Публикации Центра антиковедения СПбГУ


К.В. Вержбицкий
"Анналы" Тацита перед судом исторической критики
(XIX-XX вв.)


Мнемон
Исследования и публикации по истории античного мира.
Под редакцией професора Э.Д. Фролова. Санкт-Петербург, 2002. ISBN 5-288-03007-3
- 307 -

Пальма первенства среди римских писателей, увековечивших в своих трудах события истории Вечного города в античную эпоху, по праву принадлежит Корнелию Тациту. Созданные им образы политических и государственных деятелей Рима I в. н. э. по достоинству вошли в золотой фонд мировой литературы. Однако, труды Тацита, помимо их чисто литературного значения, являются для нас ценнейшим источником по истории Рима эпохи Юлиев-Клавдиев и Флавиев. В этом своем качестве произведения Тацита - в первую очередь, его "Анналы" - сделались предметом острой полемики в науке XIX-XX веков. Впрочем, само возникновение этой дискуссии относится к несколько более раннему времени, - к XVII-XVIII векам, - когда сочинения Тацита стали широко использоваться для обоснования актуальных общественно-политических доктрин. Именно в это время в образованных кругах Европы были выработаны полярные точки зрения на его творчество, в значительной степени определившие развитие научных споров в дальнейшем. Для многих, как, например, для Д. Мильтона, Дж. Вико или Д. Дидро, наиболее
- 308 -

созвучным мотивом в нем оказался тираноборческий пафос, присутствующий, как им казалось, в трудах римского историка. Сторонники этого взгляда создали Корнелию Тациту репутацию серьезного и правдивого писателя (scriptor bonus) и непримиримого врага тиранов (tyrranis advertissimus), устами которого говорят потомство и возмездие. В своих произведениях он выносит справедливый обвинительный приговор не только римским императорам, но и всему разложившемуся обществу Империи. Противоположную точку зрения в крайней ее форме выразил Наполеон Бонапарт, неоднократно высказывавший мнение, что Тацит оклеветал Римскую империю и императоров, изобразив их отпетыми негодяями. Для Наполеона Тацит - сенатор из консервативной клики Брута и Кассия, из мести взявшийся за перо1.

В научной литературе первые сомнения в достоверности интерпретации событий у Тацита были высказаны во второй половине XIX - начале XX века, когда дискуссия вокруг его творческого наследия из сферы актуальной общественно-политической проблематики перемещается в сферу строгой науки. Важно отметить, что переоценка произведений Тацита как источника по истории Империи в середине XIX века связана с изменением отношения к самой Римской империи и ее исторической роли. С легкой руки А. Тьерри, Ч. Мериваля и др. исследователей, работавших в то время, в ней начинают видеть великое объединение древних народов, результатом которого был взлет цивилизации и культуры. Восхищаясь плодами этого подъема, многие ученые пытаются защитить творцов Империи, принцепсов, от несправедливой, на их взгляд, критики античных историков, в первую очередь - Тацита.

- 309 -

Новый этап в изучении творчества Тацита, ознаменовавшийся переходом от истолкования трудов великого римского историка к их всестороннему исследованию, был открыт выходом в свет книги Г. Р. Зиверса "Тацит и Тиберий"2. Г. С. Кнабе справедливо указывает, что именно с Г. Р. Зиверса начинается академическое изучение жизни и творчества Корнелия Тацита3. Монография Г. Р. Зиверса породила целый ряд работ, в которых развивались ее основные положения, и использовались методы исследования, впервые примененные немецким ученым4.

Общий ход рассуждений Г. Р. Зиверса таков. Римская империя была несомненным шагом вперед в сравнении с господством республиканской олигархии с характерной для нее безответственной политикой, борьбой аристократических кланов за власть, хищнической эксплуатацией провинций. В этих условиях установление режима принципата было величайшим благом для римлян, не говоря уже о покоренных ими народах. Созидатели империи, Цезари, действовали во имя исторического прогресса, а, следовательно, все обвинения их в жестокости, терроре и аморализме не что иное, как клеветнические измышления оппозиционеров из аристократического лагеря5.

Образ Тиберия у Тацита, основан, по мнению Г. Р. Зиверса, на преднамеренном сгущении красок: чтобы согласовать полученные им из источников свидетельства государственной мудрости и величия души Тиберия с мнением своего круга, Тацит вопреки очевидности изобразил императора злобным лицемером. Читатель "Анналов"

- 310 -

сможет восстановить истинную картину лишь в том случае, если рассмотрит приводимые историком факты вне их тенденциозного освещения6.

Можно сказать, что в основе всех построений Г. Р. Зиверса лежит характерное для историков XIX столетия преклонение перед историческим прогрессом и его плодами. Принципат в условиях древнего Рима рубежа старой и новой эры был прогрессивным явлением, а потому Тацит, усматривающий в нем отрицательные стороны, аттестуется ими как реакционно мыслящий и крайне тенденциозный историк.

Негативное отношение к Тациту Т. Моммзена общеизвестно7. Впрочем, отдельные высказывания, которые можно обнаружить в его статье "Корнелий Тацит и Клувий Руф"8, позволяют предположить, что понимание сложности и внутренней противоречивости его гения было не чуждо Т. Моммзену. Однако предложенное им объяснение этих противоречий не оставляет сомнений в том, что великий соотечественник Г. Р. Зиверса не вышел за рамки концепции творчества Тацита, сложившейся в тогдашней немецкой историографии. Отмеченное им стремление нашего автора дистанцироваться и от клевретов императора, и от оппозиционеров является для Т. Моммзена доказательством его беспринципности и оппортунизма, готовности пресмыкаться перед власть имущими, лишь бы удержаться на плаву9.

О широком распространении взглядов Г. Р. Зиверса, Т. Моммзена и их последователей во второй половине XIX в. свидетельствуют изданные в это время общие

- 311 -

работы по истории Римской империи10;с некоторыми коррективами их принимают и многие исследователи следующего поколения11.

Радикальная критика произведений Тацита, осуществленная учеными школы Моммзена-Зиверса, способствовала росту интереса к творчеству римского историка в научных кругах Европы. При этом сформировавшиеся в немецкой исторической науке негативное восприятие Тацита и его творчества, разумеется, не могло не оказать соответствующего влияния на национальные исторические школы других европейских стран. Во Франции критицизм в отношении Тацита разделял Ф. Фабиа12, в Англии - У. Донне13, а в России - М. П. Драгоманов14.

Свою крайнюю форму критицизм в отношении трудов Тацита как источника по истории ранней империи принял в XX столетии в Англии. Прекрасным примером здесь может служить книга Р. Коллингвуда, который, выдвигает против Тацита все ставшие уже традиционными обвинения в тенденциозности и риторизме. При этом он доводит их практически ad absurdum, приписывая Тациту презрение к мирной административной деятельности, слепое преклонение перед завоеваниями

- 312 -

и военной славой в сочетании с полным неведением в отношении военного дела, и, наконец, абсолютное нежелание задуматься над важнейшими проблемами труда историка15.

Прекрасным примером того, как гиперкритический подход к "Анналам", выработанный историографией второй половины XIX века и унаследованный исторической наукой века XX, применяется при решении конкретных проблем, может служить историография принципата Тиберия. В 30-40-е гг. XX века на Западе, главным образом в Великобритании и США, возникает и развивается своеобразная историческая школа, получившая название "традиции реабилитации Тиберия". Исследователи, придерживающиеся данного направления, не просто подвергают критике сообщения Тацита, указывая на его недостатки как историка, но противопоставляют Тиберию "Анналов" свой образ преемника Августа. В трудах таких ученых, как Ф. Б. Марш, М. П. Чарльзуорт, Р. С. Роджерс, Ч. Э. Смит и др.16, многие тезисы немецкой историографии XIX столетия приобретают новое звучание.

Классическим примером работы, выдержанной в духе "реабилитации Тиберия", может служить книга Ф. Б. Марша "Правление Тиберия". Английский ученый считает, что созданный Тацитом образ преемника Августа в целом недостоверен: римский историк исказил общую картину правления Тиберия под влиянием предшествующей традиции и необоснованных, с точки зрения автора, параллелей с Домицианом17. Легенда о Тиберии-тиране -

- 313 -

плод вымысла флавианской историографии; напротив, современники знали императора как деятельного и способного администратора, блестящего финансиста, мудрого и миролюбивого политика, обеспечившего Риму более 20 лет процветания18.

Курс Тиберия автор оценивает как продолжение политической линии Августа: новый принцепс опирался на старую, столбовую знать, выказывал должное уважение к республиканским традициям, что проявилось, в частности, в процедуре принятия власти, и, в целом, демонстрировал стремление сохранять и укреплять конституционную форму режима. Император старался поддерживать независимость сената и даже хотел придать ему статус равноправного партнера19.

Ф. Б. Марш отбрасывает главное обвинение против Тиберия - практику закона об оскорблении величия: lex laesae majestatis, по его мнению, действовал против реальных заговоров, представлявших значительную опасность, причем принцепс не только не поощрял, но даже боролся с практикой процессов и деляторством. Ситуация не изменилась и после казни Сеяна, так как общее число процессов, на его взгляд, сильно преувеличено традицией20.

Наряду с сохранением в XX веке критики Тацита в духе немецкой историографии предшествующего столетия, нельзя не отметить появление в рамках того же гиперкритического направления нового подхода, основанного на более широком, чем ранее, использовании междисциплинарных связей, в первую очередь с психологической наукой. На широком привлечении данных психологии построено, в частности, исследование Б. Уокер об "Анналах" Тацита.

Б. Уокер констатирует определенный разрыв между фактическими данными, приводимыми Корнелием Тацитом

- 314 -

на страницах своего труда, и авторскими оценками и суждениями, которые характеризует как субъективные. Источник субъективизма Тацита, по мнению Б. Уокер, коренится в особенностях его психологического склада: римский историк был человеком ярко выраженного интуитивного типа, иначе говоря, главным для него в изображаемых событиях всегда был их внутренний смысл, или, точнее, собственное представление о нем21. Поэтому, описывая, например, императорский террор, Тацит рисует его не как таковой, но стремится навязать читателю свое субъективное впечатление, сложившееся у него в ходе работы над источниками22.

Критика Тацита по другую сторону Атлантического океана, в США, обнаруживает немало общих черт с работами английских ученых, что позволяет, в данном случае, говорить о единой англо-американской исторической школе. Примером здесь может служить книга К. У. Менделла "Тацит. Человек и его труды".

Анализируя предшествующие попытки критики работ Тацита, К. У. Менделл отмечает, что такие исследователи, как Г. Р. Зиверс, Л. Фрейтаг, А. Старр и, в особенности, Ф. Б. Марш, внесли существенные коррективы в созданную в произведениях Тацита картину правления императоров из династии Юлиев-Клавдиев (прежде всего Тиберия)23.Однако ими была допущена одна ошибка: в пылу полемики критики обвинили римского историка в преднамеренном искажении исторических фактов, что, по мнению К. У. Менделла, не соответствует действительности. Впрочем, это не означает, что события римской истории I в. н. э. представлены в трудах Тацита в адекватном освещении24.

- 315 -

Тацит не искажает фактов напрямую, но зато он особым образом интерпретирует события в свете своих убеждений и своего драматического метода. При этом достоинства Тацита как художника оборачиваются К. У. Менделлом против него самого, ведь чем больше писательский талант того или иного историка, тем легче ему навязать читателю собственную точку зрения25.

Реконструируя политические убеждения Корнелия Тацита, К. У. Менделл приписывает ему, во-первых, преклонение перед старой республикой и ее героями, Цицероном, Брутом, Кассием, Катоном26.Во-вторых, заметное влияние на историка оказали, с одной стороны, поверхностно воспринятая Тацитом стоическая философия, игравшая в императорском Риме роль идеологического знамени противников принципата, и его личный опыт жизни при Домициане, с другой27.И, наконец, в-третьих, К. У. Менделл вообще отказывается признать наличие у нашего автора какой-либо политической концепции, объясняя его неприязнь к империи и принцепсам личными мотивами: падением в эпоху принципата роли сенаторского сословия, к которому принадлежал Тацит, и ограничениями, наложенными режимом на литературное творчество28.

Резкая критика в адрес Тацита довольно быстро вызвала ответную реакцию в научном мире: у Г. Р. Зиверса нашлись не только последователи, но и противники, взявшие на себя защиту Корнелия Тацита от несправедливых, на их взгляд, упреков в тенденциозности и враждебности всем прогрессивным новшествам, которые принесла с собой Империя. В трудах русского ученого В. И. Модестова и французского историка античности Г. Буассье впервые получил признание тот бесспорный научный факт, что резкая критика уродливых сторон императорского режима

- 316 -

соединяется у Тацита с признанием исторической закономерности и неизбежности перехода к принципату.

"Тацит не был другом принципата, - писал В. И. Модестов, - но, с другой стороны, он знал, что восстановление прежней республики невозможно, и что в данных обстоятельствах принципат неизбежен". Не будучи сторонником Империи, Тацит, в то же время, не был на стороне тех непреклонных приверженцев республики, которые предпочитали смерть с гордо поднятой головой неизбежному подчинению тиранической власти29.

Корнелий Тацит, по мнению Г. Буассье, был человеком умеренных взглядов, принципиальным противником крайних теорий. Идею возрождения республики он справедливо считал утопией и, в полном смысле этого слова, принял Империю, хотя и осудил в своих сочинениях тиранические эксцессы Цезарей30.

Отношение Тацита к режиму принципата, по мнению В. И. Модестова и Г. Буассье, строилось на принципе "умеренности" (moderatio), который проходит красной нитью через все творчество Тацита и является основой его жизненной и исторической философии31. Руководствуясь этим принципом, Тацит на протяжении всей своей жизни оставался неизменно лояльным по отношению к действующей власти, приноравливаясь к условиям своего времени. Если историк и сожалеет порой о минувших временах, то, в целом, он не только сам смирялся с существующем положением вещей, но и призывает к этому других. Впервые сформулировав свою теорию "умеренности" в "Жизнеописании Агриколы" (Tac. Agr., 42), Тацит остался верен ей на протяжении всей последующей жизни32.

- 317 -

Значение теории "moderatio" для последующей разработки проблемы "Тацит и принципат" состоит, прежде всего, в том, что в рамках концепции Буассье-Модестова была, по сути дела, впервые раскрыта вся сложность и неоднозначность отношения римского историка к режиму Империи. Однако в условиях фактического господства школы Моммзена-Зиверса, взгляды В. И. Модестова и Г. Буассье не получили распространения в научном мире. Теория "moderatio", таким образом, не оказала должного влияния на изучение творчества Тацита при жизни ее авторов, пока в 30-50-е годы XX века многие выводы, впервые сформулированные В. И. Модестовым и Г. Буассье, не были повторно введены в научный оборот Ф. Клингнером, И. М. Гревсом, Э. Параторе и Р. Саймом.

По мнению Ф. Клингнера, центральное место в системе мировоззрения Тацита занимают две группы ценностей. Важнейшим элементом первой из них является унаследованное от республиканского времени понятие гражданской доблести (virtus) и связанные с ней понятия свободы (libertas) и воинской славы (gloria). Напротив, во второй группе главную роль играют идеалы новой эпохи: порядок (ordo), а также внешний и внутренний мир (pax). Несовместимость virtus с ordo и pax порождает острый внутренний конфликт, который был сутью восприятия Тацитом окружавшей его имперской действительности на протяжении всей жизни историка33. Отсюда присущий его творчеству трагизм и какая-то особая напряженность, ощущаемая в его произведениях.

И. М. Гревс считал, что с точки зрения своих личных предпочтений, Тацит скорее республиканец, чем сторонник Империи. Симпатии историка направлены не к настоящему, а к прошлому, когда римский народ был силен, а сенат могущественен34. Притягательность

- 318 -

республиканского идеала для Тацита И. М. Гревс объясняет тем, что, по мнению римского историка, только республика может обеспечить подлинную свободу (libertas), которую он рассматривал как величайшее общественное благо. Однако Тацит не питал никаких иллюзий относительно гражданского уровня былой республики и понимал, что лишь твердая единоличная власть может сохранить равновесие общественных сил в государстве. В условиях, когда реставрация старого порядка была невозможна, а существующий казался ему причиной тех бедствий, которым подвергся римский народ под властью своих вождей, Тацит пытается найти перспективы достойной жизни для отдельной личности, средний путь, одинаково далекий и от низости, и от опасности35.

Подобно Ф. Клингнеру, Э. Параторе также полагает, что в основе мировоззрения Тацита лежит конфликт имперско-монархических и римско-республиканских начал, принципата и свободы. При этом, по мнению итальянского исследователя, данный конфликт составлял также и суть эпохи, описанной и пережитой Тацитом36. Политические взгляды Тацита, сильнейшим образом повлиявшие на его творчество, не оставались неизменными, заданными раз и навсегда: в течение своей жизни историк претерпевает длительную и сложную духовную эволюцию37.

Проделанный Тацитом духовный путь состоял, по Э. Параторе, в следующем: если в начале своего творческого пути Корнелий Тацит исходил из противопоставления принципата и свободы38,то затем (в "Истории"), под впечатлением от событий правления Нервы и Траяна, он приходит к мысли о возможности соединения этих казалось бы несовместимых принципов. Условиями,

- 319 -

которые Тацит считал необходимыми для воплощения своего политического идеала в жизнь, выступают у Э. Параторе система адоптивного престолонаследия и сотрудничество императорской власти с провинциальной элитой39. Именно они составляют содержание двух важнейших "программных заявлений" Тацита, вложенных им в уста императора Гальбы (речь в сенате по поводу усыновления Пизона Лициниана) (Histor., I, 15-16) и Петилия Цериала (обращение к вождям галльских племен) (ibidem, IV, 73-74).

В конце жизни, после воцарения Адриана, когда Тацит понял всю утопичность своего идеала, его охватило глубокое разочарование: историк впал в уныние и пессимизм, и это его настроение самым непосредственным образом повлияло на изображение им эпохи Юлиев-Клавдиев в "Анналах", его последнем произведении40.

"Олигархия - главная, центральная и сквозная тема римской истории", - таким заявлением открывается посвященная Тациту двухтомная монография Р. Сайма41. Через революционный век олигархия связывает аристократическую республику с монархией Цезарей: процесс ротации правящей элиты не завершился в эпоху Гражданских войн, но продолжился в столетие между Августом и Траяном. Для Р. Сайма Корнелий Тацит одновременно и историограф этого процесса, и в то же время один из его участников, своего рода "человеческий документ"42.

Приведенная выше фраза определяет замысел книги английского исследователя: фоном, на котором раскрывается в ней жизнь и творчество Тацита, служит история римского правящего класса начала эры Антонинов. Историк предстает пред нами как идеолог широкого слоя homines novi, возвысившихся при Флавиях выходцев из

- 320 -

западных провинций43.Констатируя известную двойственность политических взглядов Тацита, Р. Сайм замечает, что иными они просто не могли быть, так как сама эта двойственность отражала ту историческую ситуацию, в которой жили и действовали "провинциальные" римляне. Суждения, которые ставший историком римский сенатор44высказывает на страницах своих сочинений, как правило, очевидны и легко предсказуемы, поскольку выражают мнение породившего его социального слоя45.

Республика и монархия не казались Тациту реальными альтернативами46:для римлян ничем не сдерживаемая свобода и неограниченный деспотизм были одинаково неприемлемы. Центральное место в его взглядах занимала идея "среднего пути"47, заложенная в принципате со дня основания этой политической системы. Эта идея была найдена, осознана и понята массой людей, положивших ее в основу своего поведения задолго до того, как она была теоретически сформулирована Тацитом48.

В плане государственно-политическом "средний путь" означал компромисс между сенатом и императором во имя сохранения империи49;в плане личном - умение быть полезным государству даже при дурных правителях50.Между твердолобым сопротивлением потомков

- 321 -

старой знати и низким сервилизмом клевретов принцепса оставалось еще пространство, ниша, в которой пытаются жить и работать на благо отечества истинные герои произведений Тацита - люди "среднего пути", такие как Юлий Агрикола или Вергиний Руф51.

Тацит не мог не восхищаться высокими моральными качествами республиканской традиции, но восхищение славным прошлым никогда не носило у него характер слепого преклонения: не все вещи были лучше в старое время и, хотя заветы предков и следует чтить, сообразовываться, по мнению Тацита, приходиться всегда с текущими обстоятельствами52.Не испытывал он и пиетета перед старой аристократией и древней республикой, давно уже исчерпавшей себя53; оппозиция, выразителем взглядов которой его долгое время считали, казалась ему глупым и, возможно, вредным пережитком уходящей эпохи54.

Противник тирании, Тацит далеко не всегда защитник ее врагов и жертв, однако существовали принципы, в отстаивании которых он был неизменно последователен и тверд. Важнейшие из них: dignitas, достоинство, понимаемое как уважение принцепсом прав и привилегий сената, и libertas - право граждан на личную безопасность от произвольных действий власти и критику правительства55.

Нельзя не заметить, что исследователи, взгляды которых мы только что изложили, при всем различии их позиций, сходятся в одном: все они, так или иначе, усматривают в системе мировоззрения Тацита две составляющие,

- 322 -

связанные, соответственно, с республиканской традицией и современной ему империей. Тезис о двойственности мировоззрения Тацита, которое органически включало в себя понимание исторической обусловленности как старой республики нобилей, так и уничтожившего ее принципата, резкую критику в адрес императоров и их приближенных, и не менее резкую - в адрес представителей оппозиции, отражен во многих исследованиях, опубликованных в 60-е годы. Для примера можно указать на работы Д. Р. Дадли, Ж. Л. Ложье, А. Мишеля и Н. Миллер.

В характеристике политических взглядов Корнелия Тацита эти ученые следуют, в основном, Ф. Клингнеру и Р. Сайму. Так, например, Д. Р. Дадли отмечает, что общественно-политическая позиция римского историка включала в себя известное противоречие. Прекрасно понимая историческую неизбежность и даже правомерность принципата, Тацит, в то же время, горячо протестовал в своих сочинениях против террористических эксцессов императорского режима56.По мнению Ж. Л. Ложье, Тациту были хорошо известны сильные и слабые стороны, как прежней аристократической республики, так и пришедшего ей на смену нового политического порядка. Поскольку иметь все сразу, по-видимому, невозможно, каждому поколению должно пользоваться выгодами того времени, в которое ему выпало жить, терпеливо перенося сопряженные с ними недостатки, - таков, согласно Ж. Л. Ложье, главный тезис Тацита, выраженный, в частности, в "Диалоге об ораторах" (Tac. De or., 41)57.Им вторит А. Мишель: истина, говорит он, как правило, сложна и неоднозначна, и Рим в век Тацита не только хранил древние традиции, - он еще и строил новый мир. Диалог между созиданием нового и сохранением былого не мог не быть двусмысленным, поэтому и Тацит у А. Мишеля одновременно и верен римской традиции и противостоит ей58.Н. Миллер, перечисляя

- 323 -

различные точки зрения на Тацита и его труды, высказывавшиеся в предшествующей историографии, отмечает, что в каждой из них есть как доля истины, так и элемент односторонности. Изучая сочинения Тацита, мы должны помнить, что их стиль и содержание обусловлены эпохой, в которую он жил и писал. Нельзя требовать от него невозможного: понимание ограниченности Тацита как историка не должно закрывать от нас его величие. Тот факт, что различные люди по разному прочитывают его труды и выносят из них порой диаметрально противоположные убеждения - лучшее доказательство его высоких достоинств59.

Нельзя не заметить, что политические взгляды Тацита в том виде, как они реконструируются Ф. Клингнером, И. М. Гревсом, Э. Параторе, Р. Саймом и их последователями, исполнены острых противоречий. Однако в их главных антитезах (империя и принцепсы; принципат и деспотизм; император и сенат) были воплощены ключевые противоречия римской жизни I в. н. э., и в этом смысле открывается возможность говорить о Таците как об историке-диалектике60.

По мнению Г. С. Кнабе, высказанному им в своей докторской диссертации61, Тацит, наряду с Аристотелем

- 324 -

и Лукрецием, - один из крупнейших представителей античной диалектики. Воззрения историка противоречивы: он исходит из исторической оправданности принципата и, в то же время, резко осуждает его62.

В этом противоречии, по мнению русского ученого, нашла свое отражение объективная двойственность ранней Империи: она представляла собой исторически целесообразную общественную форму, которая оказалась способной на два-три века продлить жизнь огромного конгломерата покоренных Римом провинций и обеспечить развитие производительных сил. В то же время она могла выполнять свою функцию лишь путем постепенной ликвидации той хозяйственно-политической, административной и морально-психологической системы, которую представляла собой гражданская община города Рима, столетиями служившая основой культурных, художественных и нравственно-гражданских достижений всемирно-исторического значения63.

Тацит, родившийся в 57-58 гг. и создававший свои труды на рубеже I-II вв. н. э. при первых Антонинах, в пору окончательного омертвения и обесценивания традиций римской гражданской общины, смог ощутить и выразить это противоречие во всей его остроте и глубине. Это делает его центральной фигурой всей античной римской культуры, а его исторические сочинения - итогом всей ценностной римской гражданско-духовной традиции. Таким образом, произведения Тацита приобретают роль первостепенного исторического источника не только благодаря содержащимся в них сведениях о Римской империи и окрестных варварах, но также благодаря самому их построению и философии, в которой нашел свое отражение со всеми присущими ему противоречиями феномен античного римского полиса64.

- 325 -

Реабилитация трудов Тацита как источника по истории ранней империи во второй половине XX века нашла свое отражение в посвященном ему разделе такого фундаментального издания, как "Кембриджская история классической литературы"65. Автор данного раздела, Ф. Р. Гудеар, характеризует взгляд Тацита на исторический процесс как, в целом, реалистический. Лишь иногда он искажается под влиянием его личного неблагоприятного опыта или же приобретает ностальгический оттенок: великие события римского прошлого возбуждают его энтузиазм; он уверен, что свобода, в Римской республике расцветшая пышным цветом, обречена в эпоху принципата на медленную смерть66.

Более мудро, продолжает Ф. Р. Гудеар, принимать Тацита таким, какой он есть, чем, как делали многие его критики, указывать, о чем и как он должен был писать. Как историк, Тацит не лишен серьезных недостатков, если судить его с точки зрения наиболее строгих современных требований. Однако он никогда не нарушал своих собственных стандартов, им самим установленных для себя67.Не довольствуясь простым правдоподобием, он упорно трудился над установлением истины: проверял достоверность фактов, ставил перед собой вопросы и старался найти ответы на них. И, наконец, помимо всего прочего, Тацит - великий писатель68.

Реабилитация Тацита-историка во второй половине XX века, так же как его осуждение историографией XIX столетия, имеет определенную общественно-политическую природу. Между Т. Моммзеном, Г. Р. Зиверсом, и

- 326 -

последователями, с одной стороны, и Ф. Клингнером, И. М. Гревсом, Э. Параторе, Р. Саймом и Г. С. Кнабе, с другой, пролегла целая эпоха - эпоха революций и тоталитарных диктатур, двух мировых войн и множества локальных конфликтов. Тезис о безусловной ценности и оправданности прогресса в конце XX века уже не кажется таким неоспоримым, как в середине века XIX. Вместе с новым историческим опытом к людям постепенно пришло сознание того, что каждый шаг вперед на пути цивилизации оплачен кровавыми жертвами человечества.

В этих условиях вновь становится актуальным тот исторический опыт, который сохранили для нас "Анналы" Тацита. Римский историк оказывается востребованным в качестве наставника в изучении тоталитаризма и деспотизма69.Конфликт между человеческой личностью и авторитарной властью, проблема нравственного выбора в условиях тиранического режима, разрушительное воздействие тирании на общественную мораль, свобода слова как неотъемлемое условие здорового общества - эти вопросы и проблемы, составляющие стержень исторических сочинений Тацита, со всей очевидностью обнаружили в текущем столетии свою всемирно-историческую и общечеловеческую значимость.

Говоря о реабилитации Тацита во второй половине нашего века, нельзя не отметить одну ее особенность. Современные исследователи (Р. Сайм, Ф. Гудеар и др.), в целом положительно оценивающие Тацита как историка, рассматривают изображение им принципата Тиберия в "Анналах" как в принципе недостоверное. Римский историк будто бы не понял своего героя, не сумел увидеть в императоре искреннего приверженца республиканских традиций, стремившегося поднять сенат до уровня равноправного партнера принцепса и даже реально поставить его во

- 327 -

главе государства70. Образ Тиберия-лицемера был создан историками I в. н. э. и без должной критики воспринят Тацитом, который взялся за написание истории преемника Августа уже имея в голове готовую схему71.

К прежним обвинениям Тацита в предвзятости, в необоснованном сопоставлении Тиберия с Домицианом во второй половине XX века добавились новые. Так, с легкой руки Р. Сайма широкое распространение в исторической науке получил тезис о сравнительно поздней (после 123 г., а возможно даже в конце 20-х гг. II в. н. э.) дате смерти Тацита, и, соответственно, более поздней, чем было принято считать, датировки "Анналов"72. В их первую гексаду, написанную еще при Траяне, Тацит, на которого восшествие Адриана на престол произвело очень сильное негативное впечатление, сделал ряд вставок и добавлений, навеянных современными ему событиями73.

У последователей Р. Сайма высказанная им идея о том, что образ Тиберия сформировался в сознании Тацита под непосредственным впечатлением от преемника Траяна, который казался историку сгустком отрицательных черт всех предыдущих правителей74, вульгаризируется таким образом, что Тиберий "Анналов" - это памфлет

- 328 -

на Адриана, а его племянник доблестный Цезарь Германик, играющий у Тацита роль антитезы Тиберию, - не кто иной, как Траян75.Понятно, что при таком подходе "Анналы" Тацита оказываются не столько источником по римской истории I в. н. э., сколько документом политической борьбы адрианова времени76.

"Тибериевы" книги "Анналов", раньше других произведений Тацита ставшие объектом уничтожающей критики, и в наше время остаются поводом для обвинения римского историка в нарочитом сгущении красок и искажении исторических фактов. Так, например, в своей докторской диссертации Г. С. Кнабе фактически солидаризируется с Г. Р. Зиверсом в оценке образа Тиберия в "Анналах"77.Таким образом, на протяжении без малого полутора столетий, прошедших с момента выхода в свет монографии Г. Р. Зиверса, господствующим в исторической науке остается взгляд, согласно которому Тацит, по тем или иным причинам, не проявил должной объективности в изображении преемника Августа78.

Это наше утверждение, безусловно, не следует понимать в том смысле, что в историографии XX века отсутствуют работы, авторы которых тяготеют к более традиционной точке зрения. Такие работы есть, как в отечественной79, так и в зарубежной историографии80,однако тон в изучении принципата Тиберия задают отнюдь не они.

- 329 -

Более того, в историографии XX века известны попытки применения методов, опробованных на материале тибериевых книг "Анналов", для реабилитации некоторых других римских императоров, и в частности, Домициана. Так, например, Т. А. Дори, Р. С. Роджерс, Р. Г. Таннер и другие исследователи скептически относятся к сообщаемым древними авторами (Тацитом, Плинием Младшим, Дионом Кассием) сведениям о терроре Домициана, подчеркивают преемственность политики последнего Флавия по отношению к его предшественникам (Веспасиану и Титу), отмечают наличие континуитета между эпохой Флавиев и временем первых Антонинов (Нервы и Траяна)81.

Однако реабилитация Домициана представляет собой, безусловно, отдельную тему, лежащую к тому же за рамками настоящей статьи, цель которой - проследить развитие дискуссии вокруг "Анналов" в исторической литературе XIX-XX веков. Конечно же, в узких рамках статьи нам не удалось рассмотреть все работы, посвященные римскому историку: их количество столь велико, что некоторые ученые считают возможным говорить даже об известном "перепроизводстве" литературы о

- 330 -

Таците82. Тем не менее, представляется, что в нашем обзоре были адекватно отражены основные тенденции указанной полемики, и, таким образом, он может служить вполне достаточным основанием для некоторых выводов и обобщений.

Во-первых, интерес к Тациту и его произведениям никогда не ограничивался узким кругом ученых-антиковедов, и в этом смысле наше утверждение о том, что в середине XIX века началось академическое изучение творческого наследия великого римского историка, носит, конечно же, условный характер. Не только возникновение дискуссии вокруг "Анналов", но и весь ее дальнейший ход определялся сменой господствующих общественных настроений, причем позиция, занимаемая тем или иным исследователем, детерминировалась, и порой весьма жестко, современными ему общественно-политическими условиями.

Во-вторых, негативная оценка Тацита-историка историографией круга Моммзена-Зиверса, равно как и позитивное восприятие его творчества рядом ученых середины - второй половины XX столетия, были заданы особенностями соответствующей эпохи, так как актуальные вопросы современности экстраполировались на материал римской истории I в. н. э. Вопросом первостепенной важности для Германии середины XIX века было объединение конгломерата разрозненных земель в единое государство под эгидой сильной монархической власти, которая должна была обеспечить стране внутренний мир, экономическое процветание и достойное место в семье великих европейских держав. Соответственно, и

- 331 -

в деятельности первых Цезарей, руками которых выковывалось единство Средиземноморского мира, немецкие историки хотели видеть лишь эту, глубоко прогрессивную, по их мнению, сторону, а все не укладывавшиеся в нее факты списывали на недобросовестность древних авторов83. Но и ученые XX столетия, как мы постарались показать, в некоторых из своих оценок творчества Тацита демонстрируют нам пример столь же актуализированного подхода к истории.

В-третьих, необходимо констатировать факт сохранения в течение длительного времени гиперкритических установок в отношении сообщаемой Тацитом информации о правлении Тиберия и, в особенности, об императорском терроре. Это объясняется как влиянием соответствующей историографической традиции, так и естественным желанием несколько ослабить то гнетущее впечатление, которое производит на каждого читателя "Анналов" чреда преступников и безумцев, сменявших друг друга на императорском престоле после смерти Августа. Наибольшее распространение традиция "реабилитации" Тиберия (с несколько меньшим основанием можно говорить об аналогичной традиции в отношении Домициана) получила в XX веке в Великобритании и США, то есть в тех странах, политическое развитие которых в новейший период отличалось завидной стабильностью и не было нарушено эксцессами тоталитарных режимов и авторитарных диктатур. Данное обстоятельство является, на наш взгляд, еще одним свидетельством того, что события, современные историку-исследователю или близкие к нему по времени, оказывают порой определяющее влияние на изучение далекого прошлого, задавая те исходные установки, с помощью которых из массы разнородных фактов выстраивается связная историческая концепция, одухотворенная определенной идеей.

Наконец, помимо указанных частных наблюдений, рассмотрение научной дискуссии вокруг "Анналов" Тацита

- 332 -

позволяет, на наш взгляд, сделать и более общий вывод относительно характера работы историка в целом. Историописание является в такой же степени видом научного творчества, как и одним из родов литературы или, в некоторых своих вариантах, разновидностью политической публицистики. Подтверждением данного тезиса может служить не только творчество Корнелия Тацита, на что не раз указывали его критики, обвинявшие автора "Анналов" в излишнем риторизме и политической ангажированности, но и все, что было написано о нем и его сочинениях. Любой из упреков, традиционно предъявляемых Тациту, может быть с легкостью переадресован его критикам, писавшим о римском историке cum ira et studio.


Примечания


1 Судьба произведений Тацита в Новое время и процесс возникновения научной дискуссии вокруг его литературного наследия не так давно был подробно исследован Г. С. Кнабе. См.: Кнабе Г. С. Корнелий Тацит и проблемы истории Древнего Рима эпохи ранней империи (конец I - начало II вв. н. э.). Дисс... д-ра ист. наук. Л., 1982. С. 2 слл, 17 слл, 24, 30. (назад)
2 Первое издание книги Г. Р. Зиверса увидело свет в 1851 г. (Tacitus und Tiberius. Hamburg, 1851).(назад)
3 Кнабе Г. С. Корнелий Тацит и проблемы истории Древнего Рима... С. 45.(назад)
4 См., например: Bernolli J. J. Uber den Character des Kaisers Tiberius. Basel, 1859; Thierry A. Tableau de l'empire romain. Paris, 1862; Stahr A. Tiberius. Leben, Regierung, Charakter. 2 Aufl. Berlin, 1873. (назад)
5 Sivers G. R. Tacitus und Tiberius // Sivers G. R. Studien zur Geschichte der romischen Kaiser. Berlin, 1870. S. 103.(назад)
6 Ibidem, S. 104.(назад)
7 См., например, общую характеристику источников по истории Римской империи во введении к 5-у тому "Истории Рима" Т. Моммзена (История Рима. Т. V. СПб., 1995. С. 9 сл). Имя Тацита не упоминается, но ясно, что острие критики направлено в первую очередь против него. (назад)
8 Mommsen Th. Cornelius Tacitus und Cluvius Rufus // Hermes. Bd. IV, 1870. S. 295 ff.(назад)
9 Ibidem, S. 321.(назад)
10 Merivale Ch. A History of the Romans under the Empire. Vol. VIII. London, 1865. P. 83 ff; Schiller H. Geschichte der romischen Kaiserzeit. Bd. I. Gotha, 1883. S. 139 f. (назад)
11 См.: Mьller J. Kritische und exegetische Studien zu Tacitus. Wien, 1912; Gelzer M. Julius (Tiberius) // RE. Bd. X, 1917. Sp. 478 ff. (назад)
12 Fabia Ph. 1) Las sourses de Tacite dans les "Histoires" et les "Annales". Paris, 1893. P. 105 s, 132 s, 136 ss, 167 ss, 266 s, 276, 286 s, 330 s; 2) La carriиre senatoriale de Tacite // Journal des savants. 1926, Vol. V. P. 194 ss. - См. также: Fabia Ph. Wuillemier P. Tacite. L' home et l' oeure. Paris, 1949.(назад)
13 Donne W. B. Tacitus. Edinburg & London, 1873. P. 186 ff.(назад)
14 Драгоманов М. П. Император Тиберий. Киев, 1864 C. 24 сл, 38, 45, 108. - См. также другую книгу того же автора: Вопрос о всемирно-историческом значении Римской империи и Тацит. Киев, 1869.(назад)
15 Коллингвуд Р. Д. Идея истории // Идея истории. Автобиография/ Пер. с англ. М., 1980. С. 38 сл.(назад)
16 Marsh F. B. The Reign of Tiberius. Oxford, 1931; Charlesworth M. P. Tiberius // CAH. Vol. X, 1934. P. 604 ff; Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. Baton Rouge, 1942; Rogers R. S. 1) Studies in the reign of Tiberius. Baltimore, 1943; 2) Tacitean pattern in narrating treason treals // TAPhA. Vol. LXXXIII, 1952. P. 279 ff; Grant M. Aspects of the principate of Tiberius. New York, 1950.(назад)
17 Marsh F. B. The Reign of Tiberius. P. 1 ff.(назад)
18 Ibidem, P. 222 ff.(назад)
19 Ibidem, P. 45, 51, 63 ff.(назад)
20 Ibidem, P. 114, 167 ff, 284 ff.(назад)
21 Walker B. The "Annals" of Tacitus. Manchester, 1952. P. 1 ff, 78 ff.(назад)
22 Ibidem, P. 195 f.(назад)
23 Mendell Cl. W. Tacitus. The Man and his work. New Haven, London, 1957. P. 219 f.(назад)
24 Ibidem.(назад)
25 Ibidem, P. 221.(назад)
26 Ibidem, P. 64 ff.(назад)
27 Ibidem, P. 66 ff.(назад)
28 Ibidem, P. 70.(назад)
29 Модестов В. И. Лекции по истории римской литературы. СПб., 1888. С. 716 сл.(назад)
30 Boissier G. Tacite. 2e ed. Paris, 1904. P. 156.(назад)
31 Модестов В. И. 1) Тацит и его сочинения. СПб., 1864. С. 62 сл; 2) Лекции по истории римской литературы. С. 701 слл; Boissier G. Tacite. Р. 8. (назад)
32 Модестов В. И. 1) Тацит и его сочинения. С. 63; 2) Лекции по истории римской литературы. С. 717; Boissier G. Tacite. Р. 175.(назад)
33 Klingner F. Tacitus // Klingner F. Rцmische Geisteswelt. 3 Aufl. Mьnchen, 1956. S. 453 f.(назад)
34 И. М. Гревс. Тацит. М.-Л., 1946. С. 193, 206 сл.(назад)
35 Там же, С. 194, 207 слл, 214. (назад)
36 Paratore E. Tacito. Milano, 1951. P. 53-55, 101-104, 106.(назад)
37 Ibidem, P. 9.(назад)
38 Ibidem, P. 60-70, 329-339.(назад)
39 Ibidem, P. 446-464, 510, 525-546, 848. Ср.: Гревс И. М. Тацит. С. 138 сл, 217 слл.(назад)
40 Ibidem, P. 628.(назад)
41 Syme R. Tacitus. Oxford, 1958. Vol. I. P. V.(назад)
42 Ibidem.(назад)
43 Ibidem, Vol. I. P. 63; Vol. II. P. 582 ff, 611 ff; Syme R. The political opinion of Tacitus // Ten studies in Tacitus. Oxford, 1970. P. 140.(назад)
44 Для Р. Сайма Корнелий Тацит - продолжатель традиции сенаторской историографии, наследник Катона Старшего, Саллюстия и Цицерона (The political opinion... P. 140). Принадлежность автора к высшему сословию Римской империи наложила сильнейший отпечаток на его сочинения (Syme R. Senator as historian // Ten studies in Tacitus. P. 1 ff).(назад)
45 Syme R. The political opinion... P. 138 f.(назад)
46 Syme R. Tacitus. Vol. II. P. 549.(назад)
47 Syme R. The political opinion... P. 121f.(назад)
48 Syme R. Tacitus. Vol. I. P. 28 f.(назад)
49 Ibidem; Syme R. The political opinion... P. 122.(назад)
50 Syme R. Tacitus. Vol. II. P. 548 f.(назад)
51 Ср.: Гревс И. М. Тацит. С. 194, 207 слл, 214.(назад)
52 Syme R. 1) Tacitus. Vol. I. P. 207 ff; 2) The political opinion... P. 137 f. Эти слова Корнелий Тацит вкладывает в уста Эприя Марцелла, обвинителя Тразеи Пета. В этом, по Р. Сайму, проявляется ирония автора, составляющая одно из характерных свойств Тацита (Ibidem, P. 138 f). (назад)
53 Syme R. Tacitus. Vol. II. P. 547 f, 564 f. (назад)
54 Syme R. The political opinion... P. 132.(назад)
55 Ibidem, P. 136 f.(назад)
56 Dudly D. R. The World of Tacitus. London, 1968. P. 23 ff.(назад)
57 Laugier J. L. Tacite. Paris, 1969. P. 84 ss.(назад)
58 Michel A. Tacite et destin de lґ Empire. Paris, 1966. P. 15.(назад)
59 Miller N. P. Style and content in Tacitus // Dorey T. A., Burn A. R., Costa C. D. N., ets. Tacitus. London, 1969. P. 115. (назад)
60 Кнабе Г. С. Корнелий Тацит. Время. Жизнь. Книги. М., 1981. С. 107.(назад)
61 Докторская диссертация Г. С. Кнабе представляет собой итог целого ряда частных исследований, из которых отметим следующие важнейшие работы: Кнабе Г. С. 1) Multi bonique pauci et validi в римском сенате эпохи Нерона и Флавиев // ВДИ. 1970, № 3. С. 63 слл; 2) Римский гражданин Корнелий Тацит // Античность и современность. М., 1972. С. 340 слл; 3) Понимание культуры в Древнем Риме и ранний Тацит // История философии и вопросы культуры. М., 1975. С. 62 слл; 4) К биографии Тацита // ВДИ. 1978, № 2. С. 111 слл; 5) Римская биография и "Жизнеописание Агриколы" Тацита // ВДИ. 1980, №4. С. 53 слл. (назад)
62 Кнабе Г. С. Корнелий Тацит и проблемы истории Древнего Рима... С. 389.(назад)
63 Там же, С. 389 сл.(назад)
64 Там же.(назад)
65 Gooodyear F. R. D. History and biography // The Cambridge history of classical literature. Vol. II, 1982. P. 642 ff.(назад)
66 Ibidem, P. 654 f.(назад)
67 Напомним, что важнейшим принципом, положенным Тацитом в основу его творческого метода, был принцип исторической объективности (Tac. Hist. I, 1; Ann., I, 1). (назад)
68 ibidem.(назад)
69 Momigliano A. The Classical foundations of modern historiography. Los Angeles, Oxford, 1990. P. 131.(назад)
70 Syme R. Tacitus. Vol. I. P. 427 f. - Взгляд на преемника Августа как на истового приверженца республиканских традиций, аристократа старой закалки характерен, в частности, для Э. Корнемана, чьи работы о Тиберии (1) Das Prinzipat des Tiberius und der "Genius Senatus" Mьnchen, 1947; 2) Tiberius. Stuttgart, 1960) оказали большое влияние на дальнейшее изучение этого вопроса. В это связи см.: Seager R. Tiberius. London, 1972. P. 30, 56, 177, 249.(назад)
71 Goodyear F. R. D. 1) Tacitus and writing of history // Goodyear F. R. D. Tacitus. Oxford, 1970. P. 31 ff; 2) History and biography. P. 649 ff. (назад)
72 Syme R. Tacitus. Vol. I. P. 471 ff; Vol. II. P. 768 ff. - Высказывавшееся в научной литературе возражения против датировки Р. Сайма были суммированы Г. С. Кнабе в его рецензии на книгу "Тацит" Ж. Л. Ложье (ВДИ, № 2, 1970. С. 216).(назад)
73 Syme R. Tacitus. Vol. I. P. 473; Vol. II. P. 776 ff.(назад)
74 Ibidem, Vol. I. P. 488.(назад)
75 Laugier J. L. Tacite. P. 140, 144, 146, 153. (назад)
76 Ibidem, P. 112 ss.(назад)
77 Кнабе Г. С. Корнелий Тацит и проблемы истории Древнего Рима... С. 72.(назад)
78 Goodyear F. R. D. Tacitus... P. 31 ff; Downey G. R. Tiberiana // ANRW. Bd. II, Tl. II, 1975. S. 119 ff. (назад)
79 Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. I. СПб., 1900-1901. С. 248 слл; Сергеев В. С. Принципат Тиберия // ВДИ. 1940, № 2. С. 79 слл; Егоров А. Б. Политическое развитие системы принципата при Тиберии //Социальная структура и политическая организация античного общества. Л., 1982. С. 135 слл.(назад)
80 Низе Б. Очерк римской истории и источниковедения. Пер. с 4-го нем. изд. СПб., 1910. С. 400; Dessau H. Geschichte der Romischen Kaiserszeit. Bd. II. Berlin, 1924. S. 32 ff; Tarver J. C. Tibere le tyran. Paris, 1934; Gollub W. Tiberius. Mьnchen, 1959; Mason E. Tiberius. New York, 1960.(назад)
81 Dorey T. A. Agricola and Domitian // G&R. Sec. ser. Vol. VII, 1960. P. 66 ff; Rogers R. S. A Group of Domitian's Treason Trials // ClPh. Vol. LV, 1960. P. 19 ff; Plecket H. W. Domitian, the senate and the provinces // Mnemosyne. New ser. Vol. XIV, 1961. P. 296 ff; Kienast D. Nerva und das Kaisertums Traianus // Historia. Bd. XVII, 1963. S. 51 ff; Waters K. 1) The Character of Domitian // Phoenix. Vol. XVIII, 1964. P. 49 ff; 2) Trajanus Domitiani Continuator // AJPh. Vol. XC, 1969. P. 385 ff; 3) The Reign of Trajan and its place in the contemporary scholarship // ANRW. Bd. III, 1976. P. 385 ff; Tanner R. G. Tacitus and the principate // G&R. Sec. ser. Vol. XVI, 1969. P. 94 ff; Urban R. Histoische Untersuchungen zum Domitianbild des Tacitus. Mьnchen, 1971; Jones B. W. The Emperor Domitian. London, 1992. (назад)
82 Эти слова, сказанные М. Л. Гаспаровым более 30 лет назад (Новая зарубежная литература о Таците и Светонии // ВДИ. 1964, № 1. С. 176 слл), вдвойне справедливы сегодня. Интерес к творчеству великого римского историка не ослабевал, и в 70-80-е гг. корпус научных трудов, посвященных Корнелию Тациту, пополнился рядом новых работ. Обзор некоторых из них см.: Benario H. W. Recent work on Tacitus (1974-1983) // ClW. Vol. LXXX, 1986. P. 78 ff. (назад)
83 Моммзен Т. История Рима. Т. V. С. 9 сл.(назад)

(c) 2002 г. К.В. Вержбицкий
(c) 2002 г. Центр антиковедения