товарищеские связи имели не меньшее значение, чем политический и идеологический факторы. Плутарх хорошо понимал сущность явления, когда говорил об особой атмосфере, царившей в Спарте, где конкретный гражданин воспринимался только как член коллектива, а его жизненный успех всецело зависел от мнения и оценки ближайшего окружения. Так, по словам Плутарха, Ликург "приучал сограждан к тому, чтобы они и не хотели и не умели жить врозь, но, подобно пчелам, находились в нерасторжимой связи с обществом, все были тесно сплочены вокруг своего руководителя и целиком принадлежали отечеству, почти что вовсе забывая о себе в порыве воодушевления и любви к славе" (Лик., 25,5).

Спарта была единственным городом в Греции, полностью лишенным каких-либо оборонительных укреплений. Это было сделано специально, чтобы постоянно тренировать у граждан чувство опасности и приучать их к мысли, что их город - это действительно военный лагерь (отсутствие стен может служить лишним аргументом в пользу ранней датировки законодательства Ликурга).

Жизнь граждан в Спарте была максимально приближена к "полевым" условиям, а постоянное давление на личность (при полном отсутствии анонимности) было столь массированным, что война и военные походы воспринимались как послабление режима и способ уклонения от домашней муштры. По меткому замечанию Плутарха, "на всей земле для одних лишь спартанцев война оказывалась отдыхом от подготовки к ней" (Лик., 22,3). Спарта обладала самой профессиональной армией в Греции. Здесь рано, еще в первые века архаики, произошла гоплитская реформы и, по крайней мере, уже во время Второй Мессенской войны фаланга стала основным построением спартанской армии. У Тиртея мы находим прекрасное описание спартанской фаланги (фр.6-9 Диль). В отличие от любого другого гражданского ополчения, спартанская армия состояла только из профессионалов. Вся образовательная и воспитательная система в Спарте была направлена исключительно на формирование военных навыков. При этом надо учесть, что любая другая профессиональная деятельность, кроме военной, была запрещена, считаясь абсолютно невозможной для полноправных граждан. Основные очаги ремесла и торговли были вынесены за пределы города и расположены в местах проживания периеков и илотов. Для спартанца считалось позорным проявление какого-либо интереса к делам, непосредственно не связанным с военной службой или подготовкой к ней. Даже посещение рынка в глазах общественного мнения выглядело делом недостойным гражданина. По словам Плутарха, под запретом были даже темы разговоров, связанные с торговлей или наживой (Лик., 25, 3-4).

Для спартанцев удача на военном поприще была единственным способом добиться высокого положения в обществе. Внутри спартанской армии существовала развитая иерархия. Прежде всего, армия имела собственную элиту - корпус из трехсот всадников, куда, по-видимому, на конкурсной основе попадали те молодые спартиаты, которые уже сумели проявить себя (Плут. Лик., 25,6). К спартанской коннице этот корпус всадников не имел никакого отношения. Название сохранилось еще от тех стародавних времен, когда ядро войска составляла аристократическая конница. Служба в корпусе была важным шагом в военно-политической карьере спартиата. Во время военных действий корпус всадников сражался рядом с царем (Фук., V, 72,4).

О структуре спартанской армии мы знаем очень мало, т.к. все сведения на этот счет или противоречивы, или темны. Скорее всего, отдельные сисситии в условиях войны были самым мелким военным подразделением, что во многом определяло эффективность военной организации Спарты. Героизация ратного труда и проповедь сладостной гибели за отечество были лейтмотивом спартанской военной пропаганды еще со времен Тиртея (фр.6 Диль). В этом деле спартанцы достигли больших высот. Был разработан целый ритуал разнообразных поощрений за ратные подвиги. Так, граждане, которые умирали за отечество, в отличие от остальных, заслуживали привилегию иметь свое имя на могильном камне (Плут. Лик., 27,3; Мор., 238D). Проявившие исключительную храбрость получали еще большие почести вплоть до героизации, причем слава эта распространялась и на семью. Наоборот, за трусость подвергали общественному порицанию не только самого виновного, но и всех его близких (Ксен. Лак. пол., 9, 3-6). Трус становился изгоем общества и, по словам Ксенофонта, "в Спарте скорее предпочитали смерть, чем такую бесчестную и позорную жизнь" (Лак. пол., 9,6).

Главной и безусловной обязанностью граждан была военная служба. Она длилась до шестидесяти лет, после чего спартиаты могли быть избраны в герусию, или совет старейшин. Герусия в Спарте, которая комплектовалась по возрастному принципу, напоминает совет старейшин гомеровского времени и генетически была с ним связана. Герусия завершала собой систему возрастных классов, а ее выдающаяся роль в государстве свидетельствовала о значимости аристократических традиций в спартанском обществе. Ведь, по словам Аристотеля, выбор в герусию осуществлялся по династическому принципу, учитывающему интересы узкой группы семей (Пол., 1306а18-19). Туда попадали или представители высшей знати, или те политические лидеры, которые сделали себе карьеру благодаря личным заслугам. Существование такого органа, как герусия, свидетельствует о том, что внутри спартанской государственной системы всегда оставались элементы наследственной аристократии.

Что касается политической структуры спартанского государства, то более подробно она будет рассмотрена во второй части настоящего пособия.

Завершая наш обзор формирования спартанского полиса в архаический период, хочется привести знаменитые слова Платона, которые дают представление о том, как в Спарте была решена проблема "личности и государства": "Никто никогда не должен оставаться без начальника - ни мужчины, ни женщины. Ни в серьезных занятиях, ни в играх никто не должен приучать себя действовать по собственному усмотрению: нет, всегда - и на войне и в мирное время - надо жить с постоянной оглядкой на начальника и следовать его указаниям. Даже в самых незначительных мелочах надо ими руководствоваться, например по первому его приказанию останавливаться на месте, идти вперед, приступать к упражнениям, умываться, питаться и пробуждаться ночью для несения охраны и для исполнения поручений... Словом, пусть человеческая душа приобретет навык совершенно не уметь делать что-либо отдельно от других людей и даже не понимать, как это возможно. Пусть жизнь всех людей всегда будет возможно более сплоченной и общей... Упражняться в этом надо с самых ранних лет, и не только в военное, но и в мирное время. Надо начальствовать над другими и самому быть у них под началом. А безначалие должно быть изъято из жизни всех людей и даже животных, подвластных людям" (План. Зак., 942a-c Пер. А.Н.Егунова).


Следующая страница


Главная страница  |


© 1998 г. Л.Г.Печатнова
© 1998 г. Издательство СПбГУ
© 2000 г. Центр антиковедения