Публикации Центра антиковедения СПбГУ

Л.Г. Печатнова
Спарта и Персия: история отношений
(середина VI в. - 413 г. до н.э.)


Проблемы античной истории
Сборник научных статей к 70-летию со дня рождения проф. Э.Д. Фролова.
Под редакцией д-ра ист. наук А.Ю. Дворниченко.
СПб., 2003. ISBN 5-288-03180-0
- 73 -

Последний этап Пелопоннесской войны обычно именуют Ионийской войной, и это вполне правомерно, ибо главным театром военных действий с 413 по 404 г.1 стало побережье Малой Азии. Здесь в конечном итоге решилась и судьба всей Пелопоннесской войны. Спартанская коалиция с 413 по 411 годы претерпела существенные изменения. В ее состав вошли многие бывшие союзники и данники Афин, отпавшие от них сразу же после сицилийской катастрофы.

После распада Афинской архе вторым по своим катастрофическим последствиям для Афин стало появление на сцене нового партнера Спарты - Персии. Персидская держава до той поры активно не вмешивалась в общегреческую войну. Теперь же Персия решила, что наступил самый удобный момент для заключения союза с будущей державой-победительницей, и на роль таковой она выбрала (правда, с известными колебаниями) Спарту. Только союз со Спартой мог вернуть ей греческие города Малой Азии и обезопасить ее западные границы. С этого момента начинаются дипломатические переговоры Персии и Спарты, которые через два года в 411 г. привели к заключению серии спартано-персидских договоров, в результате которых Спарта получила необходимые средства для ведения войны.

После заключения союза с Персией военно-политическая ситуация для обеих воюющих сторон резко изменилась. Афинскому флоту Спарта скоро смогла противопоставить собственный флот, построенный и экипированный на персидские деньги. Ионийская война стала по преимуществу войной морской. И Спарта, будучи уже морской державой и дав бой Афинам в их собственной стихии, вышла победительницей в Пелопоннесской войне.

Вопрос о роли Персии в последний период Пелопоннесской войны представляется нам очень важным. Но для лучшего понимания внутренних механизмов спартано-персидского альянса необходимо вкратце изложить всю ту цепь военно-политических и дипломатических отношений, которые существовали между Персией и Спартой до 413 г. Что касается источников по этому вопросу, то тут самым ценным

- 74 -

и полным нужно признать труд Геродота по истории греко-персидских войн. Живому интересу Геродота к истории Востока мы обязаны многими сохранившимися сведениями о ранних контактах Персии и Греции. У Геродота имеется целый комплекс новелл, охватывающих отношения лидийских и персидских царей с греческим миром и, в частности, со Спартой. Для периода после греко-персидских войн и до 413 г. основным нашим источником является Фукидид.

Судя по данным античной традиции, архаическая Спарта была открыта для торговых и культурных контактов с Египтом и странами Востока. К середине VI в. она выходит уже на уровень государственных отношений с этими странами. Так, согласно Геродоту (I, 69), между 550 и 546 г.2 Спарта заключила союз с лидийским царем Крезом. Не приходится сомневаться в достоверности этого сообщения Геродота. Его рассказ, выдержанный в обычном для Геродота новеллистическом стиле, перемежается выражениями, явно заимствованными из документальной прозы. Так, например, фраза из речи Креза: "... желаю быть вашим другом и союзником без коварства и обмана" (I, 69), прямо взята из эпиграфических документов того времени. Да и сама процедура заключения союза, когда Крез послал подарки, а спартанцы их приняли, является обычной для договорного процесса VI в.

Для Креза договор со Спартой был одним из ряда аналогичных договоров, которые он заключил с дружественными государствами, желая организовать антиперсидскую коалицию (Her. I, 77). Выбор царя пал на Спарту не случайно: он хорошо был осведомлен о военной мощи возглавляемого Спартой Пелопоннесского союза3 и надеялся обрести там неисчерпаемый рынок высокопрофессиональных наемников.4 В этом достаточно деликатном деле он вполне мог рассчитывать

- 75 -

на посредничество Дельф, с которыми у него были самые теплые отношения (Her. I, 54).5 Союз был заключен, и тем самым Спартой был сделан первый шаг в азиатскую политику.

Понятно, зачем Крезу нужен был этот союз, но чем руководствовалась Спарта при его заключении? Возможно, Спарта заключила этот договор, вообще ничего не зная о персидской угрозе или плохо себе представляя степень могущества Персидской державы.6 Греки того времени считали Лидию самой могущественной и богатой державой в мире, и союз с ней, по-видимому, казался Спарте очень выгодным в экономическом плане и совершенно необременительным - в политическом. Действительно, Лидия кроме всего прочего была богата драгоценными металлами и экспортировала их во многие греческие города, в том числе и в Спарту (Her. I, 69). Слишком малый объем информации не дает возможности однозначно ответить на вопрос о том, какие цели ставила перед собою Спарта, заключая союз с Лидией. Но сам факт заключения подобного союза и готовность спартанцев оказать военную помощь Крезу - явные свидетельства активной внешнеполитической позиции Спарты. Правда, несмотря на просьбы Креза, помощь ему так и не была послана, но, судя по свидетельству Геродота, вины Спарты в том вроде бы не было: о лидийской катастрофе стало известно в тот момент, когда спартанский флот был уже готов отплыть в Азию (I, 83).

Второй попытке вовлечь ее в "восточную" политику Спарта, конечно, обязана своему реноме сильной военной державы. В 546 г. в Спарту прибыли послы от греческих городов Малой Азии с просьбой оказать им военную помощь в борьбе с Киром, царем Персии (Her. I, 141; 152). К Спарте малоазийские греки отчасти обратились еще и потому, что знали о существовании между Спартой и Лидией союзнических отношений, скрепленных официальным договором. Будучи подданными Лидии, они справедливо считали, что и на них распространяется

- 76 -

этот договор. Во главе посольства стоял фокеец Пиферм, и это, по-видимому, не случайно. Архаическая Спарта, скорее всего, имела постоянные торговые сношения как с Фокеей, так и с другими крупными торговыми центрами Малой Азии.7

Но, несмотря на просьбы приморских греков, спартанское правительство посчитало для себя неразумным вмешиваться в их безнадежную борьбу с Персией и ответило им отказом. По словам Геродота, спартанская апелла даже толком не выслушала фокейского посла, заранее настроенная против оказания какой-либо помощи ионийцам (I, 152). Категорическое нежелание Спарты конфликтовать с Персией, по мнению М.Клауса, объясняется тем, что после падения Лидии "поблек стимул, который заключался в богатстве лидийского царя и в вере в собственную непобедимость".8 Однако, желая быть в курсе происходящих событий, спартанцы послали к берегам Малой Азии свой разведывательный корабль (Her. I, 152).

Иония, предоставленная самой себе, после незначительного сопротивления была вынуждена подчиниться и признать свою вассальную зависимость от Персии. По существу для нее это было только сменой господ. Спартанцы же post factum отправили посольство в Сарды, где находился тогда Кир, и демонстративно заявили, что они якобы "не позволят ему (Киру) разорить ни одного эллинского города" (Her. I, 152). Это сообщение Геродота о посольстве в Сарды и о странном заявлении спартанского представителя некоторые комментаторы считают вымышленным. По их мнению, оно понадобилось Геродоту только для того, чтобы показать контраст между ионийской роскошью и спартанской простотой нравов.9 Но, как нам кажется, на это можно взглянуть и с другой стороны. Спартанцы отказали малоазийским грекам в военной помощи, но кто им мог помешать высказать свою точку зрения на поведение Персии по отношению к попавшим

- 77 -

им в руки греческим полисам? Конечно, на Кира заявление спартанских послов не могло произвести какого-либо впечатления, Спарта же таким образом пыталась "сохранить лицо". Судя по данному эпизоду, Спарта уже в середине VI в. делает заявку на роль арбитра в межгосударственных делах. Подобные дипломатические шаги должны были только усилить моральный авторитет Спарты среди греков.

Свою первую уже военную экспедицию на греческий Восток спартанцы совершили в 524 г. Она была направлена против тирана Самоса Поликрата. Для Геродота это мероприятие спартанцев было настолько масштабным событием, что он даже назвал его "первым походом в Азию лакедемонских дорийцев". Геродот приводит подробный рассказ об этих событиях. Его информация, по-видимому, зиждется на вполне надежных источниках: местной самосской традиции и семейной традиции спартанца Архия, погибшего на Самосе (III, 55). Поводом к военному вмешательству послужило обращение к Спарте политических противников Поликрата, самосских аристократов, а официальным мотивом - месть за пиратскую деятельность Поликрата, от которой пострадали, в частности, и спартанцы. Полное отсутствие интереса к речи самосских изгнанников в спартанской апелле, по-видимому, объясняется тем, что никакого обсуждения и не предполагалось, ибо решение о походе уже было принято (III, 44-46).

Спартанцы, очевидно, без проблем высадились на Самосе и захватили весь остров, кроме самого города, к осаде которого они и приступили. Однако, по словам Геродота, "после сорокадневной безуспешной осады города Самоса они отплыли назад в Пелопоннес" (III, 56). Таким образом, их первый поход на Восток фактически окончился неудачей. По-видимому, спартанцы настолько вяло вели военные действия на Самосе, что ходили даже слухи, будто спартанское командование было подкуплено Поликратом. Геродот, хорошо осведомленный в самосских делах, считает эту версию недостоверной (III, 56), хотя мы не взялись бы категорически ее отрицать. Спартанская история буквально наполнена эксцессами подобного рода, которые свидетельствуют о большой степени коррумпированности спартанской политической элиты.

Зачем же спартанское правительство решило вмешаться в дела Самоса, с которым до этого у Спарты не было никаких трений, а, вмешавшись, так вяло проводило военную кампанию? Здесь возможно несколько объяснений. Самое простое и лежащее на поверхности заключается в следующем: спартанцы так же, как и многие другие греки архаического периода, обладающие флотом, нередко промышляли

- 78 -

пиратством. Они, конечно, с радостью воспользовались "законным" поводом пограбить богатый Самос. Отчасти борьбу с Поликратом можно рассматривать и как очередное звено в принципиальной антитиранической политике Спарты (Her. I, 59; Thuc. I, 18; 122,3; V, 59,5; Plut. De mal. Her. 21; 22).10 Однако в эту схему никак не укладываются отдельные факты, например, заступничество Спарты за Гиппия, изгнанного тирана Афин (Her. V, 91). По-видимому, вмешательство Спарты в дела Самоса, кроме принципиальных идеологических моментов, важных для общественного мнения, объясняется главным образом давлением Коринфа, самого влиятельного после самой Спарты члена Пелопоннесского союза. Геродот прямо говорит, что "коринфяне со своей стороны содействовали тому, чтобы поход против Самоса состоялся" (III, 48). Надо заметить, что вообще большинство внешнеполитических инициатив Спарты, даже таких важных, как Пелопоннесская война, во многом инициировались Коринфом. Торговые интересы Коринфа очень страдали от владычества на море пиратского флота Поликрата, который господствовал в Эгейском море и "разорял без разбора земли друзей и врагов" (Her. III, 39).11 Коринф, кроме того, был встревожен дружескими связями, которые установились между Самосом и его непокорной колонией Керкирой (Her. III, 48-49; Plut. De mal. Her. 22). Можно согласиться с мнением Г.Гранди, что здесь, как и во многих других случаях, инициатива принадлежала Коринфу.12 Но с другой стороны, ошибочно было бы рассматривать Спарту только как пассивный объект коринфской внешнеполитической инициативы. Поход на Самос, конечно, свидетельствует о желании Спарты расширить круг своих союзников и сделать этот остров спартанским агентом влияния на Востоке.

Но рост могущества Персидской державы и ее активная экспансия в Малую Азию заставили Спарту на время отказаться от каких-либо

- 79 -

военных авантюр на Востоке. Так спартанцы решительно отказались помочь восставшим ионийцам, которые могли рассчитывать на успех только в случае эффективной помощи со стороны метрополии. Но их обращение к Спарте, наиболее сильному в военном отношении государству, оказалось тщетным (Her. V, 49-51). Спартанцы не могли и не хотели ввязываться в эту весьма сомнительную и опасную, с их точки зрения, авантюру, которая могла навлечь на них гнев Великого царя, тем более что во главе Ионийского восстания по большей части стояли тираны, ставленники самих персов. Один из них, Аристагор, тиран Милета, прибыл в Спарту и лично попытался убедить царя Клеомена начать военные действия против Персии. (На рубеже VI-V вв. подобные решения принимались еще царями). Он даже привез с собою медную доску с картой Персии и объяснил Клеомену, что народы, населяющие Персидскую империю, "гораздо богаче всех остальных: прежде всего - золотом, потом - серебром, медью, пестрыми одеждами, вьючными животными и рабами" (Her. V, 49). Но, согласно Геродоту, Клеомен немедленно прервал переговоры, узнав, что путь от побережья Малой Азии до Суз преодолевается за три месяца (V, 50). Ведь любому спартанцу было понятно, что армия, удалившись так далеко от морского побережья, вряд ли останется боеспособной.

Даже если предположить, что царь Клеомен лично был за оказание помощи ионийским грекам,13 он не мог быть уверен в том, что главные морские члены Пелопоннесского союза, Коринф и Эгина, последуют примеру Спарты. Флоты этих государств (хотя они и считались значительными в Греции) никак не могли равняться с финикийским флотом, который специально предназначался Великим царем для охраны малоазийского побережья. Момент для вмешательства в восточные дела был неудачен еще и потому, что именно тогда Спарта стояла на пороге военного конфликта со своим старым наследственным врагом Аргосом. А для войны на два фронта Спарта не имела необходимых материальных и людских ресурсов. В дальнейшем Спарту не раз обвиняли и в отсутствии патриотизма, и в предательстве дела восточных эллинов. Но суд потомков вряд ли был достаточно справедливым. Геродот, прекрасно знавший все перипетии Ионийского восстания, полностью оправдывает поведение Спарты. Позицию же Афин он, наоборот, считает весьма неразумной и недальновидной,

- 80 -

ибо их двадцать кораблей, посланные в Малую Азию, не могли принести реальной пользы, но зато в дальнейшем послужили прекрасным поводом для нападения персов на материковую Грецию. По этому поводу Геродот заявляет: "А эти корабли стали началом всех бед для эллинов и варваров" (V, 97).

Что касается положения малоазийских городов после восстания, то оно изменилось в худшую для греков сторону. Как считает А.Ольмстэд, только после этого восстания Иония стала интегральной частью Персидской империи.14 Самостоятельность отдельных городов была существенно ограничена, тирании, ранее насаждаемые самими персами и не оправдавшие себя в ходе восстания (персы помнили о роли Гистиея и Аристагора), были вскоре упразднены и заменены режимами, которые Геродот называет демократическими (VI, 43).15 В них персы, по-видимому, видели более надежную опору своему владычеству, чем в разочаровавших их тираниях. Насаждая так называемые демократии, персы, скорее всего, руководствовались исключительно конъюнктурными, а не идеологическими соображениями.16 По отношению к любым дистанцированным народам и культурам такое отношение можно считать нормативным. Так Македония иногда поддерживала в Греции режимы крайне демократического толка, а Рим в определенный момент нашел для себя возможным опереться на спартанского тирана Набиса.

Персия после подавления Ионийского восстания уже была готова начать экспансию на запад. Генеральная репетиция в Ионии показала, что партикуляризм отдельных полисов - чрезвычайно удобная среда для завоевания всей Греции. Дальнейшие события не раз подтверждали верность этого положения. И если бы ни Афины, которые сумели объединить Грецию в единый военный лагерь, будущая судьба греческого мира могла бы быть иной. Выдающаяся роль Афин в деле спасения Эллады ни в античной, ни в современной историографии не вызывает сомнений.

- 81 -

Не таков взгляд на участие Спарты в войне с персами. Эта первенствующая в военном отношении держава далеко не сразу включилась в общеэллинское дело. Только когда ее государственные мужи поняли, что война одинаково грозит эллинам и по ту, и по эту сторону Истма, они приняли решение принять активное участие в военной кампании. До 477 г. верховное командование объединенной армией принадлежало Спарте. Но по целому ряду причин, главным образом благодаря активной позиции Афин, верховенство Спарты в войне к 477 г. стало уже анахронизмом. Эта метаморфоза во многом объясняется как негибкой политикой спартанских властей, так и грубыми просчетами спартанских командующих. Как известно, после взятия Византия союзники отказались подчиняться спартанскому руководству и предложили начальство в морской войне афинянам.

Спарта приняла это решение союзников без всяких возражений17 . Такая странная уступчивость Спарты не может не вызывать удивления. Ведь в это время она еще оставалась во мнении не только греков, но и персов самым сильным в военном отношении государством. Недаром в битве при Платеях Мардоний поставил против спартанцев самую сильную часть своего многонационального войска - персов (Her. IX, 31). Таким образом, не военная слабость была причиной столь удивительной уступчивости Спарты в вопросе военной гегемонии. Фукидид так объясняет этот акт миролюбия: спартанские власти боялись, что "посланные за рубеж полководцы могут быть подкуплены (как это они уже испытали на примере Павсания)" (I, 96,7). Эту же причину отказа Спарты от гегемонии приводит и Плутарх (Arist. 23).

Какова же роль в этом деле спартанского наварха Павсания? Ведь именно его поведение послужило формальным предлогом для замены спартанских адмиралов афинскими. Незаменимым источником в этом вопросе является Фукидид.18 Его экскурс, посвященный Павсанию, редкий пример интереса Фукидида к биографии и личности (I, 128-134). По-видимому, в распоряжении Фукидида имелись бумаги из архива Павсания. Во всяком случае, он цитирует два письма из переписки Павсания с Ксерксом. Г.Шефер усматривает стилистическое

- 82 -

сходство писем с текстами спартано-персидских договоров 413-411гг., приводимых Фукидидом (VIII, 18; 37; 58).19 Комментатор Фукидида А.Гомм, не берясь судить о том, как сохранились эти письма, считает их подлинными, основываясь на некоторых текстуальных совпадениях писем с сохранившимися надписями.20 М.А. Дандамаев, оценивая письмо Ксеркса к Павсанию (Thuc. I, 129, 3), считает, что по стилю оно напоминает ахеменидские надписи и бесспорно является подлинным. Он полагает, что Фукидид имел копию с греческого перевода персидского оригинала.21

Эта переписка между спартанским навархом и персидским царем - весьма знаменательное явление. Судьба греко-персидских войн к 479-478 гг. уже была решена, и Персия, проиграв их в военном отношении, по-видимому, решила исправить дело путем дипломатических интриг. Уже первые контакты с греками показали персам, что греческие государственные деятели, как правило, не могут устоять перед взятками. Именно поэтому Ксеркс после серии военных неудач решил обратиться к подкупу. Случай скоро представился. Павсаний, опекун малолетнего царя Плистарха, а ныне главнокомандующий объединенным греческим флотом в Геллеспонте, сам шел на сближение с Персией.22 Он, пользуясь своим положением, сумел оказать ряд важных услуг персидскому царю и благодаря этому наладить личные контакты с Ксерксом. Так он тайно вернул царю нескольких его родственников, которые попали в плен после взятия греками Византия. Эта акция была его личной инициативой, осуществленной в тайне от прочих греков (Thuc. I, 128, 5-6).

- 83 -

Вопрос заключается в том, действовал ли Павсаний полностью на свой страх и риск или за ним стояли какие-то заинтересованные круги в самой Спарте, желающие заключения союза с Персией в качестве противовеса все возрастающей мощи Афин. Детальный рассказ Фукидида об аресте Павсания наводит на мысль, что, по крайней мере, часть эфоров сочувствовала регенту (I, 128-134, особенно 134, 1), так что имеет под собой некоторое основание мнение Ф.Мищенко, что "дружественные отношения его с персидским царем не только не осуждались, но до известного предела даже поощрялись сильной политической партией в Лакедемоне".23 Во всяком случае, только при наличии сторонников в Спарте Павсаний мог безнаказанно в течение долгого времени проводить более чем странную с официальной точки зрения политику. Общая вражда к Афинам часто будет соединять Спарту с Персией и впоследствии. Возможно, Павсаний в случае успеха переговоров рассчитывал добиться для себя царского титула. Это было не столь уж невероятно, как может показаться с первого взгляда. За ним стояли большие деньги. Павсаний, бесспорно, был очень богатым человеком. Неограниченный персидский кредит (Thuc. I, 129; Diod. XI, 44) и большие средства, полученные в бытность его общегреческим главнокомандующим (Her. IX, 81), внушали Павсанию уверенность в реальности любой политической авантюры. С помощью денег и связей он надеялся успешно решить стоящие перед ним политические задачи (Thuc. I, 131, 2).

Конечно, вряд ли можно полностью согласиться с мнением Геродота, который даже употребляет в отношении Павсания термин "tuvranno"" (V, 32), и Фукидида, что Павсаний стремился "к владычеству над всей Элладой" (Thuc. I, 128, 3; Dem. LIX, 97-98).24 Его амбиции, возможно, так далеко не простирались. Но Фукидид верно передает то общее впечатление, которое сложилось в обществе о неприемлемом для грека поведении спартанского лидера. Не могла не возмущать, например, вызывающая надпись, которую после битвы при Платеях Павсаний приказал сделать на треножнике, установленном в Дельфах (Thuc. I, 132,2). В ней он объявлял лично себя победителем при Платеях. Спартанские власти замяли скандал, приказав выскоблить с треножника имя Павсания и "взамен вырезать имена всех городов", участвовавших в битве. В высокомерии и спеси обвиняли Павсания также и за посвятительную надпись, которую он поместил

- 84 -

на медном кратере, поставленном на морском побережье близ Византия. В эпиграмме, цитируемой Афинеем, Павсаний называет себя "начальником (архонтом) обширной Эллады" (Athen. XII, 536 a; cp.: Her. IV, 81). Конечно, подобные факты и легли в основу представления (впрочем, вполне справедливого) о Павсании как о непомерном честолюбце.

Но если у Павсания и были далеко идущие планы относительно всей Греции, первые шаги по их осуществлению он должен был сделать дома. Для начала ему следовало добиться первенствующего положения в самой Спарте, став там царем. В глазах людей, получивших спартанское воспитание и проникнутых духом корпоративной исключительности, карьерный успех в Спарте имел абсолютную ценность. Только царская власть могла дать Павсанию возможность действовать более или менее самостоятельно, оставаясь при этом в рамках конституции. Его принадлежность к дому Агиадов, с одной стороны, и неограниченный персидский кредит, с другой, были надежными основаниями для инициирования изменений в законе о престолонаследии, тем более что перед Павсанием стояла задача более простая, чем это будет в случае с Лисандром. Ведь он, в отличие от последнего, уже принадлежал к царскому дому. В качестве дополнительного аргумента в защиту законотворческих устремлений Павсания может служить одно любопытное замечание в "Политике" Аристотеля, согласно которому Павсаний хотел аннулировать эфорат.25 Ничего необычного в этом желании Павсания, конечно, нет. Эфорат с момента своего возникновения оставался антагонистом царской власти. Слабые цари ему подчинялись, сильные пытались минимизировать влияние эфората или путем конструктивного с ним сотрудничества (например, Агесилай), или путем его уничтожения (царь Клеомен III в 227 г., наконец, избавился от этой магистратуры - Plut. Cleom. 10). Для Павсания аннулирование эфората означало избавление от опеки полиса. Под стандартными лозунгами возврата к старине (согласно устойчивой традиции эфорат не был ликурговым изобретением) Павсаний надеялся

- 85 -

осуществить аристократический реванш, отводя себе при этом роль лидера спартанской аристократии.

Павсаний свои широкомасштабные планы по частичному изменению конституционных основ государства во многом связывал с установлением долговременных связей Спарты с Персией. Причем себя он мыслил в этой конструкции главным звеном, через которое потекут деньги из Персии в Спарту (в конце Пелопоннесской войны именно по этому сценарию будет действовать Лисандр). Источники дают нам представление и о механике дела. С помощью женитьбы Павсаний хотел сблизиться с персидской элитой и получить щедрое приданое, необходимое ему для осуществления своих планов. Для этого он, по одной версии, пытался жениться на дочери персидского царя (Thuc. I, 128, 6), по другой - на дочери Мегабата, сатрапа Фригии, причем, по словам Геродота, с последней он даже успел обручиться (V, 32).

Первая версия кажется нам заведомо фантастичной. Ведь согласно персидским обычаям, дочь царя могла выйти замуж только за персидского аристократа.26 Но в дипломатической переписке обсуждение подобного гипотетического брака могло быть обычной для Востока формулой вежливости с обязательным для этого жанра элементом гротеска. Примером подобного "восточного" гротеска могут служить слова Кира Младшего, обращенные к спартанскому наварху Лисандру. Во время переговоров в Сардах в 407 г. Кир заявил, что готов отдать Лисандру не только привезенные от отца 500 талантов, но и все свои личные средства, включая драгоценный трон, на котором он в тот момент сидел (Xen. Hell. I, 5, 3-4).

Что касается второй версии об обручении Павсания с дочерью сатрапа Мегабата, то ничего невероятного здесь нет. Брачные союзы между представителями персидской и греческой элит были делом обычным. Так Фемистокл получил в дар от Ксеркса не только три города, но и жену, происходящую из знатного персидского рода (Diod. XI, 57,6; ср.: Her. VIII, 136). Этот обычай будет продолжен и в период эллинизма. Антипатр, например, в 323 г. обращаясь к сатрапу Геллеспонтской Фригии за помощью, обещал отдать ем в жены свою дочь (Diod. XVIII, 12,1).

- 86 -

Однако брачным планам Павсания не суждено было осуществиться. Мегабат по какой-то причине был отрешен от должности и вместо него прислан перс Артабаз с поручением оказывать всяческое содействие Павсанию и пересылать его письма царю (Thuc. I, 129). Но эти уже налаженные контакты с персидским царем вскоре были прерваны. Павсаний по требованию союзников был смещен с должности наварха и вызван в Спарту для объяснений. Павсания обвиняли в том, что он, отличаясь персофильским образом мыслей, окружил себя двором наподобие восточного монарха и пышной свитой, набранной из варваров. Не нравилось его греческому окружению и то, что он затруднил доступ к своей особе (Thuc. I, 130; Diod. XI, 46, 2-3).27

В начале 477 г. уже как частное лицо Павсаний обосновался в Колонах (в Троаде).28 Выбор Колон в качестве возможного убежища, по-видимому, был не случаен. Этот город располагался недалеко от Даскилия, резиденции сатрапа Артабаза. Как это было в обычае у персов, Колоны, скорее всего, были подарком Павсанию от царя.29 Как известно, целый ряд крупных политических деятелей Греции, оказавшись в изгнании, стали правителями приморских греческих городов.30 Это, по-видимому, была принципиальная линия персидской политики - в многонациональной стране ставить наместниками отдельных областей и городов местных национальных лидеров. В случае с греческими городами ими часто становились известные политики-эмигранты из материковой Греции. Думается, если бы Павсаний не вернулся в Спарту, он разделил бы участь прочих знатных греческих изгнанников и закончил бы жизнь вассалом персидского царя.

- 87 -

Здесь в Колонах Павсаний продолжил свою интригу с Артабазом (Thuc. I, 131,1). Как долго эти сношения продолжались, неизвестно, но, скорее всего, несколько месяцев.31 Наконец разразился скандал, и эфоры были вынуждены во второй раз отозвать Павсания в Спарту. Павсаний подчинился. Он не боялся ответственности за свои действия в Азии, рассчитывая на поддержку друзей и единомышленников в самой Спарте.32 Фукидид утверждает, что Павсаний сбирался "уладить дело подкупом" (I, 131, 2).33 На этом, по-видимому, и зиждилась его уверенность в своей безнаказанности. Возможно, ему и на этот раз удалось бы выйти сухим из воды, но он погубил себя связью с илотами, которым, как рассказывает Фукидид, "обещал свободу и права гражданства" (I, 132). Это было самое тяжкое преступление против спартанской конституции, и Павсанию оно стоило жизни.34

Павсаний, этот предтеча Лисандра, первым из греков сделал ставку на союз с Персией, поискам которого он посвятил последние годы своей жизни. Интересы его собственной карьеры, интересы той "партии", которая стояла за ним, были непосредственно связаны с созданием спартано-персидской коалиции. Но время для нее еще не пришло. Спарта времен Павсания еще не находилась у той роковой черты, чтобы оплачивать финансовую помощь Персии фактическим признанием своей полувассальной от нее зависимости. Но уже в конце V в. спартанские военачальники станут обивать пороги дворцов персидских сатрапов и самого Великого царя, униженно прося денег на содержание армии и флота.

Что касается персидского царя, то для него опыт с Павсанием не прошел даром. С этого времени персидский двор начинает пристально следить за событиями, развертывающимися в Греции, и использовать все возрастающую вражду между Афинами и Спартой для укрепления собственных позиций в Малой Азии. Персидский двор, гостеприимно принимая многочисленных греческих изгнанников, мог получать через

- 88 -

них достоверную информацию о политическом состоянии ведущих греческих государств.35

После 459 г. основным направлением политики персов в Греции становится поддержка ими любых партий и движений антиафинского толка (Thuc. I, 115). Подобные настроения в Персии во многом были спровоцированы афинской стороной. В 459 г. афиняне вмешались во внутренние дела Персии, послав на помощь восставшему Египту флот из 200 кораблей (об этих событиях см.: Her. III,12, 15; VII, 7; Thuc. I, 104, 109-110; Diod. XI, 71, 74-75, 77; XII, 3). Оказавшись в весьма затруднительном положении, Артаксеркс попытался использовать антагонизм Афин и Спарты с тем, чтобы побудить последнюю открыть "второй фронт". По рассказу Фукидида (I, 109-110), в 458 г. царь послал в Спарту посольство во главе с Мегабазом с тем, чтобы оно склонило спартанцев к вторжению в Аттику. По расчетам персидской стороны интервенция Спарты в Аттику неминуемо побудила бы Афины отозвать свой флот из Египта. Мегабаз, хотя он широко использовал технику денежных подарков, никаких конкретных результатов не достиг. По словам Фукидида, "деньги были растрачены напрасно, и Мегабазу с остатком денег пришлось возвратиться в Азию" (I, 109, 3). Диодор дает ту же версию, что и Фукидид, но отрицает факт подкупа (XI, 74, 6).

Хотя посольство Мегабаза с формальной стороны трудно назвать удачным, но в плане установления личных контактов оно, конечно, было полезно для обеих сторон. По-видимому, прав Фукидид, утверждающий,

- 89 -

что, по крайней мере, часть персидских денег осела в Спарте, но была потрачена, как мы сейчас сказали бы, не целевым образом. Как раз в эти годы Спарта пребывала в состоянии глубокого внутреннего кризиса. Она в течение десяти лет не могла справиться с восстанием илотов, начавшемся в 464 г., в год великого землетрясения (Thuc. I, 101-103; Diod. XI, 63-64). Таким образом, деньги, полученные от персов (если они хотя бы частично попали в государственную казну, а не в карманы коррумпированных магистратов), были использованы для устранения последствий природных и социальных катаклизмов.

449 г. считается годом окончания греко-персидских войн. Афинское командование после победы у Саламина отозвало флот с Кипра и начало с персидским царем переговоры, в результате которых был заключен Каллиев мир (Diod. XII, 4, 4-6; Plut. Cim. 13).36 По-видимому, обе стороны воспринимали этот мир как вынужденный компромисс. Афиняне освободили от персов Эгейское море, но греческие города Малой Азии в целом остались под властью Персии. Косвенным подтверждением тому, что и после 449 г. Малая Азия вместе с греческими городами формально оставалась законной территорий Персидской империи, является одно замечание Геродота (VI, 42), согласно которому подати, установленные еще Артаферном в 492 г. для городов Малой Азии, неизменно выплачивались Персии "вплоть до сего дня" (т.е. до 20-х гг. V в.). Во всяком случае, в Афинах этот договор считался позорным, а его автора Каллия обвинили во взяточничестве и привлекли к суду (Dem. XIX, 273).

Чем же были недовольны афиняне? По-видимому, тем, что им официально пришлось признать всю Малую Азию, включая греческие города, наследственным владением царской династии. Правда, судя по некоторым деталям, царь de facto уступил им право сбора фороса с части городов своих западных сатрапий. Во всяком случае, так можно понять одну любопытную реплику у Исократа, где он говорит о том, что афиняне устанавливали некоторые из налогов (во владениях царя) (Paneg. 120). Это замечание в какой-то мере может объяснить реальную

- 90 -

расстановку сил в Малой Азии после заключения Каллиева мира. Царю пришлось скрепя сердце даровать афинянам то, что они уже отобрали у него силой. Правда, судя по одному замечанию Фукидида (VIII, 5,5), формально царь никогда не отказывался от своих владений в Малой Азии, и малоазийские греческие города, несомненно, продолжали присутствовать в персидском налоговом реестре и после установления там афинского господства.37 Компромисс здесь заключался, по-видимому, в следующем: часть приморских греческих городов, попавших в сферу афинского влияния, продолжали и после Каллиева мира платить форос Афинам, а города со смешанным населением - Диодор их называет "двуязычными" (XI, 60) - безусловно, возвращались царю. Для персидской стороны подобная практика делегирования налогов была в порядке вещей. Так, например, спартанскому наварху Лисандру Кир Младший в конце Пелопоннесской войны предоставил право взимать форос с городов западных сатрапий (Xen. Hell. II,1,14; Diod. XIII,104,4).

В своей оценке Каллиева мира мы согласны с С.Я. Лурье, по словам которого "персы в 449г. переуступили афинянам право взимать с городов Малой Азии царский форос приблизительно в тех же размерах, в каких он уплачивался царю,38 и право непосредственно управлять этими городами под верховной властью царя".39 Во всяком случае, после 449г. враждебные действия между Грецией и Персией прекратились. Начался период с 449 по 412 год, который по аналогии с современностью некоторые западные историки называют периодом холодной войны между Афинами и Персией.40

Афины за сравнительно короткий срок несколько раз увеличивали форос, собираемый с союзников, и, возможно, кое-кто из малоазийских общин справедливо считали, что в составе Персидской монархии им жилось намного лучше.41 Как полагает Г.Гранди, будь у них право свободного выбора, многие греческие города предпочли бы господство Персии господству Афин.42 Такие антиафинские настроения

- 91 -

всячески культивировались самими персами. Правители малоазийских сатрапий, по-видимому, не жалели денег для поддержки проперсидских партий внутри греческих городов, а иногда даже прибегали к посылке прямой вооруженной помощи своим сторонникам. Так в 430 г. сатрап Сард Писсуфн направил своего офицера в Колофон с тем, чтобы тот помог изгнать из города проафинскую партию (Thuc. III, 34).

Десятью годами раньше в 440 г. Писсуфн открыто поддержал восставший Самос.43 Он направил на остров 700 своих наемников и с их помощью самосским олигархам удалось устроить государственный переворот и подавить выступления проафинских элементов. Афинский гарнизон, находящийся на острове, был взят в плен и передан в руки Писсуфна (Thuc. I, 115; Diod. XII, 27, 3).

Такие действия Писсуфна были, конечно, нарушением Каллиева мира и при известной поддержке персидского царя могли привести к открытому вооруженному конфликту между Персией и Афинами. Думается, что само восстание на Самосе было бы невозможно, если бы не уверенность восставших в безусловной поддержке Персии. Самосский флот, состоящий из 55 триер, был слишком слаб, чтобы в одиночку сражаться с флотом Афинского союза. Судя же по количеству кораблей (160!), которые афиняне направили в самосские воды, они были очень встревожены не столько восстанием на Самосе, сколько могущим последовать за ним общим восстанием союзников вкупе с персидской угрозой. Писсуфн имел огромную власть. Действия его как племянника Великого царя и сатрапа Сард могли быть прологом к новой войне с Персией. Это понимали и в Афинах, и в Сузах. Но Артаксеркс в тот момент не решился пойти на открытый военный конфликт с Афинами: ведь Афинская империя была на своем подъеме, а ее флот ничуть не уступал флоту персидского царя. Отсюда вполне объяснимые колебания и нерешительность персидской стороны. Царь, несмотря на просьбы Писсуфна, так и не дал ему финикийский флот, за которым уже было отправлено пять самосских кораблей (Thuc. I, 116). Восставшие самосцы, оставшись один на один

- 92 -

с афинянами, потерпели поражение. В результате на Самосе была восстановлена демократия, и впредь самосские демократы всегда оставались самыми верными союзниками Афин. Зачинщики восстания, самосские олигархи, были изгнаны и поселились на противоположном берегу в Анеях (Thuc. IV, 75, 1). Этот город, скорее всего, контролировали персы.

В 431 г. Спарта объявила Афинам войну. Она продолжалась без малого 30 лет и вошла в историю под названием Пелопоннесской. Афины и Спарта, главы двух враждующих коалиций, с первого дня войны начали активную агитацию за вступление в свои союзы всех нейтральных государств. Естественно, рассматривался вопрос и о возможности союза с Персией. Фукидид среди прочих приготовлений к войне упоминает и о том, что оба лагеря собирались отправить посольства к персидскому царю (II, 7, 1). Действительно, уже в следующем 430 г. мы узнаем о посольстве Спарты в Персию (II, 67). Что касается афинского посольства, то оно, по всей вероятности, имело место не ранее 425/424г. (IV, 50). Правда, в "Ахарнянах" Аристофана, поставленных годом раньше, упоминается какое-то посольство к царю (Acharn. 61-125),44 но свидетельство комедиографа в данном случае не слишком надежный источник, хотя, с другой стороны, выведение на сцену персидских послов вряд ли является простой случайностью. По-видимому, вопрос о союзе с Персией всерьез обсуждался на афинской агоре и почитался злободневным.45

Для Спарты, чье финансовое положение всегда оставляло желать лучшего, союз с Персией был жизненно необходим. Ведение войны требовало огромных денежных средств. Первоначально Спарта большие надежды возлагала на казну Олимпии и Дельф (Thuc. I, 121, 123). Но финансовой поддержки от жрецов было добиться гораздо сложнее, чем моральной. Что касается союзников в Балканской Греции, то они даже при всем желании не могли полностью взять на себя все финансовые

- 93 -

расходы, а у греков Запада в это время были свои проблемы. Оказавшись в таком положении, Спарта была вынуждена буквально в первые дни войны обратиться к персам за финансовой поддержкой.

Первое известное нам спартанское посольство к персидскому царю было послано в 430 г. Фукидид подробно рассказывает и о составе посольства и о его дальнейшей судьбе (II, 67). Кроме официальных членов посольство сопровождал "частным образом некий Поллис из Аргоса" (II, 67,1). Наличие в посольстве аргосца даже в качестве частного лица давало возможность надеяться на хороший прием в Персии. У Аргоса была старая дружба с Персией. По преданию, персидский царский дом происходил из Аргоса (Her. VII, 150). Во время греко-персидских войн да и после них для Аргоса всегда были характерны персофильские настроения.

Миссия спартанских послов была очень трудной: ведь Афины и их союзники контролировали все пути, ведущие к персидской территории. Послы надеялись на протекцию сатрапа Фарнака, который обещал сопровождать их к царю. Однако перебраться на ту сторону Геллеспонта им так и не удалось. Они были схвачены союзником Афин - фракийским царем Ситалком и переданы в руки афинян. Так закончилось первое посольство Спарты к Великому царю.

Между 430 и 425 гг., по-видимому, имело место несколько посольств, но никаких конкретных сведений о них не сохранилось, кроме единственного упоминания у Фукидида (IV, 50, 2). Вряд ли эти посольства достигли каких-либо конкретных результатов. Война только что началась, и престарелый царь предпочитал пока наблюдать за тем, как будут разворачиваться события. Спартанское правительство в свою очередь испытывало большие колебания по поводу союза с Персией: отсюда недостаток ясности и расплывчатость формулировок в их предложениях, в чем их неоднократно упрекала персидская сторона. Спартанцы не хотели открыто обсуждать судьбу малоазийских греков, по крайней мере, не раньше, чем они будут уверены в получении существенной помощи от персов. А для персидского царя эти переговоры и вовсе не имели цены без официального признания Спартой его прав на всю Малую Азию. Таким образом, в первые годы Пелопоннесской войны будущие союзники только присматривались друг к другу. Судя по всему, никаких конкретных переговоров не велось. Шел скорее процесс постепенного сближения интересов обеих сторон.

В 425/4 г. Артаксеркс решил, что настал удобный момент начать серьезные переговоры со Спартой. В самой Персии только что

- 94 -

был подавлен очередной дворцовый переворот. В Малой Азии удалось достичь определенных успехов, а именно - захватить Колофон, Кавн и некоторые другие греческие города. Спартанцев же, наоборот, постигла большая неудача в Пилосе и Сфактерии, и они уже были готовы заключить мир с Афинами. Но Персию мир в Греции не устраивал. Она неизбежно потеряла бы те преимущества, которых только что добилась в Малой Азии. В такой ситуации персидский двор был склонен положительно решить вопрос о субсидиях Спарте. Для ведения переговоров в начале зимы 425/424г. в Спарту послан был Артаферн, знатный перс из царского рода. В его обязанности входило доставить письмо от Артаксеркса и договориться о посылке спартанского посольства в Персию. Однако Артаферну так и не удалось достичь Пелопоннеса. У реки Стримон его перехватила афинская эскадра и доставила в Афины (Thuc. IV, 50). По словам Фукидида, "Артаферна перевезли в Афины, где его послания перевели с ассирийского письма и прочитали. Помимо прочего, содержание их в основном сводилось к следующему: царь не понимает, чего хотят лакедемоняне, так как все их послы, приезжавшие к нему, говорили разное; и вот, если они желают ясно объясниться, то должны с этим персом отправить к нему послов" (IV, 50, 2).

Судя по тексту этого письма, спартанцы не раз уже вступали в переговоры и с западными сатрапами, и с самим царем. Цель этих переговоров понятна: за счет Персии решить трудно решаемые для Спарты финансовые проблемы. Но спартанцы, чьим главным пропагандистским лозунгом в этой войне было освобождение греков от афинской тирании, не были еще готовы подписать с Персией официальный договор о разделе сфер влияния. Персидскую сторону уже не устраивал двусмысленный Каллиев мир. Царь готов был финансировать спартанцев, но за это, конечно, требовал от них полного отказа от каких-либо притязаний на малоазийскую территорию. Колебания спартанских властей и их нежелание "ясно объясниться" вполне понятны: ведь в глазах всех греков подобный договор был глубоко аморален. Но тем не менее, если бы не смерть Артаксеркса в 424 г. (Diod., XII, 64, 1), союз со Спартой был бы заключен уже тогда. Однако сложная внутриполитическая обстановка заставила Персию на несколько лет дистанцироваться от греческих дел. В Сузах сразу после смерти Артаксеркса началась борьба за власть между несколькими претендентами на трон Ахеменидов (Ctes. Pers. 44-48; Diod. XII, 71, 1). Вступление Дария II на престол в начале 423 г. было ознаменовано восстаниями в нескольких сатрапиях. Их подавление стало основной

- 95 -

задачей царя на ближайшие годы. В такой ситуации царь был очень заинтересован в сохранении мира в Малой Азии и, по-видимому, в 423 г. во время переговоров с афинянами согласился возобновить Каллиев мир (Andoc. III, 29).46

После его возобновления и до 414 г. в отношениях Афин и Персии наступила некоторая стабильность. Обе стороны всячески избегали конфликтных ситуаций и строго соблюдали условия мирного договора. Дарию II приходилось все еще бороться с мятежами в собственной империи, Афины же бросили все силы на подготовку экспедиции на запад. Но в 414 г. афиняне сами нарушили этот хрупкий баланс. Как видно, имперская мечта о расширении своих владений постоянно провоцировала Афины на авантюры, подобные сицилийской. История с Писсуфном стоит в одном ряду с ей подобными. Неуклюжее вмешательство Афин в персидские дела окончательно спровоцировало их разрыв с Персией.

В 414 г. сатрап Сард Писсуфн, исполняющий эту должность уже более 25 лет, поднял антиправительственный мятеж. Ситуация была настолько серьезной, что против Писсуфна царь послал трех известных персидских военачальников, среди них и Тиссаферна, сына знатного перса Гидарна. Мятежный сатрап в свою очередь, воспользовавшись посредничеством карийского династа Аморга, своего внебрачного сына, обратился за помощью в Афины, и афиняне с присущим им авантюризмом опять вмешались во внутренние дела Персидской империи. Весной 414 г. они послали к Писсуфну наемное войско во главе с Ликоном и тем самым вступили в открытый конфликт с Дарием II (Ctes. Pers. 52; Thuc. VIII, 5,5; Andoc. III, 29). Это был в высшей степени легкомысленный и опасный шаг, ибо афиняне, во-первых, оказавшись на стороне проигравших, ничего не получили от своего мероприятия, во-вторых, окончательно испортили отношения с Дарием.

- 96 -

Неприятным для репутации афинян оказалось и поведение их командующего Ликона, передавшего Писсуфна в руки царских военачальников. По словам Ктесия, "за свое предательство он получил от царя города и земли" (Pers. 52).

Эта история положила конец сомнениям Дария. Великий царь не мог простить афинянам вмешательства во внутренние дела его империи и твердо выбрал курс на союз со Спартой. В 413г. после возобновления военных действий в Греции царь начал переговоры со Спартой о заключении союза против Афин.

В заключение отметим следующие, на наш взгляд, важные моменты:

Многолетние отношения с Персией являются показателем того, что Спарта, однажды пробужденная к внешнеполитической активности, результатом которой стало создание ею Пелопоннесской лиги, не ограничилась рамками одного Пелопоннеса. Уже в середине VI в. Спарта заключает союз с Лидией, пытается вести какую-то свою игру с Персией, осуществляет военную экспедицию против тирана Поликрата. В какой-то мере к внешнеполитической активности Спарту подталкивал Коринф, самый авторитетный член Пелопоннесского союза. Так, например, бесспорна ключевая роль Коринфа в организации экспедиции на Самос против Поликрата. Но кроме внешних обстоятельств, в разряд которых можно отнести давление на Спарту ее влиятельных союзников, были и внутренние факторы, разрушающие изнутри привычный изоляционизм Спарты. Главный такой фактор - это деятельность сильных политических лидеров в самой Спарте. Они увязывали свой карьерный успех с обращением Спарты к активной внешней политике. Так для Павсания союз с Персией был обязательным условием для реализации его личных амбиций как у себя дома, так и в масштабах всей Греции. Объективно же заключение подобного союза вело к нарушению баланса биполярного существования греческого мира в пользу Спарты. Желание подтолкнуть Спарту в сторону Персии разделяла с Павсанием и часть спартанской молодежи (Diod. XI, 50: oiJ newvteroi). Уже в 70-60 гг. V в. спартанские граждане, особенно воевавшие за границей вместе с Павсанием, были охвачены страстью к личному обогащению. Во многом именно страхом спартанских властей перед разлагающим влиянием Востока объясняется свертывание всех внешнеполитических инициатив Павсания. Спарта пойдет на союз с Персией только в 413 г. Этот союз для Спарты окажется бомбой замедленного действия. Он запустит механизм, который за два десятилетия изменит облик ликурговой Спарты.

- 97 -

Лисандр осуществит то, что не удалось Павсанию. С помощью Персии он сделает Спарту самым богатым государством Греции, но это будет уже другая Спарта.

Примечания


1 Все даты даны до нашей эры.(назад)
2 О хронологии событий, связанных с последними годами правления Креза, см. специальную статью М.Миллер (Miller M. The Herodotean Croesus // Klio. P. 58-94, особ. P. 80). Начало переговоров со Спартой она датирует августом 548 г.(назад)
3 Точная дата создания союза неизвестна. С определенной долей уверенности можно говорить, что окончательное оформление союза произошло около 550г., когда после победы Спарты над Тегеей картина политических приоритетов в Пелопоннесе приобрела черты завершенности. О дате возникновения Пелопоннесской лиги, включая обзор научной литературы по данной теме, см. в следующих работах В.М.Строгецкого: 1) Возникновение и структура Пелопоннесского союза // Из истории античного общества. Сб. ст. / Горький, 1975. С. 3 и сл.; 2) Полис и империя в классической Греции. Учебн. пос. Н.Новгород, 1991. С. 65 и слл.(назад)
4 С этой целью в октябре 548 г. Крез послал в Пелопоннес свое доверенное лицо - Эврибата из Эфеса - с большой суммой денег. Но последний оказался предателем и вместе с деньгами перешел на сторону Кира (FgrHist 70 F58).(назад)
5 Геродот говорит о почетном декрете дельфийцев в честь Креза и лидийцев. Мы согласны с мнением А.И.Доватура, что "сообщение Геродота прямо и непосредственно основано на документальном источнике". Аргументацию А.И.Доватура см. в кн.: Доватур А. Повествовательный и научный стиль Геродота. Л., 1957. С. 28-30.(назад)
6 О потенциальных возможностях Персии мало что знали даже дельфийские жрецы, лучше, чем кто-либо в Греции, осведомленные о геополитической ситуации в мире. Так, знаменитый оракул, данный ими Крезу, свидетельствует не столько о желании уйти от ответственности за неверное пророчество, сколько об уверенности дельфийцев в абсолютном превосходстве Креза на Востоке. См.: Кулишова О.В. Дельфийское жречество и лидийские правители // Жебелевские чтения - 1. Тез. Докл. научн. конф. СПб., 1998. С. 26-28.(назад)
7 Важным аргументом в пользу известной торговой экспансии Спарты на Восток является наличие у нее в архаический период собственного флота (Her. I, 83), без которого невозможны были бы ни торговые, ни военные контакты с Востоком. В том же духе можно толковать и слова Кира, обращенные к спартанскому посольству, где он всех эллинов (надо полагать, и спартанцев) причисляет к разряду базарных торговцев (Her. I, 153: "Я не страшусь людей, у которых посреди города есть определенное место, куда собирается народ, обманывая друг друга и давая ложные клятвы"). В середине VI в. эти обвинения персидского царя, обращенные к спартанскому глашатаю, не выглядели слишком преувеличенными.(назад)
8 Clauss M. Sparta. Eine Einfьhrung in seine Geschichte und Zivilisation. Mьnchen, 1983. S. 26.(назад)
9 How W.W., Wells J. A Commentary on Herodotus. Vol. I. Oxford, 1912. P.125.(назад)
10 Согласно Аристотелю, "лакедемоняне упразднили очень много тираний... в течение того времени, когда сами они управлялись хорошо" (Pol. 1312 b). О том же говорит и Фукидид в "Археологии" (I, 18, 1). Оба они относят тираноборческую деятельность Спарты к VI в. Плутарх в своем трактате "О злокозненности Геродота" перечисляет поименно изгнанных спартанцами тиранов: все они, за исключением тех, о которых нет точных данных, относятся также к VI в. Таким образом, поход спартанцев против Поликрата хронологически вполне вписывается в эту схему.(назад)
11 Надо сказать, что и у самих спартанцев было немало претензий к пиратам Самоса, действующим под патронажем Поликрата. Так, по свидетельству Геродота, те похитили у спартанцев кратер, посланный ими в дар Крезу, и панцирь, подарок Амасиса (III, 47; cp.: Plut. De mal. Her. 21).(назад)
12 Grundy G.B. Thucydides. Oxford, 1911. P. 230 ff.(назад)
13 Геродот рассказывает о неудачной попытке Аристагора, тирана Милета, подкупить царя (V, 51). По версии Геродота, только дочь Клеомена Горго сумела удержать отца от этого позорного поступка.(назад)
14 Olmstead A.T. History of the Persian Empire. Chicago, 1948. P.157f.(назад)
15 Под демократиями Геродот, скорее всего, имел в виду возвращение к полисным институтам, существовавшим здесь до тиранических режимов. Таким образом, Персия отказалась от вмешательства во внутренние дела своих греческих подданных и предоставила им автономию, которая заключалась, в частности, в свободе выбора государственного устройства.(назад)
16 В целом ряде городов Мардоний оставил прежних династов: Страттиса на Хиосе (Her. IV, 128; VIII, 132), Эака на Самосе (VI, 25), Кадма в Косе (VII, 164), Артемисию в Галикарнассе (VII, 99), сыновей Эантида в Лампсаке (Thuc. VI, 59).(назад)
17 Диодор сообщает, что этому решению предшествовали дебаты в герусии и апелле: "Молодежь и другие спартанцы ревностно ратовали за восстановление спартанской гегемонии, считая, что если они это сделают, то получат много денег..." (XI, 50, 2-3). Однако верх взяло мнение герусии, и Спарта отказалась от своих претензий на гегемонию (50, 7). Аргументацию эфора Гетойморида в защиту такого решения Диодор не приводит.(назад)
18 Ту же версию, что и Фукидид, дает Диодор (XI, 44-45); см. также: Plut. Arist.23; Cim. 6.(назад)
19 Schaefer H. Pausanias // RE. Bd 18. 1949. HbBd 36. Sp. 2577.(назад)
20 Gomme A.W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. I. Oxford, 1966. P.431 f. В.М. Строгецкий, специально занимавшийся историей этого вопоса, приходит к более осоторожному выводу: "Главный вывод более чем векового исследования проблемы аутентичности переписки Павсания с царем заключается в том, что филологический анализ текста писем, проводимых Фукидидом, не позволяет окончательно признать их поддельными" (Строгецкий В.М. Политическая борьба в Спарте в 470-е годы до н. э. (дело Павсания) // Проблемы античной государственности. Сб. ст. Л., 1982. С. 66).(назад)
21 Дандамаев М.А. Политическая история Ахеменидской державы. М., 1985. С. 172сл. О дискуссии по поводу аутентичности этих писем см.: Паршиков А.Е. Павсаний и политическая борьба в Спарте // ВДИ. 1968. № 1. С.129сл.; Oliva P. Sparta and her social Problems. Prague, 1971. P. 148f.(назад)
22 Далеко не все исследователи считают достоверной ту часть рассказа о Павсании, где речь идет об его связях с Персией. Так, по мнению А.Е. Паршикова, все обвинения против Павсания были сфабрикованы совместными усилиями спартанских эфоров и афинских политиков (Паршиков А.Е. Павсаний... С. 130 сл.).(назад)
23 Мищенко Ф. Фукидид и его сочинение // Фукидид. История. Пер. Ф.Мищенко. Вып. II. СПб., 1888. С.191.(назад)
24 Анализ надписи см. в статье А.Е.Паршикова "Павсаний и политическая борьба в Спарте" (С.132).(назад)
25 "Иногда государственный переворот имеет в виду произвести только частичное изменение в государственном строе, например, учредить или отменить какую-либо магистратуру. Так, по утверждению некоторых, в Лакедемоне Лисандр пытался отменить царскую власть, а царь Павсаний - уничтожить эфорат" (V, 1301b 17-20). Среди исследователей нет единого мнения относительно того, кого имел в виду Аристотель, "нашего" Павсания или того, который царствовал на рубеже V-IV вв. О дискуссии по этому вопросу см.: Печатнова Л.Г. Царь Павсаний и политическая ситуация в Спарте в конце V в. // Проблемы политической истории античного общества. Сб. ст. Л., 1985. С. 58слл.(назад)
26 Beloch K.J. Griechische Geschichte. Bd II,1. Berlin, 1927. S.156. Ср., однако, с ситуацией в Лидии, где подобные браки были, по-видимому, в порядке вещей. Так тиран Эфеса Мелан был женат на дочери лидийского царя Алиатта и сестре Креза (Ael. V. h. III, 26). Сам Алиатт имел жену-ионянку (Her. I, 92).(назад)
27 См. комментарий А.Гомма к слову dusprovsodon: "царская власть в Спарте не несла с собой каких-либо атрибутов восточной или новой монархий и, во всяком случае, не означала для граждан невозможности общаться со своими царями обычным порядком" (Gomme A.W. Vol.I. P. 433)(назад)
28 Спорные вопросы датировки этого и последующих событий, связанных с Павсанием, разобраны в статье В.М.Строгецкого "Политическая борьба в Спарте..." С. 74слл.(назад)
29 Так думает, например, Дункер (Dunker H. Der Process des Pausanias // Sitzungsberichte der Preuss. Berlin. Bd 43. 1883. S. 1135f.).(назад)
30 Так Гиппий являлся правителем подвластного персам Сигея на Геллеспонте (Her. V, 91, 94). У Фемистокла во владении было три города - Магнесия, Лампсак и Миунт, причем в Магнесии он даже чеканил монеты со своим собственным именем (Thuc. I, 138,5). В Лампсаке еще спустя несколько веков чтили память Фемистокла, а его потомки пользовались там почетными правами (Plut. Them. 32). Демарат и его потомки владели Пергамом, Тевфранией и Галисарной в Мисии, а Гонгилу из Эретрии, посреднику между персами и Павсанием, было даровано четыре города в Мисии, которые еще в начале IV в. находились в руках у его потомков (Xen. Hell. III, 1,6).(назад)
31 Из всех источников только у Помпея Трога речь идет о семилетнем пребывании Павсания в Колонах (9,1,3).(назад)
32 По словам Диодора, Павсания в основном поддерживала спартанская молодежь. Они "ревностно ратовали за восстановление гегемонии, считая, что, если это сделают, получат много денег" (XI, 50).(назад)
33 Вероятно, что, по крайней мере, двух из пяти эфоров Павсаний сумел подкупить. Возможно, именно эти эфоры в момент ареста дали ему возможность бежать (Thuc. I, 134, 1).(назад)
34 Точная дата гибели Павсания неизвестна. Скорее всего, как думает М.Куторга, это случилось в конце 476 г. (Куторга М.С. Персидские войны. СПб., 1858. С.155).(назад)
35 К числу самых знатных изгнанников, нашедших себе приют в Персии, относятся Гиппий (Her. V, 96; Thuc. VI, 59), Демарат (Her. VI, 67, 70) и Фемистокл (Thuc. I, 137-138). К грекам, которые поддерживали тесную связь с Персией, можно отнести также тиранов городов западных сатрапий. Большую группу составляли предводители наемных отрядов и послы от различных греческих городов. Последние иногда на долгие годы задерживались в Персии. Многочисленной была и греческая диаспора при дворе Великого царя и его сатрапов: греки служили в качестве переводчиков, врачей, строителей, архитекторов, прорицателей, поваров и т.д. Греки были уже в свите первых персидских царей, Кира Старшего и Дария I (Her. I, 153; III, 38; 129-138). Командировки на Восток воспринимались греками как способ поправить свое материальное положение. Так комик Платон в комедии "Послы" предлагал своим согражданам вместо того, чтобы каждый год выбирать девять архонтов, посылать в Сузы в качестве послов девять беднейших афинян с тем, чтобы они вернулись оттуда богатыми господами (Comicorum Atticorum Fragmenta. T.I. Leipzig, 1880. fr.119-121). Таким образом, уже в V в. греки, скорее всего, имели больше сведений об Ахеменидской империи, чем о соседнем Крите. О греках в Персии до Александра см.: Walser G. Zum Griechisch-persischen Verhдltnis vor dem Hellenismus // Historische Zeitschrift. Bd 220. 1975. Hf. 3. S.529-542; Starr G. Ch. Greeks and Persians in the IV Century BC // Iranica Antiqua. Vol. XI. 1975. P.39-99.(назад)
36 Привели ли эти переговоры к формальному заключению мира, точно не известно. Это - одна из дискуссионных проблем греческой истории V в. К дискуссии о Каллиевом мире см.: Лурье С.Я. Примечания к "Кимону" // Плутарх. Избранные биографии. М.; Л., 1941. С.391 сл. № 88; Дандамаев М.А. Политическая история Ахеменидской державы. С.188-193; Строгецкий В.М. Проблема Каллиева мира и его значение для эволюции Афинского морского союза // ВДИ. 1991. № 2; Bengtson H. Griechische Geschichte. 4.Aufl. Mьnchen, 1964. S.212.(назад)
37 Сlassen J. Thucydides. Erklдrt von J.Classen. 2.Aufl. Bd VIII. Berlin, 1885. S. 9-10.(назад)
38 Четыре сатрапии в Малой Азии вместе ежегодно платили 1760 талантов (Gray G.B., Cary M. The Reign of Darius // CAH. Vol. IV. 1926. P.199).(назад)
39 Лурье С.Я. Примечания к "Кимону". С.392.(назад)
40 См., напр.: Eddy S. The Cold War between Athens and Persia, 448-412 BC // CP. Vol. 58. 1973. № 4. P. 214-259.(назад)
41 Насколько сильным в некоторых городах было тяготение к Персии, видно на примере осады Кимоном Фаселиды в Ликии. По словам Плутарха, жители этого города, хотя "и были родом греки, не приняли флота и не пожелали отпасть от царя" (Cim. 12).(назад)
42 Grundy G.B.Thucydides. P. 380f.(назад)
43 По мнению С.Я.Лурье, "восстание на Самосе было частью большого плана, задуманного Персией вместе со Спартой... Вероятно, предполагалось лишить Афины морского господства и передать его Самосу, который, войдя в Пелопоннесский союз, должен был стать проводником спартанской политики" (Лурье С.Я. История Греции. СПб., 1993. С. 366). Этот слишком смелый вывод С.Я. Лурье делает на основании краткой реплики Фукидида: у него коринфяне в речи, произнесенной в Афинах перед началом Пелопоннесской войны, утверждают, что только благодаря их усилиям спартанцы не оказали помощи восставшему Самосу (I, 41,2).(назад)
44 А.Гомм (Vol.III. P.499) считает, что Аристофан говорит о реальном посольстве. С.Эдди (The Cold War... P.253) относит это посольство к 431 г. и даже пытается очертить тот круг вопросов, который мог обсуждаться в ходе переговоров.(назад)
45 Поисками союзников среди "варваров" были озабочены в равной степени и Афины, и Спарта. На какие ухищрения они при этом шли, легко показать на примере союза, заключенного афинянами с фракийским царем Ситалком. В ход было пущено все, даже объявление сына Ситалка "потомком древних афинских царей" и дарование ему гражданских прав в Aфинах (Thuc. II, 29,5; 67,2). Аристофан в "Ахарнянах" едко высмеивает эту манеру ухаживания за фракийцами. У него афинский посол говорит: "Все это время пировал с Ситалком я. Необычайно предан он афинянам. На всех стенах в знак этой дружбы искренней Он написал "Афиняне хорошие" (141-145).(назад)
46 По-видимому, это было только формальное возобновление старого договора в связи с переменой царя. Но в сложной обстановке военного времени даже простое возобновление Каллиева мира становилось дипломатическим событием большого масштаба. Фукидид ничего не говорит об афино-персидских переговорах 423 г. Трудно найти приемлемое объяснение его молчанию, но фактом остается то, что в V-VII книгах (424-413 гг.) его "Истории" никакой информации о Персии нет вообще. Объяснение А.Эндрюса, что в момент написания этих книг Фукидид еще не осознавал значения персидского фактора, вряд ли можно считать удовлетворительным (Andrewes A. Thucydides and the Persians // Historia. Bd 10 1961. Hf.1. P. 1 и passim). Большинство исследователей склонны доверять свидетельству Андокида о возобновлении Каллиева мира, так как его подтверждает один документальный источник (IG II2 8). См., в частности: Andrewes A. Thucydides and the Persians. P. 2ff.; Mattingly H.B. Athens and Persia: two key documents // Philologus. Bd 119. 1975. Hf.1. P. 48-51.(назад)

(c) 2003 г. Л.Г. Печатнова
(c) 2003 г. Центр антиковедения