Л.Г.ПЕЧАТНОВА.
Кризис спартанского полиса.
СПб., 1998

ПРЕДИСЛОВИЕ
ЧАСТЬ 1. ИСТОРИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ
ГЛАВА I. Спартанский полис на рубеже веков. Социально-экономические сдвиги
1. Заговор Кинадона
2. Неодамоды
3. Закон Эпитадея
4. Гипомейоны
5. Мофаки
ГЛАВА II. Спартанская держава Лисандра
1. Лисандр и Пелопоннесская война
2. Гармосты и форос
3. Декархии Лисандра
ГЛАВА III. Спартанский полис на рубеже веков. Политика и идеология.
1. Лисандр и спартанский полис
2. Царь Павсаний и политическая ситуация в Спарте в конце V века до н.э.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
ЧАСТЬ 2. ХРЕСТОМАТИЯ
ГЛАВА 1. Социально-экономический кризис
1. Появление в Спарте золотой и серебряной монеты
2. Закон Эпитадея
3. Резкое сокращение гражданского коллектива
4. Заговор Кинадона
ГЛАВА 2. Политический кризис
1. Борьба за власть внутри правящего дома
2. Политические процессы
3. Проекты государственного переустройства
ГЛАВА 3. Спартанская держава Лисандра
1. Декархи, гармосты, форос
2. Борьба Спарты с демократическими режимами
3. Критика спартанской державной политика
СПИСОК РЕКОМЕНДУЕМОЙ НАУЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ



Публикации Центра антиковедения СПбГУ

|   Главная страница  |


Л.Г.ПЕЧАТНОВА   Кризис спартанского полиса. Часть I

ГЛАВА II. СПАРТАНСКАЯ ДЕРЖАВА ЛИСАНДРА

1. ЛИСАНДР И ПЕЛОПОННЕССКАЯ ВОЙНА

Пелопоннесская война, затянувшаяся на многие годы и включившая в сферу своего влияния обширный регион от Сицилии до Малой Азии, по многим причинам явилась поворотным пунктом в истории Греции. Она породила совершенно новые методы и способы ведения войны, а те в свою очередь стали исходным пунктом для изменения военной структуры в целом. В Спарте, где военный момент и так был в достаточной мере развит, эти изменения шли главным образом по линии роста военно-бюрократического аппарата. Пелопоннесская война, которая после 413 г. стала морской войной по преимуществу, способствовала созданию нового морского ведомства со своим собственным, отличным от традиционных полисных институтов, аппаратом управления. Наварх, или адмирал, возглавивший морской арсенал Спарты, самим ходом вещей очень скоро сделался persona grata. Недаром в нашей традиции упоминания о спартанских навархах конца Пелопоннесской войны встречаются столь же часто, как упоминания о царях, возглавлявших всю военную организацию Спарты.

Конкретным выражением возросшей значимости наварха является то, что его назначение перестало быть в какой-то мере делом случая. Спартанская община вынуждена была признать ценность этого института и более дифференцированно относиться к выбору кандидатов на эту должность. Более того, в 405 г., желая вторично сделать Лисандра навархом, спартанское правительство пошло на прямое нарушение конституционных норм, отменив по существу свой собственный закон, запрещающий одному и тому же человеку дважды занимать этот пост (Ксен. Гр. ист., II, 1,7; Диод., XIII, 100,8; Плут. Лис., 7). Мы здесь имеем дело с чрезвычайной акцией - вторичным назначением человека на важный пост. К чему привели подобные акции, хорошо видно на примере Лисандра, который фактически в течение нескольких лет единолично осуществлял руководство обширной державой, создавая совершенно новые принципы и методы управления союзниками, а вместе с тем и новый военно-бюрократический аппарат, всецело ему преданный. Крушение державы Лисандра было не только личной трагедией самого Лисандра, но также и трагедией спартанского государства, чья примитивная полисная структура вовсе не соответствовала тем задачам, которые встали перед Спартой как перед сверхдержавой греческого мира.

Политическая карьера Лисандра началась в 407 г. с назначения его навархом. Первая навархия Лисандра явилась своеобразной прелюдией к его дальнейшей политической деятельности. Здесь истоки не только его личной головокружительной карьеры, но и первые ростки новой, вовне направленной военной организации Спарты. Наварх, руководя союзным флотом, как правило, далеко от Спарты, отвечал не только за техническую сторону дела, но также должен был претворять в жизнь политический курс своего государства. К наварху же 407 года предъявлялись особые требования: он должен был соединить воедино усилия своих малоазийских союзников и Персии, от которой теперь зависела финансовая сторона дела.

Политика, направленная на союз с Персией, была не новой для Спарты. На протяжении 412-411 гг. ею было заключено подряд три договора с Персией. За несколько месяцев до назначения Лисандра навархом в Сузы было отправлено спартанское посольство, которое добилось от царя подтверждения прежних договоров, заключенных с его сатрапом Тиссаферном. Дарий II обещал постоянную финансовую поддержку Спарте вплоть до окончания войны. Таким образом, курс на тесное сотрудничество с Персией не был изобретением Лисандра, и не он первым добился помощи от персов. Однако только при Лисандре персидская сторона стала буквально исполнять свои обещания и не испытывала колебаний в своих политических привязанностях.

Лисандр впервые появляется на политической арене в 407 г. Его предшествующая жизнь нам абсолютно неизвестна. Единственным источником, сообщающим некоторые сведения о юности Лисандра, является Плутарх, у которого сохранились остатки очень ценной античной традиции (Лис., 2). Однако остатки эти не организуются в целостную картину. С уверенностью мы знаем только то, что он был сыном Аристокрита и по отцу принадлежал к Гераклидам (Плут. Лис., 2,1; 24,3). Согласно нашей традиции Лисандр, точно так же, как Гилипп и Брасид, был мофаком (Филарх у Афинея, VI, 102, р.271 e-f; Элиан. Пестр. рас., XII, 43). Хотя в случае с Лисандром позволительно усомниться в ее достоверности, однако, с другой стороны, указание Плутарха на бедность отца Лисандра (Лис., 2,2) наводит на мысль, не был ли Аристокрит гипомейоном. Возможно, что сомнительное происхождение Лисандра и бедность его рода были причинами того, что путь его к политической карьере был столь долог. В 407 г. ему было около 45 лет. Эфор и Плутарх объясняют сам факт его выдвижения исключительными способностями Лисандра как военного и дипломата (Диод., XIII, 70,1; Плут. Лиса., 3,2). Однако оба источника ничего не говорят о действительных заслугах Лисандра, так что может создаться впечатление, будто они спроецировали в прошлое его позднейшие успехи.

По-видимому, и Брасид, и Гилипп, и Лисандр обязаны были своим выдвижением только одному фактору - жесткой необходимости для Спарты в необычных условиях выдвинуть и нетрадиционных политических и военных лидеров. Спартанская армия и ее командиры были хороши в условиях гоплитской войны. Но для авторитарного командования армией и флотом, для принятия самостоятельных решений в сложных и неординарных ситуациях, для активных действий без постоянной оглядки на "домашние" власти спартанские командующие обычного типа не годились. Как мы знаем, робость и осторожность, отсутствие независимого мышления, постоянное ожидание инструкций из дома - вот характерные черты целой галереи спартанских военачальников. С ними Спарта никогда не выиграла бы Пелопоннесской войны. Поэтому и пришлось в самые критические моменты обратиться к тем спартиатам, которые по своему рождению не относились к правящей корпорации. Примеры с Брасидом, Гилиппом и Лисандром наглядно демонстрируют, что в опасных для государства ситуациях интересы общины иногда оказывались выше клановых интересов правящего сословия.

Как бы то ни было, спартанцы в 408 г. должны были гораздо серьезнее отнестись к выбору наварха, чем раньше. Отправкой посольства в Персию и энергичными действиями по восстановлению флота Спарта явно демонстрировала свое намерение продолжать морскую войну в Ионии. Существует несомненная связь между посылкой спартанского посольства в Персию и выдвижением Лисандра как ставленника военной "партии". Возможно, Лисандр был одним из авторов новой программы, направленной на дальнейшее усиление военно-морского потенциала Спарты, которое невозможно было без создания твердой материальной базы. И нет сомнения, что Лисандр был среди тех спартанцев, кто побудил правительство установить непосредственный контакт с персидским царем через голову малоазийских сатрапов. Только в таком контексте понятно избрание Лисандра навархом и отправка его весной 407 г. в Ионию.

Первым шагом Лисандра в Ионии было перенесение штаб-квартиры спартанского флота из Милета в Эфес. Мотивы этого поступка Лисандра не совсем ясны. Возможно, им руководили соображения стратегического порядка, но самым важным моментом было, конечно, то, что этот город считался опорным пунктом греческой олигархии на Востоке. Если иметь в виду дальнейшую деятельность Лисандра, направленную на консолидацию всех олигархов Ионии, то выбор Эфеса в качестве политического центра этого движения представляется вполне логичным.

В то время, как Лисандр еще устраивался в Эфесе, к нему прибыли спартанские послы, возвращавшиеся из Суз. Они стали посредниками при первой встрече двух политических деятелей - Лисандра и Кира, и даже сопровождали Лисандра в Сарды (Ксен. Гр. ист., I, 5,1).

Кир Младший, сын Дария II и возможный претендент на трон Ахеменидов, был послан в Малую Азию со специальным заданием - установить непосредственные контакты со спартанским правительством и немедленно начать переговоры со спартанской миссией в Азии, возглавляемой Лисандром. Тиссаферн и Фарнабаз, малоазийские сатрапы, фактически отстранялись от всякого участия в спартано-персидских переговорах. Их постоянное соперничество и нестабильная политическая линия в отношении Греции, по-видимому, в тот момент не вызывала уже сочувствия в Сузах. Кир Младший в качестве поверенного своего отца, конечно, был идеальной фигурой для такого рода переговоров. По многим причинам, как объективного, так и чисто личного характера, Кир был заинтересован в установлении самых тесных контактов со Спартой. В Малой Азии он собирался действовать, с одной стороны, как агент Дария II, а с другой стороны, имея в виду свои собственные далеко идущие планы. Идея насильственного захвата трона и необходимость в этой связи заранее скомплектовать себе армию наемников, по-видимому, уже в этот период не была чужда Киру.

Не удивительно поэтому, что начавшиеся в Сардах переговоры между Киром и Лисандром сразу же приобрели конструктивный характер. В Сардах Лисандр впервые выказал свои исключительные дипломатические способности и сумел завязать с Киром долговременную дружбу, которая прекратилась только со смертью последнего.

Подробности о переговорах в Сардах сообщает Ксенофонт (Гр. ист., I, 5, 2-7). Кир на официальном приеме в обычной для персидских вельмож манере, изобилующей общими местами и преувеличениями, подтвердил все обещания своего отца, однако, когда разговор принял конкретный характер, он твердо и решительно отказался увеличить плату корабельным экипажам, ссылаясь на директивы Дария и на ограниченность собственных средств. Только в более непринужденной обстановке на пиру, устроенном в честь гостей, Лисандру удалось добиться уступки от Кира. Тот обещал, во-первых, увеличить плату экипажам с 3 до 4 оболов в день, а во-вторых, заплатить задолженное за прежнее время и выдать плату на месяц вперед. Таким образом, Лисандру удалось намного лучше, чем всем его предшественникам, решить столь трудную для Спарты финансовую проблему. И Ксенофонт, и Плутарх этот успех Лисандра во многом объясняют установлением неформальных контактов между ним и Киром, т.е. тем казалось бы невесомым фактором личных симпатий и антипатий, который так часто в истории ложился на чашу весов большой политики. По словам Плутарха, "Кира расположили к Лисандру и это обвинение против Тиссаферна и вообще его манера обращения; своим угодливым тоном Лисандр окончательно пленил юношу и возбудил его к войне" (Лис., 4).

Сразу же после переговоров в Сардах Кир продемонстрировал свое намерение оказывать последовательную помощь Спарте. Несмотря на влиятельное посредничество он отказался принять афинское посольство и отклонил план Тиссаферна, убеждавшего его по-прежнему не оказывать решительной поддержки ни одному из греческих государств (Ксен. Гр. ист., I, 5,8-9). Такое поведение юного принца во многом обусловлено влиянием Лисандра. Для Афин не могло быть ничего более губительного, чем удачная встреча в Сардах этих двух деятелей.

Вторым крупным политическим актом Лисандра был созыв в Эфесе представителей олигархических кругов ионийских городов. Ксенофонт вполне сознательно опускает эту сторону деятельности Лисандра, связанную с созданием олигархических гетерий, ставших прообразом будущих печально знаменитых декархий. Сведения об этой политической акции мы находим только у поздних писателей, Диодора и Плутарха. Сообщение Диодора лаконично и, как всегда, когда речь идет о Спарте, не несет в себе ярко выраженного оценочного момента. По словам Диодора, Лисандр, "вернувшись в Эфес, призвал к себе самых могущественных людей от городов; он предложил им организовать гетерии и объявил им, что если дела пойдут хорошо, то он сделает их владыками в их городах" (XIII, 70,4. Пер. С.Я. Лурье). Это конспективное изложение Диодора дополняет Плутарх: "Лисандр, созвав в Эфес, в качестве представителей от городов, людей, которые по его мнению возвышались над толпой умом и отвагой, впервые внушил им мысль о переворотах и создании власти десяти, которая впоследствии при нем и установилась. Он уговаривал и подстрекал этих людей к созданию тайных обществ и внимательному наблюдению за состоянием государственных дел, обещая им одновременно с крушением Афин уничтожение демократии и неограниченную власть в родном городе" (Лис., 5,5).

Какие цели мог преследовать Лисандр, решившийся на столь необычный для спартанского военачальника шаг? Ведь акция в Эфесе - явление неординарное, оно не имеет себе аналогий в спартанской истории. Бесспорно, организация съезда олигархов в Эфесе - одна из самых удачных и оригинальных идей Лисандра. Анализ текста Плутарха позволяет наметить те цели, которые мог преследовать Лисандр, приступая к объединению вокруг себя малоазийских олигархов. Конечно, в условиях войны с Афинами этот шаг прежде всего диктовался стремлением Лисандра изолировать Афины как идейный центр демократического движения. Сама же идея объединения олигархов в тайные общества с фиксированным числом членов, по-видимому, явилась симбиозом опыта, с одной стороны, афинских олигархических гетерий, с другой стороны, чисто спартанских тайных обществ, т.н. криптий.

По-видимому, личный момент при определении состава тайных политических клубов имел для Лисандра решающее значение. Уже на учредительском съезде в Эфесе в 407 г. среди участников было немало личных друзей и гостеприимцев Лисандра (ср. Плут. Лис., 5,6). Именно там состоялся между ними сговор, целью которого было повсеместное уничтожение демократий афинского образца. Ориентация при этом на декархии свидетельствует о том, что Лисандр с самого начала думал об установлении корпоративной тирании, а вовсе не о реставрации "законных" олигархий умеренного толка. Своим сторонникам он обещал, что в случае успеха "сделает их владыками в их городах" (Диод., XIII, 70,4) и дарует "неограниченную власть" (Плут. Лис., 5,6). Таким образом, под лозунгом восстановления "отеческих политий" Лисандр пытался создать в малоазийских полисах абсолютно беспринципные и циничные правительства, состоящие из людей, подобранных по принципу личной преданности. То, что последний принцип и был основным критерием для Лисандра, хорошо видно из одного замечания Плутарха: "Он назначал правителями не по признаку знатности или богатства: члены тайных обществ, связанные с ним союзами гостеприимства, были ему ближе всего" (Лис., 13,7). Однако истинные цели Лисандра проявились несколько позже. В начале же своей политической карьеры Лисандр собирал под знамена "олигархической реставрации" всех, недовольных господством демократических Афин.

То, что спартанцы опирались на олигархические круги союзных городов, было в порядке вещей. Однако до Лисандра не было попыток объединить все эти силы воедино и использовать их в качестве составного элемента единого стратегического плана. Здесь уже проявляется более позднее стремление Лисандра придать олигархическому господству по возможности однородную структуру. Как и в случае с Киром, действия Лисандра по консолидации сил общегреческой олигархии при казалось бы полном соответствии их генеральному курсу Спарты, в методах своих ему противоречили. Ориентируясь на круг своих друзей и гостеприимцев, Лисандр удачно завязывал связи со всеми честолюбивыми и недовольными элементами в малоазийских греческих городах. Он обещал им полную поддержку и от своего имени, и от имени спартанских властей при том условии, что и они в свою очередь будут ему всецело преданы (Диод., XIII, 70,4; Плут. Лис., 5,6). Эта работа Лисандра полностью себя оправдала. При обсуждении в 405 г. кандидатуры на пост наварха две политические силы вне Спарты оказали давление на решение спартанского правительства - это, во-первых, Кир, который вложил немало средств в дело Лисандра, а во-вторых, руководители малоазийских городов, обязанные ему своим возвышением (Ксен. Гр. ист., II, 1,6-7; ср. Плут. Лис., 5,6).

Таким образом союз с Киром и объединение олигархического движения в Ионии можно считать главными политическими достижениями Лисандра в его первую навархию, которые имели далеко идущие последствия как для Спарты, так и для него лично.

В течение лета 407 г. никаких военных действий в Ионии по существу не велось. Лисандр был занят большой подготовительной работой; полным ходом шло строительство кораблей. Однако в целом спартанский флот ни по выучке, ни даже по количеству еще не был равен афинскому. Когда в октябре-ноябре 407 г. в Ионию прибыл Алкивиад во главе эскадры из 100 кораблей (Ксен. Гр. ист., I, 4,21) и сделал попытку вызвать Лисандра на решающее сражение, то столкнулся с полным нежеланием последнего идти на какой-либо риск и ставить на карту судьбу только что созданного флота (I, 5,10).

Однако Лисандру и здесь сопутствовала удача. В отсутствие Алкивиада ему удалось одержать верх над афинским флотом в сравнительно небольшой стычке у Нотия (Ксен. Гр. ист., I, 5,12-14; Диод., XIII, 71, 2-4; Плут. Лис., 5, 1-4; Алк., 5, 5-8; Павс., IX, 32,6). Потери афинян, по-видимому, не превышали двух десятков судов. Сама по себе эта победа не может считаться значительной, однако резонанс ее оказался неожиданно большим. Она послужила причиной отставки единственного человека, который мог успешно соперничать с Лисандром. Отставку Алкивиада можно считать важнейшим результатом битвы при Нотии, которая при других обстоятельствах была бы для Афин лишь незначительным ударом.

Весной 406 г. в Ионию на смену Лисандру прибыл новый наварх Калликратид. Лисандр передал ему флот и возвратился в Спарту. К сожалению, у нас нет никаких данных относительно причин, которые побудили спартанское правительство поставить во главе флота именно Калликратида. В этом назначении явно сказывается непоследовательность спартанской политики, которая в свою очередь могла определяться борьбой двух политических группировок - сторонников и противников союза с Персией. По-видимому, в отсутствие Лисандра усилилась позиция "персофобов" - принципиальных противников союза с Персией, к которым относился и новый наварх Калликратид. Идейным главой спартиатов "старого образца" был, вероятно, царь Павсаний. В дальнейшем он всегда отличался крайней враждебностью по отношению к Лисандру и выступал лидером тех официальных кругов, которые с большим недоверием относились к внешнеполитическому курсу Лисандра, особенно к учреждению им декархий (Ксен. Гр. ист., III, 4,2; 4,7; Плут. Агес., 6,2).

Лисандр по окончании служебного года согласно обычаю должен был уступить свое место Калликратиду. Однако он сделал все от него зависящее, чтобы максимально затруднить положение нового командующего. Интриги Лисандра, направленные лично против Калликратида, были первыми его нелояльными шагами от отношению к своему государству. Во-первых, он оставил спартанский флот без денег, вернув остаток полученных от персов субсидий Киру (Ксен. Гр. ист., I, 6,10; Плут. Лис., 6,1). Во-вторых, он настроил Кира против Калликратида. Когда последний вынужден был просить денег у перса, тот продержал его два дня в передней и отпустил ни с чем (Ксен. Гр. ист., I, 6,6-8; Плут. Лис., 6, 5-8). И в -третьих, Лисандр, который за время пребывания в Малой Азии сумел заручиться поддержкой местных олигархов, с их помощью создал отрицательное общественное мнение вокруг Калликратида. Надо заметить, что одним из пропагандистских лозунгов, распространяемых друзьями Лисандра, было требование к спартанским властям отменить "закон" о сменяемости навархов. Конечно, эта кампания против Калликратида была инспирирована самим Лисандром, которому вовсе не хотелось, чтобы плодами его трудов воспользовался другой. Однако несмотря на все интриги Лисандр подчинился приказу и по истечении срока службы вернулся в Спарту. В этом проявились "родовые" черты спартанского характера - лояльность и законопослушание.

В целом вся деятельность Лисандра во время его первой навархии формально вполне соответствовала официальному имперскому курсу Спарты. Кроме чисто военных задач Лисандр большое внимание уделял политическим аспектам своей миссии. За сравнительно короткий срок он сумел укрепить спартанский флот, организовать единый антиафинский и антидемократический блок в малоазийских городах, наконец, установить прекрасные отношения с Киром Младшим, который взял на себя роль его банкира. Кроме того, Лисандру удалось одержать важную победу при Нотии, которая несмотря на свою незначительность в военном плане, имела большой политический резонанс.

Что касается тех норм, которые установила Спарта для своих военачальников, то формально Лисандр их ни в чем не преступил. Законность его распоряжений никогда не оспаривалась. Свою лояльность по отношению к спартанской общине он доказал тем, что не сделал никаких попыток продлить свои полномочия. Однако все свои способности администратора и дипломата Лисандр направил на усиление политических аспектов навархии, т.е. тех функций, которые первоначально вовсе не были присущи этой магистратуре. Сосредоточение в руках наварха одновременно военной и политической власти, их тесный синтез и вызвали к жизни тот кратковременный феномен, который Аристотель охарактеризовал как максимальное приближение навархии к царской власти (Арист. Пол., II, 6,22, р.1271а 26-30).

Усилия, направленные на торжество дела Спарты, Лисандр умело сочетал со стремлением обеспечить свое собственное лидерство. Плоды его трудов по консолидации сил олигархии и установлению гарантированных отношений с Персией сказались через год, когда по настоятельной просьбе малоазийских союзников и Кира он снова встал во главе спартанского флота (Ксен. Гр. ист., II, 1, 6-7; Диод., XIII, 100,7; Плут. Лис., 7).

2. ГАРМОСТЫ И ФОРОС

Cамо слово "гармост" и должность, обозначаемая этим термином, по-видимому, существовали в Спарте уже в период архаики. Во всяком случае в схолиях к Пиндару упоминается о двадцати спартанских гармостах (Схолии к Пиндару. Олимп., VI, 154). Возможно, первоначально гармостами в Спарте назывались должностные лица, ежегодно посылаемые в города периеков для наблюдения за состоянием дел в этих общинах и поддержания в них порядка. Двадцать гармостов, о которых идет речь в схолиях, скорее всего и были такого рода магистратами.

Модификацией уже давно существующего корпуса гармостов можно считать новый их тип, который появился и сформировался в ходе Пелопоннесской войны. Уже в период Архидамовой войны Спарта сделала первые шаги по выработке методики ведения военных действий на отдаленных от Спарты территориях. Так Брасид и подчиненные ему офицеры в 424-422 гг. полностью реализовали практику посылки в союзные города особых командиров с гарнизонами, которые, по сути дела, были уже прообразом лисандровых гармостов.

Фукидид, говоря об офицерах Брасида - командирах отрядов и комендантах союзных городов, нигде не употребляет термина "гармост", а, как правило, использует слово с более общим значением - архонт (IV, 132,3). Отсутствие термина "гармост" у Фукидида объясняется только тем, что он вообще избегал употреблять какие-либо технические термины и предпочитал заменять их на слова с более нейтральным и общим значением.

Необычайность экспедиции Брасида определяется не только изменением общей стратегии войны и характера военных действий, но и появлением нового типа отношений между Спартой и ее военными союзниками. В зародыше это была уже система объединения греческих полисов в спартанскую державу, реализация которой осуществлялась с помощью гармостов и гарнизонов.

После сицилийской катастрофы начался процесс разложения афинской державы. Спарта при этом избрала один и тот же метод помощи всем желающим отпасть от Афин. Вместо того, чтобы просто освобождать города, она стала посылать и оставлять там на длительное время своих офицеров с гарнизонами. С самого начала можно проследить четкое разделение гармостов по соответствующим территориям, которые они должны были опекать. Так по просьбе Эвбеи туда в 412 г. был направлен отряд неодамодов, который возглавляли два спартанца (Фук., VIII, 5,1). В том же году в качестве таких правителей были посланы Халкидей на Хиос и Клеарх в Геллеспонт (VIII, 8). По-видимому, и тот и другой официально именовались гармостами. Во всяком случае у Ксенофонта (Гр. ист., I, 3,15) Клеарх назван гармостом Византия. После гибели Халкидея его в 411 г. сменил Педарит, которого Фукидид называет также архонтом (VIII, 28,5). Однако Педарит скорее всего носил титул гармоста Хиоса. Подтверждением тому может служить отрывок из Феопомпа, сохраненный Гарпократионом (FgrHist 115 F8), где Педарит назван гармостом.

С Педаритом связан очень интересный эпизод, который проливает свет на положение гармостов в военной организации Спарты. Педарит, оказывается, был настолько самостоятелен, что мог позволить себе отказаться предоставлять хиосский флот в распоряжение спартанского наварха (Фук., VIII, 32,3). По его доносу наварх Астиох чуть было не лишился своей должности (VIII, 38,4; 39,2). Это говорит о том, что спартанские гармосты были вполне самостоятельны и непосредственно подчинялись только эфорам.

Из перечисленных выше гармостов и городов, которые они занимали|, видно, что Спарта в период с 413 по 407 г. имела гарнизоны в наиболее стратегически важных пунктах, таких, например, как геллеспонтский регион, где по крайней мере в трех городах (Абидосе, Византии и Халкедоне) зафиксированы спартанские гармосты. Гармосты в этот период имелись также на таких островах, как Хиос, Лесбос и Фасос. Были они и в главном городе Ионии Милете. На первых порах, т.е. до Лисандра, функции гармостов были еще чисто военными - они должны были гарантировать безопасность своих районов.

Судя по данным просопографии, гармостами в период с 413 по 407 г. становились главным образом крупные спартанские офицеры. К ним можно отнести Клеарха, Деркилида и Этеоника. Все они без исключения были спартиатами, некоторые происходили из видных спартанских семей, например, Алкамен, сын эфора Сфенелаида.

Новой ступенью в развитии института гармостов можно считать период, начавшийся с 407 г. и связанный с именем Лисандра. Недаром сам термин "гармост" в традиции чаще всего ассоциируется с Лисандром, хотя гармосты существовали и до и после него. Однако традиция совершенно справедливо делает акцент на гармостах Лисандра, признавая, что после 407 г. этот государственно-правовой институт начал претерпевать известные изменения путем привнесения в него новых элементов.

Поименно нам известно лишь два гармоста, которые были назначены лично Лисандром. Это - Сфенелай для Византия и Халкедона (405 г.) и Форак для Самоса (404 г.) (Ксен. Гр. ист., II, 2,2; Диод., XIV, 3,5). Если о Сфенелае нам почти ничего не известно, то Форак - фигура достаточно видная. Спартиат, заслуженный офицер, командующий крупными военными подразделениями во время Ионийской войны, правая рука Лисандра в битве при Эгоспотамах (Ксен. Гр. ист., II, 1,18-20, 28; Диод., XIII, 76,6; Плут. Лис., 9), он, конечно, не случайно был выбран гармостом Самоса, только что усмиренного Лисандром; назначая своих высших офицеров на должность гармоста, Лисандр только следовал уже выработанной в ходе Пелопоннесской войны традиции. Однако любопытно, что и Сфенелай и Форак недолго оставались гармостами. Первый был отрешен от этой должности в 404 г., второй - в 403. Причину отставки Сфенелая мы не знаем, однако показательно, что он был заменен уже непосредственным ставленником эфоров Клеархом (Диод., XIV, 12,2). Что касается близкого друга и соратника Лисандра Форака, то он был обвинен эфорами в противозаконном хранении денег и казнен (Плут. Лис., 19,7). Дело Форака таким образом можно трактовать как часть атаки на Лисандра, приведшей вскоре к его отставке.

Малочисленность этих конкретных примеров противоречит нашей традиции, согласно которой Лисандр везде насаждал гармостов (Диод., XIV, 10,1). В период наибольшего могущества Лисандра - с 405 по 403 г. - нам известно всего шесть имен предполагаемых гармостов. Троих из них, Сфенелая, Форака и Клеарха, мы уже касались. Остаются Этеоник, Каллибий и сам Лисандр.

Об Этеонике известно, что он после поражения при Аргинусах с остатком флота находился на Хиосе (Ксен. Гр. ист., II, 1,1-6). В 405 г. по распоряжению Лисандра он отправился в города фракийского побережья и "принудил всю эту область перейти на сторону лакедемонян" (II, 2,5). Хотя это была чисто военная экспедиция, однако судя по задачам, которые стояли перед Этеоником и исходя из обычного для гармостов территориального ограничения их деятельности, в Этеонике можно видеть гармоста Фракии.

Что касается Каллибия, то он был гармостом Афин в 404/3 г. (Ксен. Гр. ист., II, 3,15; Арист. Аф. пол., 37-38; Плут. Лис., 15,6). Сместил Каллибия с этой должности, по-видимому, сам Лисандр, недовольный образом его правления (ср. Плут. Лис., 15), хотя именно он в свое время помог Каллибию занять этот пост (Ксен. Гр. ист., II, 3,14).

В 403 г. во время борьбы Спарты с Фрасибулом гармостом Афин был назначен Лисандр. По словам Ксенофонта, "он исходатайствовал афинянам ссуду в сто талантов и добился того, что сам был послан гармостом во главе сухопутного войска, а брат его Либий - навархом" (Гр. ист., II, 4,28). Это первый случай в истории, когда командующий значительной армией назван в источниках гармостом. И в самом деле, задачи Лисандра были во многом схожи с задачами обычных гармостов. Кроме того, он командовал не регулярным спартанским ополчением, а наемниками, которых, подобно Брасиду, нанял за плату (Ксен. Гр. ист., II, 4,30; Лисий, XII, 58). Миссия Лисандра в Афинах, а также метод набора армии очень походят на аналогичные приемы Брасида. Этот тип командующего хорошо засвидетельствован в спартанской истории более позднего периода. Такими командирами были, например, Фиброн и Деркилид, которых наши источники также называют гармостами (Ксен. Гр. ист., III, 1,4; IV, 8,3).

Из этих немногих примеров становится ясным, что при Лисандре институт гармостов еще находился в стадии развития. И в количественном, и в качественном отношении он не достиг еще той универсальности и обязательности, которые стали свойственны этой должности в начале IV в. По-видимому, институт гармостов еще пребывал в начале своего пути к регулярной магистратуре, ежегодно сменяемой и назначаемой эфорами. При Лисандре, насколько нам известно, посылка гармостов не стала еще абсолютно обязательной процедурой. Срок их пребывания в должности точно не фиксировался и определялся, как правило, только военной необходимостью. Эпоха Лисандра - это время становления института гармостов, превращение прежних чисто военных командиров в военных администраторов, делающих свои первые шаги в новой для них области управления.

Что касается личной роли Лисандра в формировании этого института, то тут, по-видимому, невозможно дать однозначный ответ, как это было с декархиями. Большинство примеров, относящихся к гармостам, относятся к уже более позднему времени. Следовательно, отставка Лисандра никак не повлияла на развитие этого института, окончательное оформление которого произошло уже после Лисандра. Таким образом, Лисандр лишь удачно использовал уже существующие до него формы и методы, поставив институт гармостов на службу своим личным интересам и назначая на эту должность своих доверенных лиц.

Сомнение вызывает традиция об илотском происхождении гармостов Лисандра. Первые следы этой версии мы находим в рассказе Ксенофонта о посольстве беотийцев в Афины перед битвой при Галиарте (395 г.). В своей речи беотийские послы ставили в вину спартанцам среди прочего и то, что "они не стесняются назначать гармостами своих илотов" (Ксен. Гр. ист., III, 5,12). Исократ в "Панегирике" также говорит об этом (IV, 111). Таким образом, по крайней мере два писателя-современника говорят о гармостах илотского происхождения, хотя их заявления носят слишком общий характер и в силу самого жанра речей не обладают силой бесспорного доказательства. И Исократ, и Ксенофонт оперировали скорее не фактами, а общим впечатлением от спартанской гегемонии в среде греческих полисов. Во всяком случае мы не знаем ни одного абсолютно надежно засвидетельствованного примера назначения на эту должность человека негражданского происхождения.

Откуда же возникла тогда версия о гармостах-илотах? Ответ, возможно, заключается в следующем. Гарнизоны, посылаемые Спартой, конечно, состояли главным образом из неодамодов или наемников. Низший командный состав также мог комплектоваться из этой среды. А поскольку в момент наибольшего могущества Спарты любой ее представитель становился высшим судией для завоеванных общин, то социальная "ущербность" солдат и низшего гарнизонного офицерства вполне могла вырасти в глазах современников до размеров гораздо больших. Отсюда, скорее всего, и возникли гармосты-илоты.

Весьма вероятно, что обвинения, направленные против спартанских гармостов, в первую очередь имели целью задеть самого Лисандра. Наша традиция в числе мофаков, наряду с Гилиппом и Калликратидом, называет также Лисандра (Филарх. FgrHist 81 F43; Элиан. Пестр.ист., XII, 43). Враги Лисандра вполне могли использовать этот факт для обвинения его в илотском происхождении (Ксен. Гр. ист., III, 5,12; Исокр., IV, 111).

В этом, конечно, сказалось общее негативное отношение к спартанской гегемонии, которому в известной мере способствовало жесткое правление гармостов и декархов (Ксен. Гр. ист., III, 5,12; VI, 3,7-9; Лак. пол., XIV, 2; Исокр., IV, 117; Диод., XIII, 66, 5; XIV,3; 12, 2-9; Павс., IX, 32, 8-10; Плут. Лис., 15; 19). Вследствие ограниченности лаконского образования и воспитания гармосты были плохо подготовлены к исполнению своих должностных обязанностей, становясь часто орудиями местных правителей и заботясь только о собственном обогащении. В наших источниках имеется целый ряд фактов, свидетельствующих о "ненасытном корыстолюбии" спартанских гармостов. В этом смысле показателен судебный процесс над Фораком, гармостом Самоса, обвиненном в присвоении денег (Плут. Лис., 19), а также рассуждения Плутарха о разрушительной власти денег, которая сказывалась на нравах спартиатов (Лис., 17). И хотя сведения о злоупотреблениях спартанских гармостов за редким исключением носят общий характер, но даже те немногие конкретные факты, которыми мы располагаем, рисуют спартанских гармостов в весьма невыгодном для них свете. Самый яркий пример тому - Клеарх.

Уже во время первого своего пребывания в Византии в 409/8 г. он вызвал большое недовольство по крайней мере у части граждан, которые "ненавидя тяжесть его господства… предали город Алкивиаду" (Ксен. Гр. ист., I, 66,5). Позднее, в 40З г., он повел себя как настоящий тиран (Диод., XIV, 12,2-9), запятнавший и себя и Спарту массовым и зверским истреблением населения. Бесспорно, поведение Клеарха во многом способствовало складыванию традиционного образа спартанского гармоста-тирана в умах греческой общественности.

Отставка Лисандра в 403 г., по-видимому, никак не повлияла на дальнейшую судьбу гармостов. Скорее всего, были отстранены от власти только его ближайшие друзья и соратники. Что касается института гармостов, то он просуществовал еще ЗО лет вплоть до битвы при Левктрах (Ксен. Гр. ист., VI, 3,18; Павс., IX, 6,4) и высшей точки своего развития достиг 90-е годы IV в., став той базой, на основе которой Спарта строила свои отношения с новыми союзниками. В этот период (с 401 по 390 г.) зафиксировано рекордное число гармостов - 18. Очень показателен и их социальный состав. Из 18 гармостов по крайней мере 13 названы спартиатами. Среди них такие крупные военачальники, как Деркилид и Фиброн. В их числе также два наварха - Пантоид и Гериппид, один эфор - Дифрид, и один член царствующего дома Эврипонтидов - Киниск. Никаких следов присутствия неспартиатов в их среде традиция не зафиксировала. Создается впечатление, что спартанскими гармостами становились только представители высшего офицерства. И если есть хоть доля истины в нашей традиции о гармостах-илотах, то такие случаи могли иметь место только при Лисандре. В дальнейшем, особенно после заговора Кинадона, спартанское правительство должно было самым тщательным образом следить за социальным составом своего офицерского корпуса, куда, по-видимому, уже не могли попасть ни гипомейоны, ни неодамоды, ни мофаки, т.е. все те, кто не пользовался в полном объеме гражданскими правами.

Краткий очерк развития института гармостов позволяет прийти к следующим выводам: во-первых, этот институт был порождением исключительной ситуации военного времени. Появившись в начале Пелопоннесской войны как чисто военная магистратура, он и позже не терял своего экстраординарного характера, находясь по сути дела вне регулярной военной организации. Далее, слабость и недолговечность спартанской державы во многом определялась тем, что основным связующим звеном в ней стали гармосты. Наличие военных комендантов и гарнизонов в союзных городах вполне оправдывало себя в период Пелопоннесской войны. Сохранение и расширение системы гармостов после войны было одной из причин быстрой гибели спартанской державы. Невозможно было долгое время поддерживать систему, основанную исключительно на насилии. Недаром по единодушному мнению всего греческого мира самым ненавистным элементом державной системы Спарты считались именно гармосты. Негативное отношение к гармостам засвидетельствовано всей нашей традицией. И, наконец, для спартанского государства институт гармостов был во многом чужеродным элементом. Он так и не вписался в общий контекст ординарных полисных магистратур. Насколько мы знаем, гармосты назначались и эфорами, и навархами, и царями. Срок их деятельности не был точно зафиксирован. Носители этой должности самим ходом вещей скоро теряли связь с пославшим их полисом. Военная и финансовая самостоятельность гармостов неизбежно ставила их над полисом и нередко приводила к перерождению этой военной магистратуры в тиранию.

Помимо системы гармостов важную роль в организации спартанской державы играл также форос.

Уже в ходе Пелопоннесской войны самой большой для Спарты проблемой стала проблема финансирования армии и флота, и каждый раз Спарта пыталась разрешить эту задачу только за счет союзников. Так, в начале войны среди прочих требований к членам Пелопоннесской лиги Спарта также выдвигала требование финансового обеспечения войны. По словам Фукидида, "города были обязаны иметь наготове определенную сумму денег" (II, 7,2). Однако в действительности, если Спарте и удавалось получать какие-либо субсидии от своих пелопоннесских союзников, то, конечно, самые незначительные, которые никак не могли удовлетворить ее запросы.

В конце войны спартанские полководцы научились добывать деньги у своих новых союзников и с помощью интриг (Лисандр у малоазийских олигархов. Диод., XIII, 70), и с помощью патриотических призывов (Калликратид у милетян. Ксен. Гр. ист., I, 6,7-12), и даже с помощью откровенных угроз (Этеоник у хиосцев. Ксен. Гр. ист., II, 1,3-5). Однако регулярными эти обложения в ходе Пелопоннесской войны еще не стали.

Основным и самым главным источником доходов для Спарты в период Ионийской войны стало персидское золото. Согласно третьему спартано-персидскому договору 411 г., Персия полностью взяла на себя финансирование всех военных операций Спарты. Таким образом, Персия сыграла исключительно важную роль в судьбах греческого мира. Пелопоннесская война по сути дела была выиграна Спартою на персидские деньги. И это, конечно, явилось грозным симптомом надвигающегося кризиса. Согласно Исократу, персидский царь вложил в Пелопоннесскую войну 5 тысяч талантов (О мире, 97), и эта сумма, по-видимому, не является преувеличенной.

Однако после войны Спарте вновь пришлось вернуться к финансовым проблемам. Для содержания созданной ею державы требовались немалые средства и без регулярного обложения союзников тут было не обойтись. Используя опыт афинского морского союза, Спарта учредила союзную кассу и обязала всех членов своей державы вносить туда ежегодно определенную сумму денег. Общая сумма взносов, по словам Диодора, составляла более тысячи талантов в год (XIV, 10,2). Таким образом, Спарта с самого начала стала взыскивать со своих новых союзников столько же денег, сколько Афины, пребывая на вершине своего могущества. Важно заметить, что территория, с которой Спарта могла собирать налоги, была гораздо меньше, чем территория бывшей афинской державы (ср. Диод., XIV, 10,2).

Из случайных намеков в источниках мы можем отчасти представить себе, на каких принципах строилась спартанская система обложения. Крупный вклад в казну, по-видимому, составили те 470 талантов, которые Лисандр вернул Спарте в 404 г. (Ксен. Гр. ист., II, 3,8). Судя по Ксенофонту и Юстину, Спарта скорее всего не допустила своих пелопоннесских союзников до дележа добычи, что вызвало большое недовольство в их среде и послужило одной из причин создания антиспартанской коалиции. Спартанцы определили условия мирного договора с Афинами исключительно в своих интересах без учета пожеланий членов Пелопоннесской лиги. У Ксенофонта в "Греческой истории" фиванские послы одной из главных причин своего разрыва со Спартой выставляют то, что спартанцы лишили их законной доли в добыче (III, 5,12). Об этом же говорит и Юстин (V, 10, 12-13).

В мирный договор 404 г. спартанцы не включили пункт, касающийся выплаты фороса. Но тем не менее, основываясь на немногочисленных лаконичных сообщениях античных авторов, особенно Аристотеля, можно все-таки представить себе, что собою представлял т.н. союзнический сбор и на каких принципах строилась вся финансовая политика Спарты.

В "Афинской политии" Аристотель приводит подлинный текст афинского декрета 403 г., где встречается упоминание о "союзнической казне". Если учесть, что в нашем распоряжении находятся главным образом только самые краткие и косвенные свидетельства об обложении спартанских союзников, то сохраненный Аристотелем текст этого важного политического акта приобретает особое значение.

Созданная спартанцами в 404 г. казна, по всей видимости, называлась "союзной" ( to symmachikon). Во всяком случае Аристотель, рассказывая о восстановлении демократии в Афинах, приводит полный текст договора между демократической и олигархической партиями (последняя находилась в Элевсине). Один из пунктов этого договора гласит, что "вносить подати с доходов в союзную кассу элевсинцы должны наравне с остальными афинянами" (Арист. Аф. пол., 39,2). Выражение to symmachikon буквально может быть переведено как "союзная касса". Однако в действительности здесь речь идет не о союзном органе, ибо деньги непосредственно поступали в спартанскую казну. Завуалированный способ выражения, по-видимому, проистекал из желания Спарты как-то скрыть свою абсолютную монополию на этот денежный налог. На основании употребления Аристотелем глагола syntelein в тексте договора можно предполагать, что и денежный взнос также официально назывался не форосом, как в Первом афинском морском союзе, а синтелией (synteleia).

Но попытка как-то завуалировать суть дела с самого начала была обречена на провал. Правильную оценку этому явлению дали Исократ (XII, 67), Полибий (VI, 49,10) и Диодор (XIV, 10,3), которые единодушно называли денежное обложение, существующее в спартанской державе, форосом. Это слово первоначально употреблялось для обозначения принудительных взносов в Первом афинском морском союзе. Явная общность между афинским и спартанским форосом состоит в том, что, во-первых, этот денежный налог в обоих случаях был принудительным, во-вторых, он собирался не только в военное, но и в мирное время, что в спартанском союзе было еще менее объяснимо, чем в афинском. Ведь первоначально у Спарты по сути дела не было никакого противника, который мог бы угрожать безопасности ее державы.

Подводя итоги, отметим, что гармосты с гарнизонами и форос были главными чертами в организации спартанской державы. В этой связи интересно заметить, что в знаменитой надписи об образовании Второго афинского морского союза есть специальная статья, в которой предавались анафеме именно эти три символа "империализма" (Tod, 123).

Спартанцы не достигли успеха в использовании этих методов и не нашли никакого оправдания им в глазах своих союзников. Уже в древности не раз высказывалась мысль, что спартанская гегемония над Грецией была началом гибели Спарты. Так, по словам Исократа, "политический строй лакедемонян, который в течение семисот лет никто не увидел поколебленным, … оказался за короткое время этой власти потрясенным и почти что уничтоженным" (VIII, 95). Точно такую же точку зрения на спартанскую гегемонию высказывал и Плутарх в биографии Агиса (5): "Начало порчи и недуга Лакедемонского государства восходит примерно к тем временам, когда спартанцы, низвергнув афинское владычество, наводнили собственный город золотом и серебром". Гранью, таким образом, для Плутарха является конец V - начало IV в.

По мнению Аристотеля, упадок спартанского государства был связан непосредственно с его гегемонией над греческим миром: "Лакедемоняне держались, пока они вели войны, и стали гибнуть, достигнув гегемонии: они не умели пользоваться досугом и не могли заняться каким-либо другим делом, которое стояло бы (в их глазах) важнее военного дела" (Пол., II, 6,22,1271a).

Из этих немногих цитат видно, что уже в древности греческие философы и историки подметили важный сдвиг, который произошел в спартанском обществе на рубеже веков. Они совершенно правильно определили момент, начиная с которого Спарта вступила в полосу глубокого кризиса и столь же верно наметили основные причины этого явления. Пользуясь современной терминологией, можно следующим образом суммировать их мнения. Спарта оказалась несостоятельной в своей внешней политике в силу "узкой специализации" ее граждан. "Военная каста на Евроте" при строительстве своей державы не сумела создать и использовать другие средства и методы, кроме чисто военных. Достаточно вспомнить, что единство и связь полисов в спартанской "империи" призваны были поддерживать исключительно военные должностные лица, гармосты, и исключительно военными методами, т.е. путем насилия. Огромный денежный капитал, обладательницей которого стала Спарта, не повлиял положительным образом на ее экономику. Как верно заметил Платон, золото и серебро, стекающиеся в Спарту, никогда обратно оттуда не выходили (Алк., 122 c-d, 18). Это был мертвый капитал, который не вкладывался ни в торговлю, ни в ремесло, ни в сельское хозяйство. Как это ни парадоксально звучит, но для Спарты ее победа в Пелопоннесской войне по-своему оказалась роковой. Она неизбежно поставила перед ней задачи, которые Спарта не могла и не умела решать.

3. ДЕКАРХИИ ЛИСАНДРА

Согласно традиции, организатором и идейным руководителем новой спартанской "империи" стал Лисандр, который, начиная с 407 г., в течение десяти лет был самой крупной политической фигурой в Греции. Спартанская держава в том виде, как ее создал Лисандр, не пережила своего создателя. Она по сути дела представляет собой чистый, не растянутый во времени эксперимент с хронологическими гранями, равными началу и концу активной политической деятельности Лисандра.

Подмена целого государства одной личностью произошло уже в древности и было результатом "оптического обмана", вызванного безусловно выдающимся положением Лисандра в современном ему греческом мире. Эта подмена произошла, конечно, не без участия современников и близких их потомков, плененных чарами сильной личности.

Первые шаги по консолидации антиафинских и антидемократических сил в греческих городах Малой Азии Лисандр предпринял еще во время своей первой навархии в 407 г. Стремясь изолировать Афины как идейный центр демократического движения, он положил начало межполисному объединению всех олигархических элементов.

Весной 405 г. после перерыва Лисандр вновь был назначен главой спартанского флота. Правда на этот раз он не имел титула наварха, поскольку, согласно закону, никто не имел права занимать эту должность более одного раза. Но этот закон обошли, назначив Лисандра эпистолеем при номинальном навархе Араке (Ксен. Гр. ист., II, 1,7; Диод., XIII, 100,8; Плут. Лис., 7,3). С этого момента, собственно говоря, и начинается тот период в державной политике Спарты, который непосредственно связан с именем Лисандра.

После битвы при Эгоспотамах осенью 405 г. исход Пелопоннесской войны был уже решен. Афинской архэ больше не существовало. И перед Спартой возникла небывалая по своим масштабам задача - реорганизация прежней афинской державы и выработка статуса новых союзных полисов Спарты. По всей видимости, она могла выбрать три основных направления решения этой проблемы. Во-первых, предоставить всем городам бывшей афинской империи автономию без каких-либо условий. Во-вторых, распространить на новых союзников те же права и обязанности, какие были у членов Пелопоннесской лиги. И третий путь - выработать принципиально новый подход к бывшим членам афинской архэ и создать на месте афинской державы свою, спартанскую. Но хотя Спарта менее всего была в состоянии заменить систему афинского морского могущества своей собственной, тем не менее она пошла на необычный для нее опыт: Лисандра, своего политического лидера, она наделила самыми широкими полномочиями и предоставила возможность осуществить лично им выработанную политическую программу.

После Эгоспотам Лисандру пришлось решать вопрос о статусе прежних союзников Афин. Он выбрал новый путь - создание класса "городов-клентов", совершенно отличных от членов Пелопоннесской лиги и связанных со Спартой системой декархий и гармостов. В качестве "местной" базы своей системы он использовал олигархическое движение. Учреждение олигархических режимов, какие бы крайние методы при этом не использовались, вполне соответствовало общей направленности политики и традициям спартанского государства.

По установившемуся мнению, декархии можно рассматривать как собственное творение Лисандра внутри господствующей системы Спарты. Спарта в завуалированной форме была вынуждена отказаться от своего старинного лозунга автономии для всех греков. Лучшим цементом в сложившихся обстоятельствах оказались классовые интересы олигархических кругов в формально автономных полисах и их безусловно проспартанские настроения.

Мы не знаем, как конституционно оформлялись декархии и почему олигархические правительства в городах Лисандр ограничивал именно числом десять. Возможно, декархии были общим обозначением любых олигархий, учрежденных с помощью Лисандра, и вовсе не обязательно правящий комитет должен был состоять именно из десяти членов. Но в любом случае, введение нового термина "декархия" для обозначения лисандровых олигархий свидетельствует о том, что установление этой формы олигархии не было делом рук отдельных сторонников этой системы в отдельных городах, но было направлено централизованно Лисандром. Декархии были самой узкой и жесткой формой олигархии, известной в греческом мире.

Поскольку государственно-правовые аспекты истории Спарты в источниках отражены недостаточно, то многие вопросы, связанные с декархиями, остаются открытыми. Не вполне установлено, в каких именно городах господствовала эта система, хотя вполне вероятно, что она имела всеобъемлющий характер. Так Ксенофонт (Гр. ист., III, 4,2; 5,13; VI, 3,8) и Исократ (IV, 110; cp. VIII, 96-105), по-видимому, считали декархии типичной и достаточно распространенной формой правления. Всякие олигархии времен Лисандра в их представлении были именно декархиями. Так, рассказывая о намерении Лисандра сопровождать Агесилая в Малую Азию, основной целью этого мероприятия Ксенофонт полагал именно восстановление декархий (Гр. Ист., III, 4,2). Далее, рисуя хаотическое состояние государственных дел в Малой Азии в 403 г., Ксенофонт за эталон порядка и стабильности принимает или демократии времен афинской архэ, или декархии времен Лисандра. "Государственный строй в городах представлял собой настоящий хаос - уже не было ни демократического строя, как было под афинской властью, ни декархий, как было под властью Лисандра" (Гр. ист., III, 4,7). Любопытно, что в этом пассаже Ксенофонт противопоставляет демократические режимы не олигархиям вообще, а именно декархиям. Из этого видно, что по крайней мере для малоазийских полисов декархии были вполне всеобъемлющей и унифицированной формой правления.

Что касается материковой Греции и островов, то в самой общей форме о наличии там декархий может свидетельствовать отрывок из передаваемой Ксенофонтом речи фиванских послов в Афинах перед началом Коринфской войны. Вот этот отрывок: "Спартанцы явно обманули и тех, которых освободили из-под вашей власти; вместо свободы они наложили ярмо двойного рабства: над ними владычествуют и гармосты и те десятеро, которых Лисандр поставил во главе каждого государства" (Гр. ист., III, 5,13). Правда, как всякая речь, она достаточно условна. Так например, фиванские послы говорят о декархиях и гармостах в настоящем времени, хотя к этому моменту они давно уже были упразднены. Точно такой же передержкой может быть утверждение, что декархии были учреждены в каждом городе спартанской державы. Однако если не понимать этот текст буквально, то можно думать, что по крайней мере в отдельных городах материковой Греции имели место декархии.

Плутарх в своих утверждениях относительно универсальности системы гармостов и декархий идет еще дальше Ксенофонта, заявляя, что Лисандр их насаждал среди собственных союзников, а не только среди завоеванных общин. Приведем полностью перевод этого очень важного отрывка: "Уничтожив демократию и другие законные формы правления, Лисандр в каждом городе оставлял по одному гармосту из лакедемонян и по десять человек правителей из членов тайных обществ, организованных им наспех по городам. В этом отношении он действовал одинаково и во вражеских и в союзнических городах, подготовляя себе в известном смысле господство над Элладою" (Лис., 13, 5-6). Здесь Плутарх приоткрывает завесу над одним из главных принципов Лисандра - формирование корпуса декархов исключительно из членов тех самых гетерий, главою которых он стал еще в 407 г. Что касается тех союзных городов, в которых, по словам Плутарха, также существовали декархии, то здесь, конечно, имеются в виду не члены Пелопоннесской лиги, чьи права никак не были ущемлены, а скорее ряд островных и малоазийских греческих городов, таких как Хиос, которые после сицилийской катастрофы поспешили отложиться от Афин и перейти на сторону Спарты. Не случайно Плутарх говорит не о союзных городах, а о городах, ставших союзниками (Лис., 13,6).

Диодор, пожалуй, занимает самую осторожную позицию как в отношении личности Лисандра, так и в отношении всей его системы (XIV, 13,1). Во-первых, он утверждает, что Лисандр устраивал дела во всех завоеванных спартанцами городах отнюдь не самовластно, а руководствуясь указаниями эфоров. Во-вторых, декархии он не считает единственным вариантом, какой Спарта могла предложить членам своей державы. Наряду с декархиями он упоминает олигархии, скорее всего, традиционного типа. Судя по данным Диодора, Лисандр вполне мог отказаться от учреждения комитета десяти, если он мог гарантировать своим друзьям власть каким-либо другим способом. Пример Афин, где власть олигархов была оформлена иначе, служит доказательством того, что форма правления в виде декархий не были абсолютно обязательной при Лисандре. Хотя, с другой стороны, афинская модель - не совсем корректный пример. Афины были, конечно, экстраполисом, и политическая ситуация там была гораздо сложнее, чем в других городах.

Что касается конкретных декархий, то с полной определенностью мы можем судить о них только на примере малоазийских городов и Самоса. Взяв Самос, Лисандр уничтожил там проафинское демократическое правительство, вернул изгнанных в 412 г. олигархов (Фук., VIII, 21) и, по-видимому, из их среды выбрал декархов, оставив им для окончательного наведения "порядка" спартанский гарнизон (Ксен. Гр. ист., II, 3,7).

Что касается еще одного места , где как будто засвидетельствована декархия, то этот случай весьма спорен. Речь идет о Пирее, гавани Афин. По свидетельству Плутарха,, декархия в Пирее была учреждена Лисандром одновременно с коллегией Тридцати в Афинах (Лис., 15,6). Однако судя по отдельным высказываниям Аристотеля и Платона, коллегию десяти в Пирее нельзя отнести к декархиям самосского типа (Арист. Аф. пол., 35,1; 39,6; Платон. Письма, VII, 324 c-d). Это был чисто исполнительный комитет, непосредственно подчиненный правительству Тридцати. Последнее как раз и можно считать аналогом декархий Лисандра. В любом случае, пример Афин доказывает, что в державе Лисандра не существовало абсолютно единообразной системы и кроме собственно декархий могли быть и другие варианты олигархических правительств.

Хотя недостаток сведений и мешает нам с точностью ответить на вопрос, где в державе Лисандра были декархии вместе с гармостами и гарнизонами, где помещались гарнизоны без изменения прежнего государственного устройства, а где декархии существовали сами по себе без спартанской поддержки, однако случай с малоазийскими полисами, которые находились в сфере влияния Персии, а не Спарты , заставляет предположить, что там имел место третий вариант: декархии без гарнизонов и гармостов. Не исключено, что роль спартанских гарнизонов взяли на себя персы и в таком случае за существование декархий в Малой Азии отвечал столько же Кир, сколько и Лисандр.

Установление декархий стало непосредственным поводом для насильственных действий. Возможно, и сами декархии остались в памяти греков именно благодаря тем крайностям и эксцессам, которыми сопровождалось их водворение. Антидемократическая направленность политики Лисандра была вполне в духе спартанского государства и традиционна для него. Достаточно напомнить о той поддержке, которую оказывали хиосским олигархам наварх 409/8 г. Кратесиппид (Диод., XIII, 65; Исокр., VIII, 98), а через десять лет Деркилид (Ксен. Гр. ист., III, 2,11). Столь же неукоснительно спартанцы следили за состоянием дел своих пелопоннесских союзников и колоний, основанных ими. В связи с этим можно вспомнить расправу с демократами в Гераклее Трахинской в 399 г. (Диод., XIV, 38, 4-5).

Однако исключительные по своей жестокости методы Лисандра, с помощью которых он хотел добиться тотального уничтожения демократических режимов на всей территории бывшей афинской державы, в конце концов вызвали недовольство даже в Спарте. Ни Ксенофонт, ни Феопомп не делают акцента на этой стороне деятельности Лисандра и весьма осторожны в своих оценках. Об этом сообщают главным образом авторы антиспартанского толка, подобные Исократу, или поздняя античная историография, использующая круг источников антиспартанской направленности (Плутарх, Полиен, Непот). Плутарх представляет Лисандра как человека, лично способствующего резне и изгнанию демократов (Лис., 13; 19). Исократ говорит, что декархи обрекли на смерть больше людей за три месяца, чем афиняне за весь период своего правления (IV, 113). Конечно, это может быть риторическим преувеличением, но доля истины здесь есть. Лисандр в покоренных общинах вел себя как человек, не считающийся ни с какими условностями. Ему ничего не стоило нарушить собственную клятву, и не случайно Лисандру приписывают слова, что взрослых следует обманывать клятвами так же, как детей игральными костями (Плут. Лис., 8,5; Полиен, 1, 45,3; Элиан. Пестр. рас., VII, 12). Его карательные экспедиции в Милет (Плут. Лис., 8; 19; Полиен, 1, 45,1) и на Фасос (Полиен, 1, 45,4; Непот. Лис., 2,2) вполне подтверждают справедливость этого высказывания. Лисандр прославился организацией массовых репрессий демократов в масштабах, которых еще не знала Греция. Поэтому, по словам Плутарха, "такую известность приобрели слова лакедемонянина Этеокла, сказавшего, что Эллада не сможет вынести двух Лисандров" (Лис., 19,5).

Оценивая в целом круг вопросов, связанных с декархиями, можно отметить, что идея декархий и ее осуществление связаны полностью с личной инициативой Лисандра. Этим объясняются и те довольно узкие хронологические рамки, внутри которых зафиксированы декархии (405-402 гг.). Летом 403 г. всевластию Лисандра был положен конец. В Афинах его сменил царь Павсаний, радикально изменивший направление спартанской политики по отношению к Афинам. Эта фактическая отставка Лисандра повлекла за собой быстрое уничтожение его декархий и восстановление в городах прежних конституций (Ксен. Гр. ист., III, 4,2). Такая непосредственная зависимость декархий от положения Лисандра служит лишним доказательством того, что система декархий, в отличие от гармост-системы и фороса, являлась исключительно его собственной инициативой и как таковую ее и уничтожили эфоры.

Кратковременность системы декархий объясняется также общим изменением внешней политики Спарты после 403 г. Спарта оказалась неспособной поддерживать ту единообразную модель правления, которую Лисандр выработал для членов новой спартанской державы. Декархии явились самым уязвимым элементов системы, поскольку их длительное существование было немыслимо без активной поддержки Спарты. Они-то и были уничтожены в первую очередь. Предоставление греческим полисам "отеческих политий" было со стороны Спарты признанием своего политического бессилия.

Путем создания декархий Лисандр поставил олигархическое движение в Греции на качественно новую ступень. В этом он шел по тому же пути, который был давно уже указан Афинами, построившими свою державу на принципах тотального демократического единства. Создание единообразных олигархических правительств в греческих городах, руководимых из одного центра и поддерживаемых спартанскими гарнизонами, было тем элементом, который Спарта со своей стороны внесла в историю политического развития Греции.


Следующая страница


Главная страница  |


© 1998 г. Л.Г.Печатнова
© 1998 г. Издательство СПбГУ
© 2000 г. Центр антиковедения