Л.Г.ПЕЧАТНОВА.
Кризис спартанского полиса.
СПб., 1998

ПРЕДИСЛОВИЕ
ЧАСТЬ 1. ИСТОРИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ
ГЛАВА I. Спартанский полис на рубеже веков. Социально-экономические сдвиги
1. Заговор Кинадона
2. Неодамоды
3. Закон Эпитадея
4. Гипомейоны
5. Мофаки
ГЛАВА II. Спартанская держава Лисандра
1. Лисандр и Пелопоннесская война
2. Гармосты и форос
3. Декархии Лисандра
ГЛАВА III. Спартанский полис на рубеже веков. Политика и идеология.
1. Лисандр и спартанский полис
2. Царь Павсаний и политическая ситуация в Спарте в конце V века до н.э.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
ЧАСТЬ 2. ХРЕСТОМАТИЯ
ГЛАВА 1. Социально-экономический кризис
1. Появление в Спарте золотой и серебряной монеты
2. Закон Эпитадея
3. Резкое сокращение гражданского коллектива
4. Заговор Кинадона
ГЛАВА 2. Политический кризис
1. Борьба за власть внутри правящего дома
2. Политические процессы
3. Проекты государственного переустройства
ГЛАВА 3. Спартанская держава Лисандра
1. Декархи, гармосты, форос
2. Борьба Спарты с демократическими режимами
3. Критика спартанской державной политика
СПИСОК РЕКОМЕНДУЕМОЙ НАУЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ



Публикации Центра антиковедения СПбГУ

 |   Главная страница  |


Л.Г.ПЕЧАТНОВА   Кризис спартанского полиса. Часть I

ЧАСТЬ I . ИСТОРИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ

ГЛАВА 1. СПАРТАНСКИЙ ПОЛИС НА РУБЕЖЕ ВЕКОВ. СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ СДВИГИ.

1. ЗАГОВОР КИНАДОНА

Одним из интереснейших сюжетов социально-политической истории Спарты классического периода является так называемый заговор Кинадона, о котором мы узнаем главным образом от Ксенофонта (Гр. ист., III, 3, 4-11). Этот рассказ Ксенофонт помещает в третьей книге "Греческой истории" ("Hellenica") между сюжетами о воцарении Агесилая и о подготовке его к экспедиции в Малую Азию. Закончив изложение событий, связанных с борьбой за престол между Леотихидом и Агесилаем, Ксенофонт за точку отсчета в своей хронологической канве берет начало царствования Агесилая и по нему уже определяет время начала заговора. "Агесилай не процарствовал еще года, как однажды… прорицатель заявил, что боги указывают на какой-то ужаснейший заговор" (Гр. ист., III, 3,4; здесь и далее перевод С.Я. Лурье). В научной литературе за первый год правления Агесилая принимают 399 г., а следовательно, заговор Кинадона датируют 398 г. (Здесь и далее при всех датах намеренно упущены слова "до нашей эры").

Кроме Ксенофонта о заговоре Кинадона упоминают также Аристотель (Пол., V, 6,2, р.1306) и Полиен (II, 14,1). Оба они, по-видимому, имели своим источником Ксенофонта, хотя в отношении Аристотеля с полной уверенностью этого утверждать нельзя: слишком краткой является заметка Аристотеля о Кинадона. Для Аристотеля заговор Кинадона - один из многочисленных исторических примеров государственных переворотов или неудавшихся их попыток, которыми так изобилует пятая книга его "Политики". Оперируя богатым историческим материалом, Аристотель дает обзор различных попыток coups d'etat в истории Спарты, начиная от мифических парфениев и кончая примерами из "новой" истории этого государства. Заговор Кинадона он помещает в один ряд с попыткой регента Павсания захватить всю власть в государстве или с замыслами Лисандра относительно уничтожения царской власти (Пол., V, 6,2, р.1306b). Эти примеры понадобились Аристотелю для иллюстрации своей мысли о неизбежности конфронтации сильной личности и государства в общинах спартанского типа.

Если Аристотель только упоминает о заговоре Кинадона в последовательном списке примеров неудавшихся переворотов, то для Полиена, автора сочинения "Военные хитрости" (ок. 162 г. н. э.), история Кинадона - это повод рассказать о тайных методах эфоров, которые те применяли для уничтожения своих противников. Версия Полиена в общем не отличается от рассказа Ксенофонта. Из сравнения обоих текстов видно, что рассказ Полиена - это краткий конспект первоисточника, т.е. Ксенофонта. Ни Аристотель, ни Полиен не вносят каких-либо существенных дополнений к нашим знаниям о заговоре Кинадона. Здесь бесспорен приоритет Ксенофонта. Но для нас безусловно важно уже то, что Аристотель не только знал об этом факте, но помещал его в один ряд с самыми значительными событиями и личностями спартанской истории.

Заговор Кинадона - очень любопытный и трагический эпизод в истории Спарты. По-своему это совершенно уникальный случай, параллелей которому мы не знаем. Благодаря подробному рассказу Ксенофонта, изложенному в весьма драматической форме, можно реконструировать всю недолгую историю этой неудавшейся попытки государственного переворота. Первый вопрос, который возникает при изучении текста Ксенофонта, - это вопрос о личности руководителя заговора. Из рассказа Ксенофонта можно получить представление о примерном возрасте Кинадона и об его социальном статусе: "Это был юноша, сильный телом и духом, но не принадлежавший к сословию гомеев" (Гр. ист., III, 3,5). О том , что ему было никак не меньше ЗО лет, говорит, во-первых, сам текст Ксенофонта, где Кинадон назван не просто "юношей", а "юношей по виду". Во-вторых, об этом свидетельствует тот факт, что к моменту заговора Кинадон уже неоднократно выполнял различные поручения эфоров, а это предполагает достижение известного возраста (III, 3,9).

Труднее определить социальный статус Кинадона. Единственное прямое свидетельство - это утверждение Ксенофонта, что Кинадон не принадлежал к сословию "равных" (Гр. ист., III, 3,5). Поскольку в данном случае важно было показать социальную пропасть между правящей верхушкой Спарты и огромной массой всего остального населения, как гражданского, так и негражданского, то водораздел он провел по самой верхней границе, отделяющей "равных" от абсолютного большинства спартанского народа. Однако, хотя Кинадон и не принадлежал к политической элите спартанского общества, бесспорно одно - он был спартанским гражданином. В противном случае он никак не мог бы принимать участия во внутриполитических акциях эфоров и не имел бы тесных контактов с таким аристократическим институтом, каким был в Спарте корпус всадников. Тем не менее замечание Ксенофонта относительно исключения Кинадона из числа "равных" говорит в пользу того, что в какой-то мере он был ущемлен в своих гражданских правах. По неизвестным нам причинам (возможно, это была потеря клера) его социальный статус был понижен, и он попал скорее всего в разряд гипомейонов. Гипомейонами в Спарте называли таких спартиатов, которые потеряли часть своих гражданских прав. В переводе это слово означает "младшие", "меньшие", "опустившиеся". Впервые этот термин зафиксирован у Ксенофонта (III, 3,6). Возможно, и само понятие "опустившиеся спартиаты" также возникло незадолго до этого и было связано с введением закона Эпитадея (о гипомейонах и законе Эпитадея см. соответствующие главы настоящего пособия).

Разберем подробно текст Ксенофонта о заговоре Кинадона, который начинается с краткого, но весьма драматического введения. В то время, как царь Агесилай совершал обычные жертвоприношения от имени государства, прорицатель сообщил ему, что "боги указывают на какой-то ужаснейший заговор" (Гр. ист., III, 3,4). Все дальнейшие попытки царя получить благоприятные знамения ни к чему не привели. И только на четвертый раз ему удалось добиться хороших результатов. Создается впечатление, что руководство полиса с помощью целой серии неудачных жертвоприношений пыталось приковать внимание общины к тревожной ситуации в государстве. По-видимому, Агесилай уже имел какие-то данные о заговоре и, действуя по заранее разработанному сценарию, старался создать определенных психологический настрой у сограждан.

Далее события приобретают стремительный характер. Через несколько дней к эфорам поступил донос о заговоре, причем в нем был указан и руководитель заговора - Кинадон (Гр. ист., III, 3,4). Имя доносчика Ксенофонт не называет, скорее всего, он его и не знал, ведь дело было очень темное и деликатное. A priori было ясно, что в заговоре могли быть замешаны представители многих спартанских семей, и потому эфоры предпочитали действовать быстро и тайно.

Ксенофонт в форме диалога между эфорами и доносчиком рисует зловещую картину состояния спартанского общества (Гр. ист., III, 3, 5-7), благодаря чему становится более понятным характер происходящих в Спарте процессов. На смену "узкой олигархии спартиатов" к началу IV в. Пришла "еще более узкая олигархия гомеев". Последние находились в пугающем меньшинстве по сравнению с униженной и враждебно к ним относящейся массой. Судя по рассказу Ксенофонта, Кинадон считал своими естественными союзниками все категории спартанского населения, за исключением лишь тех, кто входил в состав общины "равных". Далее в тексте Ксенофонта дается по-своему уникальный список всех неполноправных групп спартанского общества. Доносчик рисует перед эфорами страшную картину: по его словам, замыслы заговорщиков полностью совпадают "со стремлениями всех илотов, неодамодов, гипомейонов, периеков", и эти люди испытывают такую ненависть к спартиатам, что "никто не может скрыть, что он с удовольствием съел бы их живьем" (III, 3,6). Судя по приведенному Ксенофонтом перечню, социальная база заговора могла быть очень широкой. Однако руководители заговора были явно не из народа, хотя и пытались сблизить себя с ним. У Ксенофонта мы находим следующие сведения относительно истинного числа заговорщиков. "На вопрос эфоров, сколько было… соучастников в заговоре, тот /доносчик - Л.П./ ответил, что… руководители заговора посвятили в свои планы лишь немногих и притом лишь самых надежных людей" (III, 3,6). О правах, которыми обладали эти люди, можно лишь гадать, однако несколько указаний в тексте Ксенофонта заставляют думать, что речь идет о спартиатах. Сам Кинадон, по словам Ксенофонта, неоднократно исполнял поручения эфоров и при этом пользовался услугами корпуса "всадников" (III, 3,9). Среди видных участников заговора Ксенофонт также называет прорицателя Тисамена (III, 3,11), который, во-видимому, был членом знаменитого жреческого рода Иамидов из Элиды. Его дед, также Тисамен, в 480 г. Был принят в спартанскую общину и на протяжении многих лет занимал пост главного жреца-прорицателя в Спарте (Герод., IX, 33,35; Павс., III, 11, 5-8). По словам Геродота, Тисамен и "его брат были единственными людьми, которые сделались спартанскими граажданами" (IX, 35). Известны и другие представители этого рода. Так, брат нашего заговорщика Агий принимал участие в битве при Эгоспотамах (Павс., III, 11,5). Все это, конечно, говорит в пользу того, что Тисамен, как и Кинадон, был спартиатом, причем достаточно видным, а участие такого человека в заговоре свидетельствует о глубоком расколе спартанской общины. То, что Ксенофонт не приводит в тексте родословной Тисамена, не удивительно. В Спарте и так прекрасно знали "кто есть кто", а компрометировать перед внешним миром его брата Агия, человека, возможно, близкого Лисандру, Ксенофонт вовсе не хотел.

Еще одним доказательством тому, что тайное общество Кинадона состояло по преимуществу из спартиатов, служит замечание Ксенофонта о вооружении заговорщиков (Гр. ист., III, 3,7). Оказывается, заговорщики имели собственное оружие. А как известно, в Спарте только члены гражданского коллектива имели право в мирное время носить оружие. Вооруженным и организованным правильным образом заговорщикам противопоставляется безоружная народная масса, которая, по словам Кинадона, в момент выступления может вооружиться чем попало - любыми орудиями ремесленного труда (III, 3,7). Эта картина, нарисованная Ксенофонтом, вполне соответствует логике любых переворотов сверху, при которых узкая группа заговорщиков из господствующего класса делает ставку на выступление народных масс. Очень похожий механизм заговора действовал, например, в Афинах во времена Писистратидов. Аристогитон и его сторонники составили заговор, причем, по словам Фукидида, "заговорщиков ради безопасности было немного. Если лишь горсть храбрецов, рассуждали они, отважится напасть на Гиппия и его телохранителей, то вооруженная толпа непосвященных в заговор тотчас же присоединится к ним в борьбе за свободу" (Фук., VI, 56,3; пер. Г.А.Стратановского).

Если первую часть рассказа Ксенофонта можно назвать историей заговора Кинадона, то вторая часть представляет собой историю "контрзаговора" эфоров (Гр. ист., III, 3,8-11). С большим знанием дела Ксенофонт перечисляет те меры, которые были предприняты эфорами. Так, Ксенофонт говорит, что "они не созвали даже так называемой малой экклесии" (речь, по-видимому, идет о собрании "равных"), но совместно с геронтами вынесли общее решение выслать Кинадона из города и арестовать его в Авлоне (III, 3,8). Конечно, подобный маневр невозможно было обсуждать ни в каком народном собрании. Эфоры, застигнутые крайней опасностью, степень которой они не знали, добивались поддержки герусии на тот случай, если в дальнейшем их действия показались бы спорными.

Для того, чтобы изолировать Кинадона и тайно обезглавить заговор, эфоры выдумали правдоподобный предлог - Кинадона послали в Авлон (Северная Мессения) и приказали "ему привести… несколько авлонитов и илотов, имена которых были написаны на скитале" (Гр. ист., III, 3,8). Ксенофонт, желая пояснить причину такого решения властей, добавляет, что "Кинадон уже не раз исполнял такого рода поручения эфоров" (III, 3,9). По-видимому, он был постоянным участником такого рода карательных отрядов, которые время от времени прочесывали спартанскую территорию. Так что выдумка, к которой прибегли эфоры, чтобы удалить Кинадона из города, бесспорно, была правдоподобна. У Ксенофонта картина готовящейся карательной экспедиции несет печать достоверности. Он называет целый ряд весьма красноречивых деталей, которые вполне можно положить в основу реконструкции подобных предприятий. Так, мы находим упоминание даже о трех повозках, на которых следовало привезти в Спарту арестованных периеков и илотов (III, 3,9). Все эти реалии дают представление о полицейской системе спартанского государства и придают всему рассказу Ксенофонта колорит достоверности.

Узнав о заговоре, эфоры решили вовлечь в свой "контрзаговор" старшего гиппагрета, одного из трех руководителей спартанского корпуса "всадников". Как известно, именно эфоры назначали трех гиппагретов, что свидетельствует о тесных контактах между ними и корпусом "всадников" (Ксен. Лак. пол., IV, 3), использование которого в качестве полицейской силы для подавления внутренних смут было, очевидно, в порядке вещей. Согласно тайной инструкции, полученной от эфоров, гиппагрет послал вместе с Кинадоном в Авлон несколько подчиненных ему "юношей", которые были поставлены в известность о предстоящей им тайной миссии. Для страховки эфоры послали в Авлон также конный отряд (Ксен. Гр. ист., III, 3,10), о чем Кинадон, естественно, не знал. Согласно Полиену, этот конный отряд должен был прибыть в Авлон раньше Кинадона. В отличие от корпуса "всадников", который полностью состоял из спартанских юношей и только по наименованию ассоциировался с регулярной конницей, мора всадников, о которой упоминает Ксенофонт, по-видимому, состояла из настоящих всадников.

В Авлоне все произошло по разработанному эфорами сценарию. Кинадон был арестован, "сознался во всем и назвал имена соучастников" после этого он был поспешно препровожден в Спарту, но еще раньше "конный гонец принес протокол с именами выданных Кинадоном соучастников" (Ксен. Гр. ист., III, 3, 10-11). Ксенофонт нигде не говорит, каким способом удалось вытянуть из Кинадона все необходимые сведения. Очевидно, "юношам", сопровождавшим Кинадона, разрешено было действовать как угодно, вплоть до применения пыток. Полиен прямо говорит о том, что Кинадона пытали ( Полиен, II, 14,1); да и как иначе можно было так быстро узнать от него имена заговорщиков (Ксен. Гр. ист., III, 3, 10). По словам Ксенофонта, эфорам удалось арестовать всех видных участников заговора еще до прибытия Кинадона в Спарту (III, 3, 11). На процессе, происходившем в самой Спарте, Кинадон подтвердил все свои прежние показания, а на вопрос о мотивах заговора, заявил, что "затеял заговор из желания быть не ниже всякого другого в Лакедемоне" (III, 3,11).

На этом месте собственно и кончается рассказ Ксенофонта о заговоре Кинадона. О казни заговорщиков Ксенофонт уже не сообщает. Но, конечно, полное отсутствие страшных реалий в рассказе Ксенофонта вовсе не означает, что их не было в действительности. Полиен прямо говорит о том, что эфоры "без всякого смущения приказали убить всех, на кого был донос, за исключением самого доносчика (Полиен, II, 14,1).

Традиция, представленная такими авторитетами, как Аристотель и Ксенофонт, дает нам замечательную возможность судить о социально-политических мотивах и целях заговора Кинадона. Аристотель главную причину усматривал в узкоэгоистических интересах руководителя заговора Кинадона, которым двигало исключительно личное честолюбие. По его словам, Кинадон устроил вооруженный заговор против спартиатов из-за того, что, "будучи человеком мужественным, не занимал в государстве надлежащего почетного положения" (Пол., V, 6,2, p.1306b). Пример с Кинадоном понадобился Аристотелю для того, чтобы продемонстрировать опасность отстранения от управления государством людей мужественных и энергичных, особенно в тех полисах, где правящий класс количественно невелик, а умаленные в правах имеют в своем распоряжении оружие. Аристотель, вероятно, имел в виду именно случай с Кинадоном, когда советовал аристократическим правительствам принимать в состав правящего класса представителей других сословий, называя это "врачебным средством", необходимым для политического равновесия (Пол., V, 7,8, p.1308a).

Отдельные замечания Ксенофонта, разбросанные в его рассказе о заговоре Кинадона, создают впечатление, что сам Ксенофонт усматривал цель заговора в удовлетворении социального честолюбия той части спартиатов, которые оказались вне общины "равных" (Гр. ист., III, 3; 5; 11).

Для уяснения всей совокупности причин, приведших к заговору Кинадона, и о его месте в социально-политической борьбе в Спарте надо иметь в виду следующие факторы. Во-первых, возникновение в период Пелопоннесской войны новой аристократии, которая по своему социальному составу была далеко не однородна. Среди них были, вероятно, и гипомейоны, и неодамоды, и мофаки. Однако в экстремальных условиях войны эти люди ничем не отличались по своему статусу от представителей общины "равных". Они участвовали в далеких походах, занимали самые видные посты в армии, назначались правителями (гармостами) покоренных городов. Там, за пределами Спарты, об их происхождении никто и не вспоминал. Но кончилась война, и все изменилось.

Во-вторых, не исключено, что ядро заговора состояло в основном из бывших сподвижников Лисандра, которые и после войны не потеряли контактов со своим уже опальным полководцем. У нас нет никаких данных об участии Лисандра в заговоре. Однако Лисандр с его опытом организации всякого рода гетерий вполне мог стоять за кулисами событий. Тут можно учесть и его собственное не совсем чистое происхождение, и предыдущий опыт обращения к низам общества отдельных политических деятелей Спарты. Во всяком случае в этом обвиняли Клеомена и Павсания (Герод., VI, 74; Фук., I, 132,4). Не объясняется ли столь скорая и решительная расправа эфоров над заговорщиками их желанием замять политический скандал, коль скоро в нем был замешан Лисандр?

Затем, наличие в стране политического кризиса. Об ожесточенной борьбе в Спарте после окончания Пелопоннесской войны свидетельствуют многие факты: споры и разногласия по поводу денег, присланных Лисандром из Малой Азии, противоречивое поведение Спарты по отношению к Афинам в 403 г., борьба за престолонаследие и узурпация власти Агесилаем, опала Лисандра, изгнание царя Павсания и т.д.

Далее, наличие в стране глубокого социально-экономического кризиса, который проявился в количественном несоответствии между все уменьшающимся числом полноправных граждан и огромной массой обнищавших спартанцев. Размывание гражданского коллектива в Спарте было ускорено принятием сразу после Пелопоннесской войны нового закона, вошедшего в историю под именем "ретры Эпитадея" (Плут. Агис, 5; Арист. Пол., II, 6,10, p.1270a). Прекрасную иллюстрацию раскола спартанской общины на два враждующих лагеря дает нам Ксенофонт. По его словам, соотношение политической элиты спартанского общества ко всему остальному гражданскому населению представляет собой пропорцию 1:100 (Гр. ист., III, 3,5). Пусть эти цифры несколько завышены, но в них проявляется вполне определенная тенденция. Спартанское общество начала IV в. - это общество уже больное, лишенное внутренней гомогенности, расколотое на разнородные элементы. Уж если такие люди, как Кинадон и Тисамен, выступали против своей общины и даже склонялись к мысли о возможных политических контактах с илотами, то это - бесспорное свидетельство глубокого социального и политического кризиса, охватившего Спарту сразу после Пелопоннесской войны. Заговор Кинадона с этой точки зрения - это одно из проявлений общего кризиса полиса IV в.

Непосредственным результатом подавления заговора Кинадона можно считать, по-видимому, временное укрепление политической организации Спарты, что нашло свое выражение прежде всего в отсутствии разногласий между царями и эфорами. В правление Агесилая мы не знаем ни одного случая конфронтации царской власти и эфората.

2. НЕОДАМОДЫ

Неодамоды как особая социальная группа спартанского общества сформировалась, по-видимому, в начале Пелопоннесской войны. Выделевшись из всего корпуса илотов, она вместе со своим новым статусом получила и новое словесное оформление. Хотя термин "неодамод" кажется совершенно прозрачным, впрочем как и многие другие слова, относящиеся к спартанской социальной терминологии, однако при переводе и толковании его могут возникнуть некоторые затруднения. Этот термин можно переводить и как "новые граждане" и как "люди, вновь присоединенные к народу".

Известное несоответствие между реальным статусом неодамодов и словесным оформлением этой группы спартанского населения было замечено давно. И в зависимости от различного толкования как самого термина, так и всего комплекса источников, относящихся к неодамодам, решался и вопрос о возможном их гражданстве. К сожалению, состояние источников таково, что с большой долей вероятности можно только предполагать, что неодамоды, подобно афинским метекам, были лично свободны, но гораздо труднее решить вопрос о степени включения их в гражданский коллектив Спарты. Ксенофонт в рассказе о заговоре Кинадона помещает неодамодов между илотами и гипомейонами, т.е. бесспорно относит их к неполноправным группам населения. Но какова была степень их неполноправности, на этот вопрос однозначного ответа в наших источниках нет, хотя какие-то предположения общего порядка и можно высказать.

Конечно, в таком кастовом государстве, каким была Спарта, неодамоды не могли быстро и безболезненно смешаться со спартиатами, и в этом смысле их гражданские права бесспорно были "второго сорта". Они скорее всего не были организованы, подобно спартиатам, в сисситии и не владели наследственными клерами. Их готовность участвовать в заговоре Кинадона ясно указывает на то, что свое положение в обществе они считали не совсем удовлетворительным, впрочем, как и гипомейоны, в гражданстве которых вряд ли можно сомневаться. Кастово- аристократический характер спартанского государства во многом и определялся наличием внутри гражданского коллектива нескольких ступеней гражданства. Таким образом, община "равных", как себя декларировала Спарта, была весьма далека от подлинного экономического и социального равенства своих членов. Отсюда раскол гражданского коллектива и готовность спартанского демоса (куда, без сомнения, можно отнести и неодамодов) добиваться социально значимых перемен даже насильственным путем.

Возвращаясь к вопросу о гражданстве неодамодов, хочется заметить, что наша традиция сохранила примеры, свидетельствующие о включении в гражданский коллектив больших групп ранее несвободного населения типа спартанских илотов. Так случилось, например, в 491 г. с сиракузскими киллириями. Им дарованы были гражданские права за активное участие в демократическом перевороте (Герод., VII, 155; Дион. Гал., VI, 62). Подобная практика - апелляция государства или отдельной партии в экстремальных условиях к неполноправным группам населения и наделение последних в случае успеха гражданскими правами - была вполне обычной для греческих полисов. Так киллирии стали сиракузскими гражданами, оказав действенную помощь демократическому блоку Сиракуз, а неодамоды могли быть приобщены к гражданскому сословию за свою военную службу в тяжелый для Спарты период Пелопоннесской войны.

Первое упоминание о неодамодах относится к 421 г. (Фук., V, 34,1). Из контекста Фукидида ясно, что к этому времени неодамоды уже выделились в особую категорию лиц, отличную как от илотов, так и от других групп спартанских вольноотпущенников. О существовании каких-то других категорий освобожденных илотов кроме неодамодов нам известно только из отрывка Мирона, сохраненного у Афинея (Мирон у Афинея, 271f). Кроме неодамодов Мирон называет еще четыре группы освобожденных рабов, которых большинство ученых считает именно илотами, а не рабами в обычном значении этого слова. Свидетельство Мирона, конечно, является ценным доказательством существования нескольких категорий илотов-вольноотпущенников, среди которых самой значительной группой были неодамоды. По-видимому, в классической и эллинистической Спарте манумиссия илотов не была редким явлением.

Если первое сообщение о неодамодах помещено Фукидидом среди событий 421 г. (V, 34,1), то в последний раз неодамоды действуют в греческой истории в 370/369 г. (Ксен. Гр. ист., VI, 5,24). Таким образом, временной диапазон их надежно зафиксированного существования составляет 50 лет, с 421 по 370 г. В дальнейшем о неодамодах говорится или в связи с этим особым периодом спартанской истории (Пелопоннесская война и гегемония Спарты), или в общих лексиконах (например, у Гезихия и Свиды). Полное отсутствие упоминаний о деятельности неодамодов после 370 г., вероятно, объясняется как спецификой наших источников (ведь рассказ Ксенофонта вскоре после этого времени прерывается), так и фактическим уменьшением социальной значимости неодамодов, в которых Спарта после крушения своей гегемонии уже не испытывала острой нужды.

Думать, что после 370 г. неодамоды раз и навсегда исчезли в Спарте, по-видимому, нет оснований. Они вполне могли существовать здесь в течение всего классического и эллинистического периодов. Отсутствие же упоминаний о них в источниках объясняется тем, что более поздние авторы, начиная уже с Аристотеля, не понимали разницы между илотами и неодамодами и потому постоянно объединяли из общим родовым понятием - илоты.

Рассмотрим теперь те места у Фукидида и Ксенофонта, где фигурируют илоты или неодамоды в качестве гоплитов. Первый раз илоты в таком качестве были использованы в Халкидикской кампании 424 г. (Фук., IV, 80,5), хотя сама идея, по-видимому, появилась несколько раньше. Так, Фукидид рассказывает об избиении двух тысяч илотов, которым спартанцы обещали свободу (IV, 80,4). Судя по всему, массовая резня этих илотов произошла уже после официального акта их освобождения, возможно, где-нибудь в военном лагере, куда их удалили для обучения и экипировки. Это событие, вероятно, связано с оккупацией афинянами Пилоса и массовым бегством туда илотов (Фук., IV, 41,3). По-видимому, испуг спартанцев был столь велик, что они, поддавшись панике, пересмотрели свое прежнее решение и сочли за благо избавиться от ими же созданной илотской армии. Через год (возможно, по инициативе Брасида) спартанцы вновь вернулись к этой идее и отправили с Брасидом во Фракию корпус, состоящий из 7ОО илотов и неизвестного числа наемников (Фук., IV, 80,5). Это была первая спартанская армия, в число которой не входило ни одного спартиата, за исключением разве что самого Брасида. Освобождены илоты Брасида были уже после возвращения из Фракийского похода, по-видимому, осенью 421 г. Во всяком случае, именно такой вывод можно сделать на основании сообщения Фукидида о совместном поселении бывших илотов Брасида и неодамодов в Лепрее: "Тем же летом вернулось из Фракии войско, отправленное туда во главе с Брасидом… Лакедемоняне решили даровать свободу илотам, сражавшимся под начальством Брасида, с правом жить где угодно" (V, 34,1). Постановление это скорее всего было вынесено спартанской апеллой в знак признательности за отличную службу илотов. Кроме свободы им было даровано также почетное право "жить где угодно". Это очень важное замечание, которое может означать, что экс-илотам дозволялось покидать территорию Спарты.

Процитированное выше место является первым упоминанием о неодамодах у Фукидида. Из контекста ясно, что неодамоды уже какое-то время существовали как вполне сложившаяся группа. Однако в 424 г. перед Фракийским походом их в распоряжении Брасида еще не было. На основании этого сообщения Фукидида можно предположить, что неодамоды скорее всего появились именно в этот промежуток между 424 и 421 гг.

Неодамоды упоминаются в источниках чаще всего именно в связи с их набором в армию. В эту эпоху (421-370 гг.) их усиленно использовали во всякого рода военных операциях Спарты, главным образом заграничного характера. Перечислим все известные нам случаи участия неодамодов в военных кампаниях Спарты. Так, в 418 г. они участвовали в битве при Мантинее вместе с "солдатами Брасида" (Фук., V, 67,1). В 413 г. на помощь Сиракузам под руководством спартанца Эккрита было послано около 600 "самых лучших илотов и неодамодов" (Фук., VII, 19,3), а позднее с Гилиппом отправлен еще один отряд, также состоящий из илотов и неодамодов ( Фук., VII, 58,3). В последующие годы илоты в качестве гоплитов больше не фигурируют, их полностью заменяют неодамоды. В 412 г. отряд из 300 неодамодов во глве двух спартиатов был послан на Эвбею (Фук., VIII, 5,1). В 409 г. небольшой отряд неодамодов находился у Клеарха в Византии (Ксен. Гр. ист., I, 3,15). Далее упоминаний о неодамодах в источниках нет вплоть до 400 г., когда вместе с Фиброном в Малую Азию отправилась пятитысячная армия, состоящая из одной тысячи неодамодов и четырех тысяч союзников из Пелопоннеса (Ксен. Гр. ист., III, 1,4; Диод., XIV, 36,1). В 396 г. Агесилай взял с собой в Малую Азию кроме шести тысяч союзников две тысячи неодамодов. Спартиаты в его армии, как и у Фиброна, составляли уже только офицерский корпус (Ксен. Гр. ист., III, 4,2; Агес., I, 7; Плут. Агес., 6,4). По свидетельству Ксенофонта, один из 30 спартанских офицеров, прибывших с Агесилаем, возглавлял отряд неодамодов в его армии (Гр. ист., III, 4,20). По-видимому, этот же отряд вместе с наемниками участвовал в 394 г. в битве при Коронее (Ксен. Гр. ист., IV, 3,15). В 382 г. в число спартанских войск, посланных против халкидян, входил также небольшой отряд неодамодов (Гр. ист., V, 2,24).

В 70-е годы IV в. неодамоды в качестве гоплитов в источниках появляются дважды. Первый раз - в 374 г., когда спартанцы предполагали послать отряд неодамодов в Фессалию для борьбы с ферским тираном Ясоном, однако посольство из Фарсала наотрез отказалось от их помощи как совершенно неудовлетворительной (Ксен. Гр. ист., VI, 1,14). Наконец, в последний раз неодамоды появляются в 370 г. Во время похода Эпаминонда в Пелопоннес аркадянами был взят спартанский пограничный пост в Ойе, где находился отряд, состоящий из неодамодов и 400 тегейских изгнанников (VI, 5,24-26). Весь отряд был перебит.

Перечень всех этих мест у Фукидида и Ксенофонта, где упоминаются неодамоды, дает возможность сделать некоторые выводы как о первоначальной численности неодамодов, так и о динамике их роста. По-видимому, в течение Пелопоннесской войны общее их количество не превышало 2 тысяч человек. Спартанское правительство, конечно, тщательно регулировало их численность и больше не повторяло, по крайней мере во время Пелопоннесской войны, своего неудачного опыта с одновременным освобождением сразу большого количества илотов (ср. Фук., IV, 80,4). Страх перед столь значительной армией недавних илотов, с одной стороны, а также финансовые трудности по их содержанию - с другой, должны были заставить Спарту тщательно регулировать численность неодамодов и производить набор их небольшими партиями в несколько сот человек. Так, с Брасидом в 424 г. было послано 700 илотов (Фук., IV, 80,5). В 421 г. эти экс-илоты Брасидаа вместе с неодамодами были поселены в Лепрее. Их общая численность, по-видимому, составляла тысячу человек (ср. Фук., V, 49,1). В 413 г. спартанцы дважды отправляли небольшие отряды неодамодов в Сицилию численностью в 300-400 человек каждый (Фук., VII, 19,3; 58,3). Год спустя отряд в З00 неодамодов был отправлен на Эвбею (Фук., VIII, 5,1). Даже если предположить, что гарнизон в Декелее частично состоял из неодамодов, все равно их общая численность в ходе Пелопоннесской войны не должна была превышать 2 тысяч человек.

После Пелопоннесской войны контингент неодамодов был увеличен и составил, по-видимому, 3 тысячи человек. Во всяком случае, в 400 г. с Фиброном была послана тысяча неодамодов, а в 396 г. с Агесилаем - 2 тысячи (Ксен. Гр. ист., III, 1,4; 4,2). В дальнейшем мы ни разу больше не слышим о таких значительных армиях неодамодов. По-видимому, на 90-е годы IV в. приходится апогей их использования в качестве военной силы.

Вышеназванные свидетельства показывают, что в эту эпоху (421-370 гг.) наличие неодамодов было достаточно частым явлением. Их количество к концу V в. уже превышало общее количество спартиатов, и для спартанской армии они стали своеобразным "резервуаром", из которого можно было черпать по мере надобности. Практика вести войну почти полностью без спартиатов, начатая Брасидом, получила свое полное развитие в ходе Пелопоннесской войны и усиления гегемонии Спарты. Незначительные вначале отряды неодамодов разрослись до самой сильной после союзников и наемников части войска и заняли в спартанской армии место периеков и спартиатов.

Сам факт включения неодамодов как гоплитов в спартанскую военную систему заставляет обратиться к вопросу их финансирования и вооружения. К сожалению, источники хранят по этому поводу почти полное молчание, предоставляя тем самым большое поле для всякого рода гипотез. Скорее всего во время Пелопоннесской войны неодамоды содержались на средства Пелопоннесской лиги. Позже с притоком богатств в Спарту и с поступлением фороса от союзников увеличились и финансовые возможности Спарты, что позволило ей необычайно усилить свой резерв из неодамодов (Ксен. Гр. ист., III, 1,4).

По-видимому, гоплиты из числа неодамодов не отличались высокими профессиональными достоинствами и не ценились так, как гоплиты-спартиаты. Об этом, в частности, свидетельствует отказ Полидаманта в 374 г. от отряда неодамодов (Ксен. Гр. ист., VI, 1, 14: "Если же вы захотите отделаться отправкой в Фессалию отряда неодамодов под командой одного из граждан, то я советую вам не мешаться в это дело"). По-видимому, посольство из Фарсала хотело получить от спартанцев армию, хотя бы часть которой состояла из спартиатов и возглавлялась царем.

Низкое качество неодамодов как гоплитов, во-первых, объясняется отсутствием у них правильной и длительной военной подготовки. Они, конечно, не могли равняться со спартиатами, которые все были профессиональными военными очень высокого класса. Другая причина малой эффективности армии неодамодов кроется в самом их моральном духе, в нежелании этих бывших илотов сражаться за Спарту и все спартанское. Действительно степень ненависти у неполноправных групп населения, к которым Ксенофонт относит и неодамодов, к господствующей элите была достаточно велика (Гр. ист., III, 3,6), и ни о какой социальной гармонии тут говорить не приходится. Недаром спартанцы всегда заботились о том, чтобы отряды союзников в спартанской армии по крайней мере в два-три раза превышали бы в количественном отношении неодамодов: такова была их "техника безопасности"! Так что внезапное исчезновение упоминаний о неодамодах в наших источниках, по-видимому, не случайно и соответствует действительному положению дел. Спартанцы в ближайшие после 370 годы скорее всего полностью отказались от использования неодамодов как гоплитов. С одной стороны, это было связано с объективными причинами - крушением спартанской гегемонии и прекращением заморских экспедиций, а с другой стороны, немалый вес, как кажется, имел и субъективный фактор: низкое качество гоплитов из числа неодамодов и их политическая неблагонадежность.

Если действительно после 370 г. отряды неодамодов были расформированы, то куда же девались оставшиеся не у дел несколько сот или даже тысяч неодамодов? Как Спарта решила проблему с их "трудоустройством"? Возможно, когда спартанской гегемонии в Греции пришел конец и неодамоды потеряли свой raison d`etre, многие из них остались на мессенской территории и стали гражданами мессенских городов. Возможно также, что часть неодамодов пополнила число греческих наемников-профессионалов. Остальные вполне могли осесть в тех местечках, куда их в свое время в качестве гарнизонных солдат поселили спартанцы. На этот счет есть очень важное сообщение Фукидида. Оказывается, в 421 г. спартанцы поселили в Лепрее, городке, находящемся на границе Элиды и Мессении, отряд, состоящий из неодамодов и бывших илотов Брасида. Последние были только что освобождены по возвращении из Фракии "с правом жить где угодно" (Фук., V, 34,1). Выбор Лепрея, по-видимому, объясняется наличием там свободных земель. Действительно, насколько нам известно, Лепрей, уже с давних пор тяготевший к Спарте (в 479 г. отряд лепреатов сражался при Платеях - Герод., IX, 28,4), был аванпостом спартанской политики, направленной против Элиды. Незадолго до 421 г. спартанцы, вмешавшись в спор между Лепреем и Элидой, поспешили объявить Лепрей автономным и тут же послали туда весьма внушительный гарнизон (Фук., V, 31, 1-5; ср. V, 49,1). Таким образом, Лепрей был открыт для колонизации, и Спарта, естественно, воспользовалась благоприятным случаем наделить землей ветеранов Брасида. Впоследствии по крайней мере часть этого гарнизона могла осесть в Лепрее и стать гражданами этого полиса.

Кроме Лепрея на территории Пелопоннеса мы знаем еще один пункт, где находился гарнизон неодамодов. По свидетельству Ксенофонта, такой гарнизон был расположен в местечке Ойе Скиритской области, возглавлял его спартанец Исхолай. В 369 г. весь гарнизон вместе с Исхолаем был уничтожен аркадянами (Ксен. Гр. ист., VI, 5, 24-26; Диод., XV, 64, 3-4).

Вероятно, гарнизоны в Лепрее и Ойе были не единственными. Спартанцы, возможно, всякий раз, когда неодамоды не требовались в действующей армии, селили их на границах в стратегически важных пунктах. Не исключено, что они получали там участки земли в "служебное" пользование, т.е. могли владеть ими только продолжая служить в армии. Подобно афинским клерухам, спартанские неодамоды в этих военно-земледельческих поселениях были переведены на полное самообеспечение - практика, вполне обычная для античных полисов с их слабой финансовой базой. Место же для подобных колоний неодамодов Спарта могла найти на территории многих общин Пелопоннеса, над которыми она осуществляла политический патронат. Таким образом, можно с большой долей вероятности предполагать, что по крайней мере часть неодамодов после 370 г. трансформировалась в граждан тех периекских и союзных Спарте общин, которые по той или иной причине были открыты для колонизации и обладали запасом "вакантной" земли.

Подводя итого, хочется отметить, что промежуток с 421 по 370 г. - это как раз период военной экспансии Спарты, период, когда она испытывала постоянную нужду в солдатах. Заменяя спартиатов в армии, неодамоды по сути дела представляли эрзац гражданского ополчения. Важно отметить, что отряды неодамодов в отличие от отрядов периеков никогда не смешивались с гражданскими полками: они не входили в спартанские лохи (ср. Фук., V, 67,1) и моры (Ксен. Гр. ист., IV, 3,15), а представляли собой особый контингент гоплитов в спартанской армии. Наличие в конце V - начале IV в. достаточно многочисленного контингента вольноотпущенников в Спарте, конечно, свидетельствует о каком-то глубинном не только военном, но и социально-экономическом перерождении спартанского общества. Ведь массовое вольноотпущенничество всегда являлось индикатором кризисных явлений в античных государственных структурах.

С появлением неодамодов прежняя схема, компонентами которой были, с одной стороны, спартиаты, а с другой - илоты и периеки, потеряла свой простой и однозначный характер. Усложнились социальные связи между всеми членами общества, поскольку возникли новые промежуточные звенья между классами господ и рабов.

Неодамоды, выделевшись из всего корпуса илотов, вместе со свободой, по-видимому, приобрели и некоторые права гражданства. Однако, подобно римским либертинам, они считались ниже спартиатов. Если в Риме либертинов записывали в менее почетные городские трибы, то в Спарте для неодамодов или вообще был закрыт доступ в сисситии, или для них были организованы собственные обеденные клубы. И либертины и неодамоды отбывали воинскую повинность отдельно от гражданского ополчения: либертины главным образом во флоте, неодамоды - в отдельных подразделениях гоплитской армии. Хотя неодамоды вполне могли быть допущены в спартанскую апеллу, однако не исключено, что с ростом числа неодамодов спартанцы только для гомеев создали так называемую малую экклесию, наличие которой в Спарте зафиксировано, но не объяснено Ксенофонтом (Гр. ист., III, 3,8).

В заключении хочется еще раз заметить, что путем выделения неодамодов из числа илотов сам институт илотии к началу IV в. потерял свою однородность. Государство, лишившись тем или иным путем большей части своих граждан, пыталось восполнить их убыль кооптированием из числа илотов якобы новых граждан - неодамодов. Последние должны были заменить спартиатов в армии. Однако это паллиативное решение сложной социальной проблемы не привело к ожидаемым результатам. Неодамоды оказались плохими солдатами и опасными соседями. На протяжении 50 лет своего существования они так и остались "непереваренным куском" в теле Спарты.

Все меры спартанского государства по спасению своего гражданства носили чисто искусственный, половинчатый и потому малоэффективный характер. Должно было пройти еще полтора века, Спарта должна была лишиться почти всех своих граждан прежде, чем государство наконец уничтожило ту архаическую цензовую систему при определении гражданских прав, которая в Афинах, например, была отменена еще на рубеже классики и архаики.

3. ЗАКОН ЭПИТАДЕЯ

Плутарх в пятой главе биографии Агиса рассказывает о деградации Спарты в III в. до н.э. и объясняет ее тем, что после Пелопоннесской войны спартанцы "наводнили собственный город золотом и серебром". Однако и это было бы не страшно, если бы сохранилось старое, идущее от Ликурга "правило наследования", при котором отец не мог передать свое имущество никому, кроме сына. Плутарх считает, что этот порядок наследования обеспечивал имущественное равенство и "каким-то образом избавлял Спарту от всяких прочих бед". Положение изменилось, продолжает далее Плутарх, "когда эфором стал некий Эпитадей, человек влиятельный, но своенравный и тяжелый, он, повздоривши с сыном, предложил новую ретру - чтобы впредь каждый мог подарить при жизни или оставить по завещанию свой дом и надел кому угодно". Плутарх считает, что Эпитадей предложил этот закон только из личных побуждений. Однако, вступив в силу, он повлек за собой неисчислимые последствия. Земля как любой прочий товар была пущена в оборот и "скоро богатство, - по словам Плутарха, - собралось в руках немногих, а государством завладела бедность".

Концентрацию земли в руках немногих Плутарх связывает с резким уменьшением числа граждан. По его словам, спартиатов к моменту реформы Агиса осталось не более 700, да и то только сто из них владело землей. Вся остальная масса бывших граждан, по свидетельству Плутарха, являла собой полностью деклассированную чернь, представлявшую для государства большую опасность как чрезвычайно взрывоопасный элемент. Уничтожение равенства и сокращение числа граждан, по мнению Плутарха, было прямым следствием закона Эпитадея.

Эфор Эпитадей упоминается только у Плутарха, хотя само имя Эпитадей или Эпитад встречается в спартанской истории еще один раз (Фук., IV, 38,1). Если учесть обычай передавать имя в семье через поколение, то вполне возможно, что наш эфор Эпитадей был внуком спартанского командующего, погибшего в 425 г. под Сфактерией. Косвенным доказательством их родства может служить то соображение, что они безусловно были людьми одного круга. Если первый командовал армией, то второго Плутарх характеризует как "человека влиятельного", который, воспользовавшись званием эфора, выступил с законопроектом, касающимся основы основ социально-экономической жизни Спарты (Агис, 5,3).

В компетенцию эфоров как рабочего комитета народного собрания входили вопросы, затрагивающие почти все стороны жизни спартанского полиса. Им же принадлежало право вносить законопроекты и ставить их на голосование. Этим правом не обладало больше ни одно должностное лицо в Спарте, включая царей и геронтов. В таком своем качестве эфоры неоднократно появлялись на сцене и, как правило, в самые критические для Спарты моменты. Так было в 432 г., перед началом Пелопоннесской войны, когда эфором Сфенелаидом был поставлен на голосование в народном собрании вопрос о войне и мире (Фук., I, 87,1). Так было и вскоре после окончания Пелопоннесской войны, когда именно эфоры выступили инициаторами предложения, имевшего чрезвычайно важное значение и для характера экономических отношений, и для дальнейшего развития социального неравенства, предложения, касавшегося допустимости обращения в Спарте золотой и серебряной монеты (Плут. Лис., 17). Если верна общепризнанная датировка закона Эпитадея (рубеж V - IV вв.), то перед нами два единовременных акта, затронувших всю совокупность имущественных отношений в Спарте и позволяющих говорить о существовании широкой экономической программы. И в том и в другом случае реализация этой программы связана с инициативой эфоров. Позднее, в эпоху царей-реформаторов, сподвижник царя Агиса эфор Лисандр внес ретру о переделе земли в герусию, а следовательно и в народное собрание (Плут. Агис, 8).

Хотя наши источники и не дают общей картины тех социальных коллизий, которые имели место в Спарте после Пелопоннесской войны, однако даже то немногое, что мы знаем, заставляет думать о наличии далеко зашедшего процесса расслоения гражданского коллектива в Спарте и концентрации земли в руках немногих. Закон Эпитадея, явившийся, с одной стороны, следствием этого процесса, с другой, сам послуживший как бы его катализатором, был издан либо в самом конце V, либо в самом начале IV веков. Плутарх, наш единственный авторитет в данном вопросе, вполне определенно связывает этот закон с притоком денег в Спарту сразу после Пелопоннесской войны (Агис, 5,1). Из контекста ясно, что для Плутарха точкой отсчета была именно Пелопоннесская война, и трудно предположить значительную отдаленность этого закона от момента ее окончания. Косвенное подтверждение тому можно найти и у Аристотеля. Не исключено, что Аристотель имел в виду именно эту реформу, говоря о законодательном акте, позволившем гражданам продавать свои клеры под видом дарения или завещания (Пол., II, 6,10, р.1270а - в сущности здесь он излагает содержание закона Эпитадея). Так как в его время процесс сосредоточения движимого и недвижимого имущества в руках немногих вступил уже в свою завершающую стадию, то надо думать, начался он не во 2-й половине IV в., а много раньше.

И Аристотель в "Политике" (II, 6,11, р.1270а) и Плутарх в биографии Агиса (5) оба отмечают любопытный факт - прямую зависимость численности спартиатов от закона, разрешившего отчуждать клеры. Однако отмеченное многими историками уменьшение числа полноправных граждан в Спарте началось задолго до ретры Эпитадея. История военной организации в Спарте позволяет проанализировать в большей или меньшей точностью ход и скорость развития этого хорошо известного феномена. Эпоха Греко-Персидских войн одновременно и высшая точка и рубеж, от которого берет свое начало процесс постепенного вымирания спартанской аристократии. Все полноправное население Спарты в начале V в., по-видимому, составляло 8-10 тысяч граждан призывного возраста (Герод., VII, 234; Арист. Пол., II, 6,12, р.1270а; Плут. Лис., 8). Достоверность этих данных подтверждает и то, что в битве при Платеях участвовало 5 тысяч спартиатов, причем в это число, по-видимому, не входили ни старшая, ни младшая возрастные группы (Герод., IX, 10; 12). Спустя 60 лет, в 418 г. число полноправных граждан в Спарте по максимальным расчетам составляло 4-5 тысяч человек, а по минимальным - 3 тысячи (ср. Фук., V, 64,2; 68; 74). А к моменту битвы при Левктрах численность спартиатов никак не превышала 2400 человек. Потеря в этой битве 400 спартиатов из 700 оказалась, по словам Ксенофонта (Гр. ист., VI, 4,15), таким тяжелым ударом, что Спарта так никогда и не смогла от него оправиться. При нападении Эпаминонда на Спарту из-за крайней малочисленности собственных граждан государство было вынуждено прибегнуть к крайней мере и вооружить илотов (Ксен. Гр. ист., VI, 5, 28-29). Ко времени же Аристотеля, по словам самого философа, Спарта не могла выставить и тысячи гоплитов, и государство "погибло именно из-за малолюдства" (Пол., II, 6,11-12, р.1270а).

Перед нами данные приблизительно за 150 лет. Создается впечатление, что исчезновение спартиатов совершается по какому-то четкому графику: каждые полвека их численность уменьшается вдвое. Каковы же причины, вызвавшие столь катастрофическое исчезновение спартанского гражданства? Можно насчитать по крайней мере несколько таких причин, большая часть которых лежит во внеэкономической сфере. Сюда относятся и многочисленные войны, и землетрясение 464 г. до н.э., и традиционно низкая рождаемость, и суровость спартанской дисциплины. Однако каждая из этих причин в отдельности и все они вместе не дают удовлетворительного объяснения факту постепенного и правильного вымирания целого сословия. Конечно, война внесла свою лепту в этот процесс, но не большую, чем, скажем, в Афинах. При этом надо учесть, что военные действия, как правило, велись далеко от спартанской    территории и мирное население от них не страдало. Землетрясение 464 г. вряд ли имело такие уж разрушительные последствия для спартиатов, как это рисует Диодор (XI, 63,1 - число жертв в 20 тысяч, без сомнения, преувеличено). Во всяком случае на другие сословия, кроме спартиатов, оно не оказало существенного влияния. Так, у нас нет никаких данных о сокращении численности периеков или илотов. По-видимому, количественного упадка в этих слоях лаконского населения не наблюдалось. Скорее наоборот, многочисленные контингенты их постепенно заменили в спартанской армии самих спартиатов. Если бы дело было только в землетрясении, то количество граждан, резко уменьшившись в 464 г., потом бы по крайней мере оставалось на том же уровне. Но этого не наблюдается.

Думается, что причина уменьшения спартанского гражданства кроется в социальной политике самого государства. В Спарте, где принадлежность к гражданскому коллективу обеспечивалась, кроме прочих условий, обязательным наличием земельного участка, клера, потеря последнего означала автоматическое исключение из числа полноправных граждан. Этот механизм, по-видимому, и явился тем молохом, который за полтора века уменьшил количество спартиатов с десяти до одной тысячи.

Закон Эпитадея, оформивший право спартиатов на отчуждение земли, был после законов Ликурга важнейшим этапом в спартанском гражданском праве. Те тенденции, которые в обход закона давно уже исподволь развивались в спартанском обществе, были наконец закреплены юридическим актом. Таким образом, спартанское законодательство проделало за один день тот же путь, что и законодательство Афин за несколько веков.

И Аристотель и Исократ, не так уж далеко отстоящие от времени Эпитадея, оба считали, что последствия этого закона сказались немедленно и что перемещение собственности произошло сразу (Арист. Пол., II, 6,10, р.1270а; Исокр. О мире, VIII, 95-96). По всей вероятности, большинство клеров моментально оказалось в руках небольшого числа собственников и именно этот результат так поразил Аристотеля, Исократа и Плутарха, которые естественно связали его с известной им юридической акцией, взяв ее за точку отсчета. Аристотель, отмечая быстро растущую диспропорцию между богатством и бедностью, объясняет ее тем, что земля перешла в руки немногих (Пол., II,6,9, р.1270а 15-18). Плутарх, стоявший у конца этого процесса, уверяет, что в Спарте к моменту реформы Агиса и Клеомена осталось не более ста собственников земли, все же остальное гражданское население выродилось в жалкую и нищую толпу (Агис, 5,7).

Быстрое и на первый взгляд мгновенное перемещение собственности и концентрация ее в немногих руках вовсе не были вызваны к жизни исключительно законом Эпитадея. Социально-экономические сдвиги в спартанском обществе исподволь готовились в течение многих поколений и задолго до ретры Эпитадея уже сложилась такая ситуация, что мелкий собственник владел своей собственностью только номинально и земля принадлежала ему только как легальная фикция. По-видимому, принцип равных клеров стал нарушаться в Спарте очень рано, еще в период архаики, а в V в. перекачка земельной собственности уже шла полным ходом. Таким образом, закон Эпитадея только утвердил практику, которая до этого имела место, но была нелегальной. Он избавил людей от необходимости идти в обход закона и осуществлять фактическую продажу земли без юридического ее оформления.

Механизм этого явления можно представить себе следующим образом: закон запрещал спартиату отчуждать землю, но он не мог воспрепятствовать ему уступить кредиторам часть дохода с клера или даже весь доход, т.е. апофору илота. Таким образом, фактически клер переходил в собственность кредитора, но юридически владельцем считалось другое лицо. Подобная форма ипотеки практиковалась, особенно в раннюю эпоху, и в других полисах Греции. Закон Эпитадея легализовал уже существующее положение вещей. Благодаря ему можно было передавать не только доходы с земли, но и самую землю. Понятно, что должники, получившие право дарить или завещать свои клеры, практически могли их подарить только своим кредиторам. Последние, конечно, постарались сразу же перевести долговые обязательства, под залог которых они ссужали должникам деньги, в недвижимую собственность, т.е. в землю. Вероятно, большинство клеров сразу же после издания закона Эпитадея оказалось в руках весьма ограниченного числа собственников. Этот момент как раз и заметил Аристотель, говоря, что земля перешла к немногим людям (Пол., II, 6,10, р.127Оа). Таким образом, тенденции естественного экономического развития страны, с одной стороны, и сохранение старой цензовой системы, с другой, привели Спарту к необратимым социальным последствиям.

Юридически все меры государства были направлены к сохранению земли как высшей ценности за всей совокупностью своих граждан. Действительно, клеры можно было отчуждать только внутри класса спартиатов и только в виде дарения или завещания, т.е. земля как была, так и осталась после закона Эпитадея безусловной собственностью государства. Но казус состоял в том, что гражданский коллектив Спарты вплоть до периода эллинизма подбирался по архаическому "цензовому" принципу. Только владение землей обеспечивало гражданину возможность получить соответственное воспитание и участвовать в общественных обедах, сисситиях. Потеря клера автоматически исключала спартанского гражданина из сословия "равных" и означала резкое понижение его статуса.

В Спарте закон Эпитадея в сущности представлял собой локальный вариант целой серии аналогичных законов, характерных для полисов Греции архаической эпохи. Только в Спарте он был принят не в период архаики, а уже на рубеже классики и эллинизма и не в комплексе с целым рядом других правовых мер, как это было в Афинах, а изолированно, односторонне как частная поправка к законам Ликурга. Знаменательно в этом отношении замечание Исократа о том, что государственное устройство Спарты представляло собой сколок с древнейших Афин (Панафин., 153). Можно привести целый ряд примеров, свидетельствующих об единстве процесса ограничения земельной собственности в Греции архаического периода. Самым характерным свидетельством общности этого процесса для всей Греции является утверждение Аристотеля в "Политике", что "во многих государствах в древнее время… запрещалось продавать первоначальные наделы" (VI, 2,5, р.1319а). Это зафиксировано, например, для Левкады (Арист. Пол., II, 4,4, р.1266b). Вероятно, продажа земли была запрещена также в Коринфе и Фивах (Пол., II, 3,7, р.1265b). В Локрах еще в IV в. существовали законы, ограничивающие продажу земли (Пол., II, 4,4, р.1266b). В Элиде разрешался кредит под залог земли только до определенного процента, который бы не грозил полной потерей ее (Пол., VI, 2,5, р.1319а). Эти законодательные меры, как утверждает Аристотель, способствовали повсеместному сохранению существующих аграрных отношений (Пол., II, 4,4, р.1266b). Даже в Афинах, самом передовом и развитом полисе Греции, долго еще сохранялись воспоминания о том времени, когда все имущество умершего должно было оставаться только в его семье. Хотя Солон в принципе и разрешил завещания, однако в более ограниченном виде, чем это сделал Эпитадей: он допустил свободное распоряжение своим имуществом только тем, кто не имел прямых наследников (Плут. Сол., 21).

Закон Эпитадея, введенный сразу после окончания Пелопоннесской войны, хронологически совпадает с притоком денежных богатств в Спарту. Хронический финансовый дефицит, столь характерный для прежней Спарты, сменяется быстрым ростом денежных ресурсов. В начале IV в. Спарта считалась самой богатой страной в Греции, второй после Персии. В маленьком трактате "Алкивиад", который если и не принадлежал Платону, конечно, относился к той эпохе, отмечается эта особенность послевоенной Спарты: "Взгляни на богатства лакедемонян… одного золота и серебра во всей Элладе не найти столько, сколько его в одном Лакедемоне. В самом деле, много уже времени идет оно туда от всех греков, нередко и от варваров" (122 D-E).

Перемены в финансовом балансе страны повлекли за собою и перемены в законодательстве. Ведение активной внешней политики, содержание постоянного военного корпуса за границей требовали очень много денег. В связи с этим государство уже не могло довольствоваться старой монетной системой и столь же строго, как раньше, осуществлять финансовый контроль за своими гражданами. Сразу же после Пелопоннесской войны по инициативе эфоров был снят запрет с золотой и серебряной монеты. Правда государство оставило за собой монополию на ее использование (Плут. Лис., 17).

В нашем распоряжении имеется целый ряд примеров того, как ловко богатые спартиаты обходили закон, запрещающий частным лицам пользоваться драгоценными металлами. Источники сообщают, что они помещали свои капиталы за границей, например в Аркадии, возможно, по подставным именам (Посидоний у Афинея, VI, 24), хранили их в виде вкладов в храмовые кассы (Плут. Лиc., 18; Агес., 19), а также тайно прятали в своих домах (ср. Плат. Гос., VIII, 548а).

Спартанцы, обогатившиеся за время войны, по-видимому, могли вкладывать свои деньги, кроме предметов роскоши, только в землю. Владение несколькими клерами позволяло им поддерживать свою жизнь на определенном высоком уровне. В результате скупка клеров после Пелопоннесской войны приняла массовый характер, что немедленно сказалось на численности полноправного гражданского населения. Деньги и земля сосредоточились в руках новой плутократии, которая одна только и владела всеми богатствами страны. Так царь Агис, а также его ближайшие родственники и друзья внесли в общую кассу в начале реформы помимо земельных наделов по 600 талантов каждый. Эта цифра дает представление о фантастическом богатстве лидеров спартанского общества. Что касается остальной массы разорившихся граждан, то они, потеряв свою землю, становились либо гипомейонами, либо наемниками и в целом составляли деклассированную часть общества.

Подводя итоги, мы еще раз хотим подчеркнуть, что в Спарте, как и в других полисах Греции, естественным путем происходила концентрация собственности, т.е. обнищание одной части граждан и рост земли в руках другой. В силу запрещение купли-продажи земли в течение V в. до н.э. этот процесс представлял собою как бы подводное течение, медленно и незаметно размывающее гражданский коллектив Спарты. Перекачка собственности в этот период носила характер скрытно совершающихся кредитных операций.

Закон Эпитадея, фактически разрешивший куплю-продажу земли, мог вызвать у современников иллюзию одноактности. Казалось, что с его введением рухнула плотина и мгновенно уничтожила знаменитую ликургову систему, основанную на абсолютном равенстве граждан. Важно заметить, что в Спарте в силу косности всей социальной системы некоторые вещи совершались с большим запозданием и имели совершенно другие последствия, чем, скажем, в Афинах. Это касается, в частности, закона Эпитадея, который хотя и соответствовал законам Солона в Афинах, однако не отличался универсальностью их и объективно способствовал не укреплению гражданских устоев полиса, как это было в Афинах, а наоборот, их подрыву.

4. ГИПОМЕЙОНЫ

Античная историография оставила нам мало данных об истории и путях развития спартанского государства. Тем легче, пожалуй, выделить среди немногочисленных фактов узловые ее моменты. Для позднеклассического периода таким узловым моментом можно считать рубеж V-IV вв. К этому времени внутренняя неустойчивость спартанского общества перестала носить скрытый характер и вылилась в глубокий социально-экономический кризис. Одним из главных признаков этого кризиса является изменение социальной структуры гражданского коллектива Спарты. Именно в этот момент, по-видимому, перестали совпадать между собой и разошлись по разным смысловым группам такие два понятия, как "спартиаты" и "гомеи" ("равные"). Пока спартанский гражданский коллектив в своей массе был единым, эти термины скорее всего были синонимами и соответственно эквивалентами спартанскому гражданству in corpore. Однако зафиксированный именно для рубежа V-IV вв. распад гражданского коллектива на несколько неполноправных групп вполне мог привести к смысловому расхождению дотоле адекватных понятий. Именно в этот период из узкой олигархии спартиатов возникла еще более узкая олигархия гомеев. Для IV-III вв. гомеи - это уже не все спартиаты, а только "лучшая", т.е. имущая их часть.

В источниках вполне зафиксирован и правильно объяснен процесс постепенной утраты спартанцами своего корпоративного равенства. По словам Исократа, именно сохранение корпоративного единства было главной целью законодательства Ликурга: "Лишь для себя они установили равноправие и такую демократию, какая необходима для тех, кто намерен навсегда сохранить единодушие граждан" (Исокр., XII, 178. Пер. И.А.Шишовой). С Исократом, говорящим об архаической Спарте, перекликается Аристотель, хорошо знающий конечные результаты законов Ликурга, результаты, оказавшиеся прямо противоположными заложенной в них идее. В своем критическом обзоре спартанского строя Аристотель справедливо отметил, что обязательность равного взноса в сисситии при кажущемся своем демократизме была собственно недемократической мерой, ибо этот взнос был по-настоящему тяжел только для бедных (Арист. Пол., II, 6,21, р.1271а 27-36). Это замечание Аристотеля свидетельствует о глубоком понимании им социальной сущности спартанского государства: там, где правовое равенство зависит от равенства экономического, с нарушением последнего дает трещину и вся социальная система.

Данное наблюдение Аристотеля, конечно, относится уже к достаточно позднему времени. Оно фиксирует ситуацию в Спарте позднеклассического и эллинистического времени. Водоразделом между той идеальной картиной, которую рисует Исократ и той печальной действительностью, которая зафиксирована у Аристотеля, хронологически, по-видимому, является рубеж V-IV вв. - время издания закона Эпитадея. Не случайно сразу после принятия ретры Эпитадея социальная напряженность в Спарте чуть не вылилась в социальную революцию. Ценнейший рассказ Ксенофонта об этом событии рисует нам уже общество, далекое от идеалов первоначального равенства и единодушия.

Ценность рассказа Ксенофонта о заговоре Кинадона заключается, в частности, в том, что здесь первый и единственный раз в греческой историографии появляются такие новые понятия, как "гипомейоны" и "малая экклесия". Так, перечисляя группы неполноправного населения, готового принять участие в заговоре, Ксенофонт среди прочих хорошо известных категорий называет также гипомейонов. Процитируем это место Ксенофонта: "Руководители заговора посвятили в свои планы немногих, и притом лишь самых надежных людей, но они хорошо знают, что их замыслы совпадают со стремлениями всех илотов, неодамодов, гипомейонов и периеков" (Ксен. Гр. ист., III, 3,6. Пер. С.Я. Лурье). Это - единственное бесспорное место, где зафиксирован термин "гипомейоны" ("младшие", "меньшие", "опустившиеся"). Возможно, что именно эту группу населения имели в виду Ксенофонт в "Лакедемонской политии" (Х, 7) и Аристотель в "Политике" (II, 6,21, р.1271а 26-37) там, где они описывали обедневших спартиатов, потерявших свои гражданские права. Вот что говорит по этому поводу Ксенофонт: "Ни с физической слабостью, ни с имущественным недостатком он /Ликург/ не считался; но ели кто-нибудь не станет исполнять закона, того Ликург указал более не считать принадлежащим к числу "равных" (Лак. пол., Х, 7). Из этого отрывка можно заключить, что гипомейоны (а скорее всего именно их имеет в виду Ксенофонт) были первоначально спартанскими гражданами, которые оказались исключенными из общины "равных" или из-за своих физических недостатков, которые делали невозможной для них военную службу, или из-за финансовой несостоятельности, которая лишала их обязательного для граждан участия в сисситиях.

В общих чертах с картиной, нарисованной Ксенофонтом, совпадает и более конкретное замечание Аристотеля: "Не могут считаться правильными и те законоположения, которые были введены при установлении сисситий… Средства на устройство их должно давать скорее государство, как это имеет место на Крите… Ведь участвовать в сисситиях людям очень бедным нелегко, между тем как участие в них, по унаследованным представлениям, служит показателем принадлежности к гражданству, ибо тот, кто не в состоянии делать эти взносы, не пользуется правами гражданства" (Пол., II, 6,21, р.1271а 26-37. Пер. С.А. Жебелева). Из этих слов Аристотеля видно, что граждане, которые не владели больше земельными участками, клерами, не могли принимать участия и в общественных обедах, сисситиях. Однако на основании этого текста сделать вывод, что обедневшие спартиаты вообще лишались всех своих гражданских прав, по-видимому, все-таки нельзя. Гипомейоны скорее всего продолжали оставаться спартанскими гражданами, однако с меньшими, урезанными правами.

Предметом научного спора является вопрос о времени возникновения института гипомейонов в Спарте. То, что Ксенофонт вводит в оборот новое понятие "гипомейоны" именно в рассказе о заговоре Кинадона, который датируется, как правило, 398 г., дает нам таким образом terminus post quem. В момент заговора Кинадона гипомейоны уже были. Сама же эта группа образовалась и консолидировалась именно как сословие не ранее 2-й половины V в. Косвенное подтверждение тому - появление в начале Пелопоннесской войны неодамодов (Фук., V, 34,1; 67,1). Как нам известно, освобождение илотов и превращение их в неодамодов носило исключительно целевой характер: неодамоды служили в армии и заменяли собою тех спартиатов, которые из-за бедности выбыли из гражданского ополчения. Таким образом, без гипомейонов не было бы скорее всего и неодамодов. Появление этих двух новых социальных групп тесно связано между собой. Поэтому если неодамоды уже были в 421 г., то, надо полагать, были и гипомейоны.

Причины, которые привели к образованию этой новой группы внутри спартанского общества, по-видимому, носили исключительно экономический характер и были связаны с системой спартанского землевладения. Без сомнения, политическое равенство спартиатов первоначально имело своей базой их экономическое равенство, т.е. распределение равных клеров среди всех спартанских семей. Но система спартанского землевладения, по-видимому, очень рано разрегулировалась и в результате за полтора века (с начала V до середины IV вв.) количество спартиатов уменьшилось с десяти до одной тысячи (Герод., VII, 234,2; Арист. Пол., II, 6,12, р.1270а 30-33; 38). Аристотель в "Политике" не только отметил факт олигантропии, но и правильно интерпретировал его как результат спартанской системы землевладения и наследования (II, 6,10-12, р.1270а 15-34).

Как шел процесс обезземеливания, мы, конечно, не знаем. По-видимому, уже в течение V в. некоторые семьи в Спарте смогли получить больше земли, чем имели на это право. Таким образом их интересы были поставлены выше интересов полиса, который был заинтересован в том, чтобы поддерживать определенное число "равных". Этот процесс особенно должен был усилиться в конце Пелопоннесской войны, когда приток денежных богатств в Спарту с неизбежностью привел к поляризации общества. Те спартиаты, которые сумели за время войны обогатиться, по-видимому, активно стали вкладывать свои деньги в землю, постепенно увеличивая свою недвижимую собственность. Через полтора века этот процесс привел к тому, что в Спарте осталось не более ста семей, владеющих землей (Плут. Агис, 5,7). Короче говоря, главными виновниками гибели Спарты можно считать тех немногочисленных богатых спартиатов, подобных царю Агесилаю, которыми так восхищались Ксенофонт и Плутарх. Спартанская государственная система оказалась неспособной сдержать их социальный эгоизм, и интересы отдельной корпорации были поставлены выше интересов государства. Таким образом за фасадом декларативного равенства быстро шел процесс размежевания гражданского коллектива на две новых формации: землевладельческую олигархию, члены которой продолжали именовать себя "равными", и лишенную земли и потому потерявшую основную базу своего гражданского равноправия массу рядовых общинников. Последних правящая корпорация вполне логично стала именовать гипомейонами.

Бесспорно, что основную причину появления гипомейонов нужно искать в области экономики. Однако в круг гипомейонов попадали не только "экономические неудачники". Основанием для понижения статуса могли быть, например, неудачи на каком-либо этапе воспитания. А в целом, судя по высказыванию Ксенофонта, любая физическая или моральная несостоятельность могли привести спартанца к исключению из числа "равных" (Ксен. Лак. пол., Х,7). Таким образом, люди, потерпевшие фиаско в период воспитания или не выбранные в сисситии, автоматически не годились для гоплитской службы и уже потому оказывались в рядах гипомейонов. Вариант их дальнейшей судьбы не трудно себе представить. Будучи воинами-профессионалами, они не умели и не хотели заниматься чем-либо иным. Вряд ли даже малая их часть шла в ремесло. Им в любом случае было бы не выдержать конкуренции с теми, для которых ремесло было наследственным делом. С другой стороны, в общественном сознании любая профессиональная деятельность кроме военной не пользовалась особым уважением и считалась монополией периеков и иностранцев. Поэтому для гипомейонов, во всяком случае в первом поколении, занятие ремеслом должно было представляться делом неприемлемым. Скорее можно думать, что большая часть их становилась наемниками. Именно благодаря наличию гипомейонов Спарта уже к началу IV в. становится крупнейшим экспортером наемников для всего греческого мира.

Наиболее способная часть гипомейонов, оставшихся в Спарте, вероятно, использовалась в административно-полицейском аппарате. Так Кинадон, по словам Ксенофонта, неоднократно исполнял поручения эфоров (Гр. ист., III, 3,9). Его тайная полицейская деятельность изображается как регулярная. Кроме Кинадона среди участников заговора были люди, имевшие собственное оружие (Ксен. Гр. ист., III, 3,7), а как известно, таким правом в мирное время обладали только граждане. Это свидетельство Ксенофонта является важным аргументом в пользу того, что гипомейоны, выбыв из числа "равных", продолжали оставаться спартиатами, а наиболее способные из них занимали достаточно ответственные посты. Возможно, Аристотель, советуя аристократам привлекать к управлению государством людей способных, но не относящихся к полноправным гражданам, имел в виду именно Кинадона и его товарищей. Заговор Кинадона прекрасно иллюстрирует опасность отстранения от управления и помещения в более низкий разряд людей энергичных и честолюбивых, особенно в тех государствах, где правящих класс невелик, а исключенные из него имеют в своих руках оружие.

Конечно, руководители заговора Кинадона представляли верхний эшелон гипомейонов. Они при благоприятных обстоятельствах могли вернуть себе полные гражданские права. Основная же масса гипомейонов включена Ксенофонтом в понятие "народ", "демос", который постепенно формировался в Спарте из деградирующих спартиатов. По-видимому, уже в начале IV в. их численность была довольно внушительной - недаром Ксенофонт называет их в одном ряду с илотами и периеками (Гр. ист., III, 3,6). А в дальнейшем чем быстрее в Спарте росла диспропорция между богатством и бедностью (Арист. Пол., II, 6,9, р.1270а 15), тем больше появлялось т.н. опустившихся спартиатов. Плутарх, знавший конечный результат этого процесса, уверяет, что в Спарте к моменту реформ Агиса и Клеомена осталось не более ста собственников земли, все же остальное гражданское население выродилось в жалкую и нищую толпу. По словам Плутарха, эти люди пребывали "в постоянной готовности воспользоваться любым случаем для переворота и изменения существующих порядков" (Агис, 5,7). "Нищая и жалкая толпа" Плутарха, которую он именует "спартиатами", очень напоминает нам гипомейонов Ксенофонта. Плутарх в отличие от Ксенофонта, конечно, мог не знать спартанского технического термина, употребляемого для обозначения подобных деклассированных спартиатов, но описал этот класс он точно.

Круг прав и обязанностей гипомейонов, как мы себе их представляем, был достаточно ограниченным. Они не участвовали в сисситиях, не являлись членами гоплитской фаланги, не могли занимать выборных должностей. Но одно право у них, как кажется, все же было - это право участвовать в народных собраниях. Вопрос об участии или неучастии гипомейонов в спартанской апелле связан с проблемой т.н. малой экклесии. Единственное место, где зафиксирована малая экклесия, - это рассказ Ксенофонта о заговоре Кинадона (Гр. ист., III, 3,8). Хотя больше малая экклесия нигде в источниках не упоминается, однако текст Ксенофонта является достаточной гарантией, что подобный институт действительно существовал. Косвенное подтверждение тому являет собой надпись из Гифия, датируемая 70-ми годами I в. до н.э. В ней речь идет о большой апелле (IG, V, 1, 1144). Подобное название народного собрания в Гифии скорее всего возникло под влиянием Спарты. Дело в том, что Гифий, насколько нам известно, занимал привилегированное положение среди прочих городов периеков как военно-морская база Спарты и потому был более открыт спартанскому влиянию (Ксен. Гр. ист., VI, 5,32).

Установить с большей или меньшей точностью время возникновения малой экклесии представляется весьма затруднительным. Однако малая экклесия могла возникнуть только тогда, когда среди самих спартиатов уже не существовало первоначального равенства. Возможно, появление этого нового института было непосредственно связано с численным ростом в конце V в. гипомейонов и неодамодов, чей статус граждан предполагал их участие в народном собрании. Подтверждением тому может служить одно место у Плутарха в биографии Агиса, где речь идет о количественном и качественном составе спартанского гражданства. Плутарх называет всю массу граждан, не относящихся к спартанской плутократии, толпой и чернью (Агис, 5,7). Тем не менее эта "толпа, лишенная средств к жизни и доступа к общественным должностям", участвовала в народных собраниях, которые созывал царь Агис (Плут. Агис, 9). Кто же такие эти граждане, которые однако не пользуются вполне гражданскими правами? Скорее всего здесь речь идет о гипомейонах.

По-видимому, в Спарте, где граждане были разделены на несколько категорий, народные собрания также делились по крайней мере на два вида - ординарные, или большие экклесии, и малые, элитарные. Если в первых могло участвовать все гражданское население, включая неодамодов и гипомейонов, то в последних - только те, кто принадлежал к общине "равных", да и то, возможно, не все из них, а только граждане старших возрастных групп. Не исключено, что малая экклесия постепенно узурпировала власть "большой" апеллы, сделав последнюю лишь фикцией народовластия (ср. Арист. Пол., III, 1, 7, р.1275b 6-8). Если это так, то сам факт появления малой экклесии является одним из многочисленных симптомов внутреннего разложения спартанского общества, в котором за фасадом равенства скрывалась формация земельной олигархии.

Подводя итоги, важно отметить, что внешнеполитическому кризису Спарты, выразившемуся в потере гегемонии над Грецией и утрате Мессении, предшествовал внутренний кризис общества. Признаки этого кризиса проявились прежде всего в изменении совокупной структуры спартанского общества. В конце V - начале IV в. принцип абсолютного единообразия, исповедуемый спартанцами и требовавший равных взносов в сисситии от уже не равных в имущественном отношении людей, привел к самым пагубным последствиям, подорвав коллективные интересы общества. Резкое расслоение гражданского коллектива привело к тому, что из всей массы ранее полноправных граждан выделилась особая группа, обладавшая пониженным социальным статусом. Это так называемые гипомейоны. Наличие их свидетельствует о каком-то глубинном, до поры до времени скрыто идущем в Спарте процессе социально-экономического перерождения общества.

5. МОФАКИ

Спартиаты, с одной стороны, гипомейоны и неодамоды - с другой, занимали разные ступени одной и той же социальной лестницы. Эти три группы внутри одного и того же класса не были абсолютно изолированы друг от друга. Мы знаем, что спартиат, потерявший свой клер, "опускался" в разряд гипомейонов. Но мог ли существовать обратный механизм? Не могло ли государство при той катастрофической убыли гражданства, которая наблюдалась в Спарте, прибегать к своего рода паллиативной мере и кооптировать себе "полных" граждан из низших слоев гражданского населения? Попробуем доказать возможность именно такого решения проблемы.
Мофаки, или мофоны, судя по источникам, представляли особую категорию лиц, получивших спартанское воспитание (agoge) вместе с сыновьями спартиатов. Происхождение термина "мофак" или "мофон" не ясно. У Аристофана "mothon" - это наглый, дерзкий человек, выскочка и простолюдин (Схолии к Аристоф. Богат.,279; Всадн., 634).

Поскольку "мофак" как технический термин впервые зафиксирован только у Филарха (Филарх у Афинея, VI, 271 e-f), а Ксенофонт, наш основной авторитет в подобного рода спартанских реалиях, его еще не знал, то можно думать, что и сам термин возник не ранее середины IV в., превратившись из первоначального полупрезрительного-полунасмешливого обращения в устойчивое социальное понятие. Такой путь от слова, несущего в себе элементы социальной и моральной ущербности, к новому понятию был вполне возможен там, где необходимо было подчеркнуть двусмысленность и неопределенность положения той или иной социальной группы.

В словарях Гарпократиона, Гезихия, Свиды, а также в схолиях к Аристофану даются подчас текстуально совпадающие толкования к слову "мофак" или "мофон". Во всех текстах подчеркивается несвободное происхождение мофаков, хотя прямо нигде не сказано, что это были сыновья именно илотов. Однако самое раннее по времени и самое важное свидетельство Филарха не согласуется с представлением о несвободном происхождении мофаков. Филарх определенно говорит, что мофаки были свободными людьми, хотя и не спартиатами. Вместе с сыновьями спартанских граждан они проходили полный курс агогэ (Филарх у Афинея, VI, 271 e-f = FgrHist 81 F43).

Основываясь на данных Филарха, а также на Плутарховой биографии Клеомена, можно прийти к выводу, что по крайней мере в III в. богатые спартиаты широко использовали мофаков для воспитания собственных сыновей. Так вместе с царем Клеоменом воспитывалось два мофака (Плут. Клеом., 8,1), которые, по всей видимости, были незаконными детьми царственных отцов. По-видимому, к III в. каждый знатный спартанский юноша имел сотоварищей из числа мофаков. Не исключено, что такая практика была своеобразным налогом на богатых, который они платили своим неимущим согражданам. Система литургий, широко развитая в античности, вполне могла принять в Спарте подобную форму. Именно так можно понимать то место у Филарха, где он говорит, что при спартанском мальчике, в зависимости от имущественного положения его отца, мог находиться один или даже несколько воспитанников-мофаков.

Чтобы найти логическое объяснение взаимоисключающим свидетельствам Филарха и лексикографов, нам придется допустить, что мофаки могли кооптироваться из самых разных слоев лаконского населения, вплоть до илотов. О весьма смешанном и неоднородном происхождении мофаков свидетельствует также Стобей. По его словам, среди них могли быть и сыновья иностранцев, и сыновья илотов (XXXX, 8). Еще одну группу мофаков могли составлять бастарды (nothoi), незаконные сыновья отцов-спартиатов и матерей-илоток. К сожалению, мы не обладаем прямыми и бесспорными свидетельствами традиции, однако кое-какие косвенные данные и соображения общего порядка свидетельствуют в пользу такого предположения. По-видимому, незаконные сыновья спартиатов были самой привилегированной частью мофаков, которые по окончании обучения имели реальный шанс стать полноправными гражданами. Среди них, конечно, могли быть и побочные сыновья царей. Так вместе с будущим царем Клеоменом воспитывалось двое мофаков, которые позже входили в его свиту (Плут. Клеом., 8,1). С большой степенью вероятности можно утверждать, что они были незаконными сыновьями царственных отцов и илоток.

Еще одно очень важное место, где говорится, вероятно, о мофаках, мы находим в "Греческой истории" Ксенофонта. Рассказывая о походе царя Агесиполида в Малую Азию, Ксенофонт замечает, что "в его войске было также много добровольцев, очень почтенных людей, из числа периеков, были и иностранцы из числа так называемых "воспитанников", а также дети от брака спартиатов с не-спартиатами" (V, 3,9). Кто же эти иностранцы и побочные сыновья спартиатов? У Ксенофонта сказано, что это так называемые воспитанники (trofimoi). То же самое выражение, но уже определенно по отношению к мофакам мы встречаем и у Филарха (у Афинея, VI, 271 e), и у ряда лексикографов и схолиастов, например, у Гарпократиона и Гезихия. Такой сравнительный ряд вряд ли может быть случаен. Ксенофонтовы trofimoi - это те, кого позднее стали называть мофаками. Сам Ксенофонт, очевидно, термина "мофак" еще не знал. Напрашивается только одно объяснение - в его время институт мофаков еще не сложился в окончательном виде и не получил точного словесного оформления. В противном случае трудно было бы объяснить молчание Ксенофонта: ведь его собственные сыновья в Спарте относились к группе "воспитанников" (trofimoi) из числа иностранцев (Плут. Агес., 20,2; Диог. Лаэрт., II, 54). Однако путь развития этого института благодаря свидетельству Ксенофонта становится более ясным. Вероятно, первоначально число детей-неспартиатов, которым разрешалось проходить полный курс общественного воспитания, было очень невелико. Это право даровалось только двум категориям детей: сыновьям знатных иностранцев, оказавших большие услуги Спарте, и побочным сыновьям самих спартиатов. Таким образом, последние получали единственный шанс для полной социальной реабилитации своих рожденных вне брака сыновей. Во времена Ксенофонта подобные случаи, по-видимому, были редки и носили исключительный характер. Позже, когда в мофаки стали рекрутироваться дети из разных слоев лаконского населения, бастарды (nothoi) стали их высшей и самой привилегированной частью. Таким образом, говоря о времени появления института мофаков, надо подчеркнуть два момента: как единичное, "штучное", явление этот институт мог возникнуть довольно рано, во всяком случае во 2-й половине V в. он уже существовал; в своем же окончательном виде он оформился не ранее 2-й половины IV в. Более точная датировка вряд ли возможна, поскольку можно оперировать только двумя опорными датами: временем Ксенофонта, когда эта форма только зарождалась, и временем Филарха, когда институт мофаков принял характер давно устоявшегося массового явления.

Кроме мофаков-иностранцев и мофаков-бастардов на рубеже V-IV вв., по-видимому, появилась и стала расти еще одна группа мофаков, чьи отцы по какой-либо причине были ущемлены в своих правах и не могли дать своим детям подобающее образование. К такого рода мофакам, если доверять нашей традиции, относились Лисандр, Калликратид и Гилипп (Филарх у Афинея, VI, 102, 271 e-f = FgrHist 81 F43; Элиан. Пестр. рас., XII, 43). На мофакское происхождение Лисандра впервые указал Филарх. Элиан добавил к нему еще Калликратида и Гилиппа. Замечание Плутарха относительно бедности отца Лисандра (Лис., 2,2) наводит на мысль, что Аристокрит был гипомейоном. Возможно, именно сомнительное происхождение Лисандра и бедность его рода были причинами того, что путь его к политической карьере был столь долог.

О происхождении Калликратида мы не знаем решительно ничего. Зато неплохо осведомлены о происхождении Гилиппа. Его отец, Клеандрид, сопровождал в качестве эфора царя Плейстоанакса в походе против Афин, был подкуплен Периклом и приговорен у себя на родине к смерти (Плут. Пер., 22; Диод., XIII, 106, 10). Ему удалось бежать и обосноваться в Фуриях (Фук., VI, 104; Полиен., II, 10; Страб., VI, р.264). Гилипп ко времени бегства своего отца еще не был взрослым человеком и ему в дальнейшем уже пришлось идти дорогой мофака.

Эти два примера (Лисандр и Гилипп) помогают нам отделаться от навязчивого представления об исключительно несвободном происхождении мофаков и признать, что статус мофаков был совместим с наличием родителей-спартанцев с обеих сторон. Спартанский полис таким образом гарантировал детям своих или обедневших, или осужденных сограждан возможность пройти полный курс агогэ. Их дальнейшая судьба во многом зависела от знатности и авторитета семьи, к которой они принадлежали.

Начиная с конца V в. в разряд мофаков стали попадать, по-видимому, отчасти и дети неодамодов. Прямых свидетельств этого процесса мы не имеем, однако отдельные указания античной традиции можно толковать именно в этом смысле. Рассмотрим два известных пассажа из Ксенофонта и Исократа. Так у Ксенофонта беотийские послы ставят в вину спартанцам среди прочего и то, что "они не стесняются назначать гармостами своих илотов" (Гр. ист., III, 5,12). Исократ в "Панегирике" также говорит об этом: "Они /члены декархий. - Л.П./ добровольно прислуживали илоту, чтобы иметь возможность надругаться над родиной" (Пер. Э.Юнца) (IV, 111). Говоря об илоте, которому члены декархий подчинялись как рабы, Исократ, возможно, намекал на Лисандра как бывшего мофака. Однако обыграть этот факт в нужном для себя ключе враги Лисандра могли только в том случае, если хотя бы часть мофаков в классической Спарте была несвободного происхождения.

Как мы знаем, именно во время Ксенофонта и Исократа в Спарте появились так называемые неодамоды, или "новые граждане", рекрутируемые из числа илотов. Сыновья наиболее преуспевших неодамодов становились мофаками, хотя вряд ли это было правилом по отношению ко всему потомству неодамодов. Отдельные представители этого сословия, допущенные к общественному воспитанию, могли стать членами высшего офицерского корпуса и даже занять пост гармоста. Эти редкие случаи, тенденциозно поданные и искаженные врагами Спарты, именно в таком гипертрофированном виде и были зафиксированы традицией. Отсюда, скорее всего, и возникли гармосты-илоты, о которых говорят Ксенофонт и Исократ.

Уже в классический период круг лиц, приобщенных к спартанскому общественному воспитанию, был несколько шире круга граждан в собственном значении этого слова. Наряду с детьми спартиатов здесь воспитывались также дети гипомейонов, неодамодов, иностранцев. Однако пока спартанский полис оставался еще достаточно устойчивым, чтобы сохранять и поддерживать корпоративные интересы своих граждан, допуск извне в гражданский коллектив мог носить только характер редких поощрительных актов. Это правило, характерное для всех античных полисов в эпоху их расцвета (например, проверка гражданских списков в Афинах во времена Перикла - Арист. Аф. пол., 26,3; Плут. Пер., 37), особенно жестко соблюдалось в общинах спартанского типа с их тенденцией к полной закрытости и кастовости. И если у какой-либо социальной группы в Спарте и был шанс стать полноправными гражданами, то к этой группе мы должны отнести только мофаков.

Спартанское воспитание было обязательным, но не единственным условием для вступления юноши в общину "равных". Вторым обязательным условием было наличие наследственного участка, клера. Без него мофак не мог реализовать себя как гражданин. Поэтому для подавляющего числа мофаков доступ в общину "равных" был закрыт. Сыновья неодамодов и гипомейонов, получив в спартанских агелах прекрасное военное воспитание и образование, могли найти себе достойное применение только в спартанской армии. Воспитанные в патриотическом духе, эти люди, с одной стороны, чувствовали себя частью гражданского ополчения, а с другой, - не имея гарантированного обеспечения в виде клера, были вынуждены служить своему государству в качестве наемников. В этом сказывается обычная для Спарты двойственность и непоследовательность всей ее социальной политики. Выработав, казалось бы, удачный механизм по укреплению и восстановлению своего гражданства, спартанская община затем не дает этому механизму успешно работать.

Как правило, гражданские права мофаки получали лишь в редких и исключительных случаях, и ни о каком значительном преобладании их над подлинными спартиатами не могло быть и речи. Случаи с Лисандром и Гилиппом лишь подтверждают правило. Оба принадлежали по праву рождения к спартанской аристократии, но бедность одного и наследственная атимия другого сделали их мофаками. На чей счет они воспитывались и кто наделил их клерами, мы не знаем, но знатное происхождение должно было обеспечить им помощь всего аристократического клана, к которому они принадлежали по праву рождения. Благотворительность со стороны богатых спартиатов по отношению к своим менее удачливым согражданам вполне могла принять форму финансовой поддержки детей последних.

Дальнейшая судьба этих мофаков, прошедших полный курс агогэ, отчасти могла зависеть от результатов, достигнутых ими в ходе самого воспитания. Судя по данным источников, поощрение личных заслуг было фундаментом спартанского воспитания (Плут. Лик., 16,8). Талантливые мофаки могли рассматриваться как один из резервов пополнения командного состава и, став взрослыми, они, подобно Кинадону, принимались на государственную службу.

Все источники без исключения относят мофаков к мальчикам, а не взрослым людям. Они воспитывались вместе с сыновьями граждан, с детства воспринимая корпоративный дух спартиатов и их элитарную исключительность.
Хотя мофаки и получали спартанское воспитание, безусловно необходимое для гражданского статуса, но eo ipso спартанскими гражданами они не становились. Большинство из них, став взрослыми, оказывались среди гипомейонов и лишь малая часть их могла попасть в общину "равных". Полагаем, что среди последних были в основном побочные сыновья знатных отцов.

Воспитанники спартанских агел, как дети граждан, так и мофаки, став взрослыми, по-видимому, сохраняли между собой отношения, характерные для патронов и клиентов. Во всяком случае, наличие в государстве разных социальных групп, скрепленных, однако, общностью воспитания и сознанием своего корпоративного единства, способствовало формированию патронатных отношений.

С помощью института мофаков Спарта достигала двух целей: во-первых, хоть в малой степени, но подпитывала свое убывающее гражданство, а во-вторых, поместив между собой и остальной народной массой своеобразное "среднее" сословие, она тем самым усложнила внутриполисные связи и укрепила спартанскую государственность, не меняя при этом имманентную сущность своего общества.


Следующая страница


 |   Главная страница  |


© 1998 г. Л.Г.Печатнова
© 1998 г. Издательство СПбГУ
© 2000 г. Центр антиковедения