Публикации Центра антиковедения СПбГУ

|   Главная страница  |


Э.Д. ФРОЛОВ

Традиции классицизма и петербургское антиковедение

Проблемы истории, филологии, культуры, вып.8, Москва-Магнитогорск, 2000, с.61-83.


Введение. Антиковедение и классицизм в России нового времени

Развитие в России исторического знания и становление науки истории, а в ее рамках и формирование науки об античности, было делом непростым и весьма длительным. Объяснялось это прежде всего особенным положением России на восточной окраине Европы, удаленностью восточно-славянских племен, в том числе и тех, что были предками русских, от колыбели европейской цивилизации - античного, греко-римского мира, а соответственно и относительно поздним их приобщением к достижениям античной культуры - к развитой алфавитной письменности, к элементам словесности и такой совершенной форме религиозной идеологии, какой стало выработанное античностью христианство.

По существу формирование исторической науки в России начинается лишь с петровского времени, т.е. с того момента, когда ведомая гениальным царем-преобразователем страна сделала исторический рывок к сближению с Западной Европой ради форсированного усвоения созданных этой последней военной техники, промышленной технологии, светских форм образования и элементов новейшего научного знания, как в сфере естественно-математической, так и гуманитарной, а в рамках этой последней также и истории.

Ведущая роль в этом глобальном преобразовании выпала на долю новой столицы Российской империи - Петербурга, этого "окна в Европу", ставшего главным руслом приобщения русского общества к формам и достижениям западноевропейской цивилизации. При этом историческое дело европеизации и модернизации России в сфере культуры, светского образования и гуманитарных наук естественно обернулось восприятием культивируемых на Западе гуманистических традиций, в свою очередь вспоенных и вскормленных традициями античной культуры. Надо напомнить, что это было время европейского Просвещения, время классицизма с его вычурными, подражавшими античности формами культуры, пафосом рационализма и культом государственности.

Неудивительно, что, как и на Западе, естественным основанием для развития новой русской культуры, образования и науки в ту эпоху также стала культура классицизма, с ее опорой на созданные греко-римской древностью ценности - не только христианство, но и изощренную философию и универсальное римское право, с ее ориентацией на выработанные античностью формы государственного устройства и гражданского быта, с ее увлечением античной эстетикой, словесностью и мифологией, с ее культом древних классических языков, латинского и греческого, наконец, с ее характерным стремлением самое историческое время отсчитывать столько же - если не больше - от великих государственных строений, возведенных греками и римлянами, сколько и от библейского сотворения мира.

В этом контексте вполне объяснимым оказывается заглавная роль классического образования и антиковедной науки в процессе формирования новой русской гуманитарной культуры. Можно без преувеличения сказать, что науке античной истории, или, шире, науке об античности, антиковедению (поскольку применительно к античности история нередко выступает в нерасторжимом единстве с филологией, археологией и другими родственными дисциплинами), суждено было стать своего рода фундаментом для развития всего комплекса историко-филологических наук, в особенности же для науки всеобщей истории.

Возвращаясь к теме Петербурга, подчеркнем, что эта новая столица естественно и надолго стала лидером научного прогресса в России. Именно здесь впервые сложились наиболее авторитетные научные школы, и среди них предмет нашего особого внимания - Петербургская историческая школа и ее ядро - петербургское антиковедение. Впрочем, судьба этой дисциплины, как и всей гуманитарной науки в России, была непроста: не сразу в европеизируемой России сложилось преемственное антиковедное направление. Процесс формирования этой науки затянулся на столетие с лишком, поскольку проходил он как бы в два этапа с большим перерывом посредине. Первоначальное внедрение антиковедных занятий в России, связанное с основанием Петербургской Академии наук и Академического университета, если и не пресеклось совершенно к последней трети XVIII в., то сильно замедлилось, после чего движение возобновилось лишь во второй трети XIX в. и на этот раз увенчалось разительным успехом.

Вообще надо принять во внимание, что становление любой научной отрасли - дело не одного мгновения: для формирования преемственной научной школы требуются усилия ученых не одного поколения, и здесь возможны и срывы, и общее замедление темпа. С этой точки зрения, рождение русской науки об античности заняло, быть может, не так уж и много времени: приглашенного из Германии в Россию немецкого классика Г.З.Байера и первого оригинального исследователя античности из природных русских М.С.Куторгу отделяют всего лишь сто с небольшим лет - в историческом плане не столь уж большой промежуток времени.

Но главной проблемой в данном случае является не столько темп формирования русской науки об античности, сколько прочность достигнутого ею успеха и положения в сонме родственных гуманитарных дисциплин. Ведь очевидно, в какой сильной степени становление русского антиковедения было обусловлено его интегральной связью с новой усвоенной русским обществом культурой классицизма. Между тем нельзя забывать о том, что эта культура была форсированным образом привнесена с Запада, что ее распространение было ограничено кругом образованной, по-преимуществу дворянской элиты, тогда как основной массе народа она была совершенно чужда. Отсюда - прекарность, ненадежность успеха классического образования и науки об античности в России. Русский классицизм, как культурный, так и образовательно-научный, был производным от более общего процесса европеизации России. Но сколь прочным был сам этот процесс? Прослеживая судьбы русского антиковедения и русского классицизма, мы, таким образом, углубляемся в более общую проблему русского исторического пути, и в этом нам видится актуальность избанной нами темы. И с историографической, и с более общей историософской точки зрения будет поучительно познакомиться с историей петербургского антиковедения.

1. Первые шаги классицистической культуры и науки в России в ХVIII в.

Преобразования конца XVII - начала XVIII в. затронули самые разнообразные области общественной и государственной жизни России. Законодательство и управление, финансы и военное дело, дипломатия, образование и просвещение - все подверглось решительной перестройке и во всем ощущалось стремление сократить тот разрыв в культурном развитии, который обнаружился между Россией и Западом в последние два века. Решение новых задач требовало новых же, по-европейски образованных людей. Отсюда понятна та забота, которую проявлял Петр и его правительство по насаждению просвещения в России. Дальнейшее развитие книгопечатания, выпуск первой русской газеты, открытие светских школ и училищ, наконец, основание Петербургской Академии наук - все должно было служить этой цели.

Важнейшим результатом этих целенаправленных усилий стало формирование не только нового светского образования, но и новых научных знаний, как естественно-математических, так и гуманитарных. Наряду с другими в XVIII в. рождается в России и наука истории. Росту исторических знаний, интересу к занятиям историей, наконец, самому становлению исторической науки способствовало в то время множество факторов. Здесь и причины общего характера, такие, как подъем национального самосознания и обусловленный им интерес к прошлому своего народа, и конкретные потребности современной политики, как, например, необходимость исторически обосновывать те или иные законодательные меры, военные реформы или дипломатические представления. Здесь и общий культурный подъем, тесно связанный с развитием просвещения и образования, и, наконец, установление более тесных политических и культурных связей с западно-европейскими странами, что особенно способствовало интересу к всеобщей истории, равно как и к истории тех государств классической древности, чья культура легла в основу европейской цивилизации.1

Сам Петр I проявлял живой интерес к русской и всеобщей истории. По его инициативе было начато собирание старинных летописей и других рукописных материалов, важных для изучения древнейшего прошлого русского народа, и были предприняты работы по составлению новой истории русского государства (труды Ф.П.Поликарпова-Орлова и др.). Петр заботился также о переводе на русский язык исторических произведений, выходивших за границей. В его библиотеке были самые разнообразные сочинения по истории - рукописные и печатные, русские и иностранные. Между прочим, царь был хорошо знаком с историей и литературой античного мира. В его письмах и записных книжках часто встречаются ссылки на исторические примеры древности, а об его интересе к античной литературе прямо говорят его распоряжения насчет перевода на русский язык сочинения об Александре Великом Курция Руфа и мифологического компендиума Аполлодора. Живой интерес Петра к античной культуре подтверждается не только поощрением с его стороны перевода и издания памятников греко-римской литературы, но и приобретением по его заказу лучших образцов античного изобразительного искусства, и в том числе - знаменитой статуи Венеры Таврической, положившей начало императорской коллекции античной скульптуры.

Вообще в петровское время интерес к античности как основе современной европейской культуры классицизма несомненно возрос. Этому способствовал приток новой литературы, усилившийся в результате общих мер царя, направленных на расширение книгопечатания и переводческой деятельности. Недостаток, а по некоторым вопросам и прямое отсутствие отечественной литературы правительство стремилось компенсировать переводом иностранных пособий. Среди книг по всеобщей истории, которые в начальных своих частях затрагивали также античную эпоху, в петровское время, в частности, было переведено и издано "Введение в гисторию европейскую" знаменитого немецкого историка и правоведа Самуила Пуфендорфа (1632-1694 гг.). Помимо этого переводились на русский язык и другие произведения, в которых также можно было найти сведения об античном мире. В этой связи заслуживает упоминания любопытная переводная книга, озаглавленная "Символы и емблемата", изданная по заказу Петра I в Амстердаме, в 1705 г. В этой книге дается 840 аллегорических изображений - "эмблем" с соответствующими пояснениями - "символами", составленными в форме афоризмов на русском и шести других европейских языках. Заимствованные главным образом из античного мифологического обихода, "Символы и емблемата" сыграли видную роль в приобщении русского общества к европейскому классицизму.

Особо надо выделить ту часть переводной литературы, изданной в России в 1-й четверти XVIII в., которая была уже непосредственно связана с античной историей. Подчеркнем, что петровское время несравненно богаче переводами классиков и других произведений, посвященных античности, чем предшествующие два столетия. При этом в переводах этого времени можно различить две струи: одну - продолжающую традиции древней русской литературы, с ее интересом к переводным повестям и сборникам изречений, и другую - вызванную новыми культурными веяниями и запросами, сближающими русское общество с европейским. К первой группе относится новое издание популярной "Троянской истории" (М., 1709), ко второй - переводы "Стратегем" Юлия Фронтина (остались в рукописи), "Истории Александра Великого" Курция Руфа (М., 1709), "Записок" Юлия Цезаря (перевод с французской адаптации, М., 1711) и "Библиотеки, или о богах" Аполлодора (М., 1725).

Таким образом, в первой четверти XVIII в. русская литература пополнилась целым рядом новых переводных произведений, содержавших сведения об античном мире. Ознакомление с этими книгами несомненно способствовало расширению исторического кругозора русских читателей. Однако одного лишь знакомства с переводами было еще недостаточно, чтобы читатель, хотя бы и наделенный от природы недюжинным умом, мог стать знатоком, а тем более исследователем классической древности. Для этого требовалось нечто большее, а именно правильное историческое образование. Общее представление об историческом процессе, знание древних языков, знакомство со вспомогательными историческими дисциплинами, наконец, усвоение критических методов обработки исторического материала - всем этим можно было овладеть лишь путем систематического обучения в средней и высшей школе с гуманитарным уклоном. А между тем именно таких школ и не было в старой России.

Правда, существовали так называемые греко-латинские школы и даже академии - училища более высокого типа, полудуховного-полусветского характера, основанные в Киеве и Москве еще в XVII в. К ним в 1-й трети XVIII столетия добавились новые духовные академии в Петербурге (1721 г.) и в Казани (1732 г.). В этих училищах обучали древним языкам - греческому и латинскому, преподавали пиитику, риторику и начатки философии. Однако специального курса по истории программами названных академий не было предусмотрено, и лишь преподаватели риторики использовали время от времени отдельные примеры, почерпнутые из трудов древних историков. К тому же надо учесть, что все преподавание в этих академиях было пронизано традициями средневековой схоластики и подчинено задачам богословия, - естественно, в ущерб светской науке.

Петр Великий прилагал все усилия к тому, чтобы в кратчайший срок сформировать в России систему светского образования и дать толчок развитию наук. Решающий сдвиг в этом отношении связан с основанием Петербургской Академии наук (1724-1725 гг.). Проект положения об учреждении Академии наук и художеств, составленный первоначально одним из ближайших сподвижников царя-реформатора Л.Л.Блюментростом, был утвержден Петром I 22 января 1724 г., после чего, 28 января, Сенат издал соответствующий официальный указ. Однако первые академики, приглашенные из-за границы, начали съезжаться в Петербург лишь со 2-й половины 1725 г., и фактически академия была открыта новым указом Екатерины I от 7 декабря 1725 г.2

В первые два десятилетия своего существования Академия наук не имела настоящего устава, и вся ее жизнь определялась Проектом положения, который был утвержден Петром I. Согласно этому Проекту, Академия подразделялась на 3 класса: 1) математический, 2) физический и 3) гуманитарный. О составе этого третьего класса в Проекте было сказано так: "Третей клас состоял бы из тех членов, которые в гуманиорах и протчем упражняются. И сие свободно бы трем персонам отправлять можно: первая б - элоквенцию и студиум антиквитатис обучала, 2 - гисторию древную и нынешную, а 3 - право натуры и публичное, купно с политикою и этикою (ндравоучением)".3

Как видим, в гуманитарном классе нового академического центра науке об античности отводилось видное, можно даже сказать, заглавное место. Предполагалось иметь двух соответственных специалистов: одного - по классической филологии (элоквенции) и изучению греко-римских древностей (студиум антиквитатис), а другого - по истории, в ее, впрочем, целостном, недифференцированном виде. Надо думать, что санкционированное Петром I включение классической филологии и античной истории в круг ведущих академических дисциплин свидетельствовало о понимании учредителями новой Академии той роли, которую призвано было сыграть классическое образование в приобщении русских людей к традициям европейского классицизма и гуманизма, в сближении таким образом русского общества с западноевропейским просвещением и культурой.

Так или иначе, гуманитарные науки ( и между ними - антиковедение) с самого начала объявлялись неотъемлемой частью того "социетета наук и художеств", который, по мысли учредителей, и образовывал Академию. Позднее, после того как в 1747 г. был принят новый академический устав, гуманитарный класс был уничтожен, однако очень скоро - в следующем, 1748 г. - при Академии были созданы Исторический департамент и Историческое собрание, которые до известной степени компенсировали отсутствие в Академии специальных исторических кафедр.4

Согласно проекту 1724 г. Петербургская Академия наук должна была выполнять роль одновременно и научного и учебного заведения. В связи с этим предполагалось открыть при Академии Университет и Гимназию; преподавателями в этих заведениях должны были стать соответственно академики и их ученики - адъюнкты. Университет должен был состоять из 3-х факультетов: юридического, медицинского и философского. Проект не предусматривал открытие в Университете специального историко-филологического факультета: подготовку необходимых специалистов предполагалось осуществлять непосредственно в самой Академии, силами соответствующих академиков 3-го класса. Однако на деле так произошло и с другими специальностями. За недостатком студентов пришлось отказаться от мысли сразу же открыть правильно организованный Академический университет. На первых порах роль такого Университета исполняла сама Академия: все академики именовались профессорами и в качестве таковых должны были регулярно выступать с публичными лекциями и вести занятия с академическими студентами.

Что же касается Академического университета, то он фактически начал существовать лишь с 1747 г. По новому академическому регламенту, принятому в этом году, в существующем при Академии Университете должны были читаться лекции по трем циклам наук: математическому, физическому и гуманитарному. Преподавание поручалось теперь специальным профессорам, отличным от собственно академиков. Возглавлять Университет должен был ректор, который одновременно был официальным историографом. В административном плане ректор был полностью подчинен "главному командиру" Академии - ее президенту.

В числе профессоров Университета, предусмотренных регламентом 1747 г., названы "профессор элоквенции и стихотворства" и "профессор древностей и истории литеральной", а в учебном плане Университета наряду с другими предметами фигурируют латинский и греческий языки, латинское красноречие, древности и история литеральная. Упоминавшееся выше Историческое собрание должно было координировать деятельность членов Академии и профессоров Университета в области гуманитарных наук.

В отличие от Университета Академическая гимназия открылась почти одновременно с Академией - в 1725 г. Гимназия должна была служить подготовительной школой для Университета. Главное место в ней отводилось обучению иностранным языкам, в особенности латинскому и немецкому; в старших классах предусматривалось преподавание ряда общеобразовательных предметов, в частности истории.

В целом Петербургская Академия наук представляла собой (или, по крайней мере, должна была представлять, поскольку, как водится, не все было реализовано) довольно гибкую систему учреждений, призванных одновременно заниматься наукой и подготавливать новые кадры ученых. Основание этой Академии несомненно способствовало быстрому прогрессу во всех областях знания; отечественная наука об античности, а с нею вместе и более широкий круг историко-филологических дисциплин, во всяком случае начинает свое существование именно с этого момента.

Надо, однако, заметить, что на первых порах членами русской Академии наук и, в частности, первыми исследователями древности были исключительно иностранцы. Понятно, что приглашение иностранных специалистов в Россию было продиктовано необходимостью - отсутствием в стране собственных научных кадров. Однако русские люди быстро усваивали научную премудрость, и уже через двадцать лет среди членов Петербургской Академии появились первые выходцы из собственно русской среды.

В первом эшелоне иностранных специалистов, приглашенных в новую Российскую Академию наук, оказался замечательный ученый-гуманитар, выходец из Кенигсберга Готлиб-Зигфрид Байер (1694-1738 гг.).5 Его по праву можно считать основоположником российской историко-филологической науки. Круг его научных интересов и занятий был чрезвычайно широк: он много и плодотворно занимался античной историей, включая такие особенные темы, как Геродотова Скифия и Греко-бактрийское царство; его увлекало изучение восточных языков, в том числе китайского, словарь которого он начал составлять; наконец, он положил начало исследованию истоков русской истории и, в частности, знаменитого варяжского вопроса.

Байер был не только выдающимся ученым, но и крупным общественным деятелем. Много сил он прилагал к организации учебного дела в Академическом университете и гимназии, заведование которой легло на его плечи. Он не создал - и не мог еще создать - собственной научной школы, но он оказал большое плодотворное влияние на многих деятелей новой русской культуры и науки. Родоначальник новой русской классицистической литературы князь Антиох Дмитриевич Кантемир (1709-1744 гг.) слушал его лекции в академическом университете. Основоположник науки отечественной истории Василий Никитич Татищев (1686-1750 гг.) с почтением относился к трудам Байера и ряд его статей в русском переложении включил в 1-й том своей "Истории Российской". Под непосредственным воздействием Байера обратился к изучению русской истории Герхард-Фридрих Мюллер (в русской традиции - Миллер [1705-1783] гг.), видный впоследствии деятель Академии и первый ректор реанимированного в 1747 г. Академического университета.

Все же надо заметить, что достойных преемников по части антиковедения у Байера в Российской Академии не было. Официальные его преемники по этой части немецкие классики Иоганн-Георг Лоттер (1702-1737 гг.) и Христиан Крузиус (1715-1767 гг.) бледными тенями промелькнули на петербургском научном небосклоне, и если наука об античности продолжала как-то развиваться в России, то этим она была обязана русским энтузиастам классицизма, новым членам Академии и деятелям Университета Василию Кирилловичу Тредиаковскому (1703-1769 гг.) и Михаилу Васильевичу Ломоносову (1711-1765 гг.). Первый обогатил русскую словесность знаменитой героической поэмой "Тилемахидой" - стихотворным переложением романа французского писателя Фенелона "Похождения Телемака, сына Улисса", равно как и переводами многотомных трудов по древней истории также французских авторов Ш.Роллена и Ж.Кревье. Второй, опираясь на античную традицию, составил нормативные пособия по русской стилистике ("Краткое руководство к красноречию", или "Риторика", СПб., 1748) и истории ("Древняя Российская история", СПб., 1758).

Движение, начатое в области российского антиковедения Байером и по существу в какой-то степени продолженное Тредиаковским и Ломоносовым, замирает на исходе 60-х годов XVIII в. Причиной тому была не только смерть названных русских классиков, не оставивших после себя достойных продолжателей начатого дела. Причина коренилась и в более общем объективном положении вещей: сказалось и скорое изгнание из Академии наук гуманитарного класса, и захирение Академического университета, практически прекратившего свое существование после смерти Ломоносова. Тем не менее в ученой среде Петербурга сделано было достаточно много и в области науки об античности, и в других гуманитарных областях, чтобы можно было говорить о первых шагах науки всеобщей истории, о предвосхищении, а может быть и предуготовлении той Петербургской исторической школы, которая возникновением своим будет обязана новому культурному подъему в начале XIX в.

Вместе с тем не следует представлять себе последнюю треть XVIII столетия как полосу, совершенно бесплодную для гуманитарных занятий. Напомним, что это было время блестящего правления Екатерины II, которая после Петра I более чем кто-либо другой содействовала продолжению дела европеизации России (по крайней мере ее элитной дворянской верхушки) и в этой связи поощряла дальнейшее развитие просвещения и усвоение русским обществом традиций западного классицизма. Именно на век Екатерины II приходятся первые успехи новых классических гимназий, основанных в Москве и Казани, и нового же, основанного в Москве университета. Важным показателем европейски-ориентированных общественных устремлений, а вместе с тем и предпосылкой будущего торжества классического образования, стало невероятное умножение переводов античных греко-римских авторов,6 а в более общих сферах культуры - не только в литературе, но и в архитектуре, скульптуре, живописи - повсеместное увлечение античными мотивами и формами.7 Это общее увлечение классицистическими традициями естественным образом подготавливало почву для роста русского классицизма и нового витка антиковедных научных занятий.

2. Явление неоклассицизма и развитие оригинальной русской школы антиковедения в ХIХ - начале ХХ в.

Окончательное оформление занятий греко-римскими древностями в преемственное научное направление происходит в России в 1-й половине XIX в. Этот процесс совершался под воздействием целого ряда факторов, важнейшими из которых были, во-первых, археологические открытия на юге России, доставившие исследователям классической древности новый обширный материал; во-вторых, продолжающееся перенесение на русскую почву и усвоение отечественными учеными приемов и методов западной, главным образом немецкой, историко-филологической науки; в-третьих, знакомство с новейшей европейской философией, чьи идеи оплодотворили науку об античности и спасли ее от омертвления.8

Однако успехам русского антиковедения в первые десятилетия XIX в. способствовали не только эти частные моменты, но и исключительно благоприятная общая обстановка. Освежающее дыхание Французской революции, мощный патриотический подъем 1812 года, выступление декабристов - все это породило в начале века совершенно особую общественную атмосферу, всю пронизанную высокими гражданскими стремлениями и героическими настроениями. Отсюда - увлечение античностью, столь характерное для русского общества начала XIX в.

Замечательным было то, что это было увлечение совсем иного рода, чем в предшествующее столетие: иные идеалы воодушевляли теперь людей, иными интересами обусловливалось и их обращение к античности. Идеологов "просвещенного абсолютизма", с их рационалистическим и несколько абстрактным культом государства, и в античности интересовала прежде всего государственная проблема. При этом идеальной формой оказывалась монархия Александра или Юлия Цезаря, а образцовым героем - сильный и просвещенный правитель. Иных идеалов искало для себя в античности новое поколение, предчувствовавшее и понимавшее необходимость дальнейших преобразований в стране: абстрактный интерес к античному государству сменился более живым и внимательным отношением к древнему обществу, от монархии взоры обратились к древним республикам, а образ сильного властителя должен был уступить место более привлекательной фигуре свободного гражданина. В литературе и в искусстве на смену холодному, подчас жеманному любованию классическими формами пришло горячее и искреннее преклонение перед гражданской доблестью древних, пробудился интерес к жизни и быту свободных городских общин древности.

Разумеется, это новое, т. е. более живое, более непосредственное и в конечном счете более полное восприятие античности обнаружилось не сразу же, и не везде оно проявилось одинаковым образом: в архитектуре это обозначилось иначе, чем в изобразительном искусстве, а в художественной литературе не так, как в публицистике. Однако самый факт нового восприятия античности не подлежит сомнению; достаточно будет нескольких примеров, чтобы показать существенный характер происшедших перемен.

Так, в архитектуре и изобразительном искусстве знакомые уже элементы классики были привлечены теперь для воплощения новых идей и новых настроений. С особой отчетливостью эти новые веяния отразились в архитектуре Петербурга. Общественный пафос первых десятилетий XIX в. нашел здесь свое выражение в мощном разлете крыльев Казанского собора, построенного по проекту А.Н.Воронихина, в стройных, величественных композициях А.Д.Захарова (Адмиралтейство) и Тома де Томона (Биржа), в изящных, романтически приподнятых ансамблях К.И.Росси (здание Главного штаба с его знаменитой аркой, Михайловский дворец, Александринский театр и др.). В скульптуре гражданский пафос эпохи нашел отражение в замечательном творении И.П.Мартоса - памятнике Минину и Пожарскому в Москве: условная символика античных форм здесь использована для выражения современной героической идеи. В живописи новые веяния сказались, в частности, в обращении художников академической школы к большим историческим темам, связанным с критическими, переломными моментами в жизни народов. Важнейшими вехами в этом движении стали знаменитые творения К.П.Брюллова "Последний день Помпеи" (1830-1833 гг.) и А.А.Иванова "Явление Христа народу" (1837-1857 гг.).

Заметное в искусстве, это переосмысление классических традиций выступает еще более ярко в художественной литературе и публицистике. Здесь, в смысле практического истолкования античности с новых позиций, много сделали поэт Михаил Никитич Муравьев (1757-1807 гг.) и ученый археолог Алексей Николаевич Оленин (1763-1843 гг.), оба большие любители и знатоки классической древности. Занимая высокое положение в обществе (Муравьев был воспитателем будущего императора Александра I, затем товарищем министра народного просвещения и попечителем Московского университета, Оленин - директором Публичной библиотеки и президентом Академии художеств), они всячески содействовали занятиям классической древностью, пропагандируя античное искусство и литературу, покровительствуя начинающим ученым, писателям и художникам. Дом Оленина был в начале XIX в. одним из самых крупных литературных салонов в России, где тон задавало преклонение перед античностью, переосмысленною в духе Винкельмана и Лессинга. Неоклассицизм, спаянный с элементами сентиментализма, стал основой творчества таких замечательных поэтов - друзей Оленина, как В.А.Озеров, чьи драмы пользовались тогда огромным успехом, и более молодой К.Н.Батюшков; из оленинского же кружка вышел и переводчик Гомера - Н.И.Гнедич.

Особый интерес в этом плане вызывает творчество Константина Николаевича Батюшкова (1787-1855 гг.). Как и поэты предшествующего столетия, он широко заимствовал формы и образы для своей поэзии из арсенала классической древности, однако это заимствование совершалось им в иных целях и выражалось иначе, чем у его предшественников. Батюшков внес в условный мир поэзии классицизма новые, лирические мотивы; темы любви, дружбы, поэтических мечтаний становятся главными в творчестве этого поэта; они находят свое выражение в задумчивых элегиях, в изящно составленных дружеских посланиях. Именно Батюшков познакомил русских читателей с новыми сторонами античной поэзии, причем не только через свои оригинальные стихотворения, но и более непосредственно, своими переводами элегий Тибулла и стихотворений из греческой антологии.

От Батюшкова в значительной степени унаследовал свое увлечение античностью и Александр Сергеевич Пушкин. В лицейские годы он увлекается легкой поэзией древних; певцы любви, веселия и наслаждений Гораций, Овидий и особенно Анакреонт становятся его любимыми поэтами. Позднее, в годы вынужденного пребывания на юге, он зачитывается печальными элегиями Овидия, в судьбе которого находит много общего с собственною. В ссылке в Михайловском, под впечатлением общественной обстановки в России, он обращается к истории Римской империи и внимательно изучает труды Тацита, этого, по его словам, "бича тиранов". В последующие годы Пушкин также неоднократно обращается к античности, черпая оттуда сюжеты, образы, источники вдохновения. Верный своим прежним симпатиям, он выполняет целую серию переводов из любимых поэтов - Анакреонта, Катулла, Горация, задумывает написать большую повесть из римской жизни, в которой прозаический рассказ о последних днях Петрония перемежался бы стихотворными отрывками - переводами из древних и собственными оригинальными композициями.

Конечно, говоря об этих увлечениях великого русского поэта, мы не должны забывать, что античность доставляла ему не только пищу для эстетических наслаждений; часто обращение к античному сюжету служило лишь поводом для выражения вполне современной идеи. Достаточно напомнить о таких, полных политического смысла стихотворениях, как "Лицинию" и "Арион". Классическое оформление этих произведений в такой же степени обусловлено традицией, как и цензурными соображениями. Но чаще мы наблюдаем органическое вхождение элементов классики в творчество Пушкина: знаменитый тому пример - пушкинский "Памятник", продолжающий (вслед за Ломоносовым и Державиным) ряд свободных русских переложений Горациевой оды.

Отражение интереса, который русское общество испытывало тогда к античности, можно обнаружить не только в художественной литературе, но и в публицистике. В журналах и отдельными изданиями беспрестанно публиковались всевозможные "взгляды" и "рассуждения" на темы классической древности, как правило, весьма популярного характера. Часто эти обзоры принадлежали перу известных писателей, которые таким образом, апеллируя к античности, стремились дать обоснование своим художественным и политическим симпатиям. Значение лучших из этих сочинений состояло не в их конкретных оценках, чаще всего почерпнутых из работ новейших западных ученых, а в общем, более живом и непосредственном, чем в предшествующее столетие, отношении к античности.

С этой точки зрения симптоматичными являются художественные обзоры Батюшкова (в его статье "Прогулка в Академию художеств" [1814], в некоторых из заграничных писем): не холодным любованием, но искренним и глубоким чувством продиктованы его восторженные отзывы об античном искусстве. Тесно связана с общим отходом от эстетических позиций классицизма литературная полемика 1813-1818 годов о способах перевода древних эпических поэтов: Я.А.Галинковский, С.С.Уваров и Н.И.Гнедич своими статьями, а Гнедич также и своими переводами, обосновали полную возможность и желательность замены александрийского стиха, воспринятого от французов, русским гекзаметром, близко передающим ритмическое течение подлинника.9

Наконец, в высшей степени показателен возросший интерес к гражданской истории древних. В качестве примера можно указать на статью И.М.Муравьева-Апостола о заговоре Катилины. Автор - известный литератор и государственный деятель, отец будущих декабристов - вполне разделяет отрицательное отношение своих источников к Катилине, видя в нем врага, а в Цицероне - защитника республиканских свобод.10

Сколь сильным было в ту пору в передовых кругах русского общества увлечение античностью, сколь велико было преклонение перед гражданской доблестью древних, показывает пример декабристов.11 Политические убеждения первых русских революционеров во многом складывались под влиянием античной литературы: Плутарх, Корнелий Непот, Тит Ливий и Тацит, в чьих произведениях можно было найти немало прекрасных рассказов о мужестве древних республиканцев, с детства были любимыми писателями декабристов. Эти увлечения наложили яркий отпечаток на все творчество писателей-декабристов. В их поэзии идеальный герой-тираноборец нередко заимствован из мира классической литературы. Цицерон, спасший Рим от Катилины, "враг царей" Катон, неукротимые республиканцы Брут и Кассий - любимые образы К.Ф.Рылеева (см. его стихотворения "К временщику", "Гражданское мужество", "Гражданин"). Подвигу коринфянина Тимолеонта, освободившего сограждан от тирании собственного брата - Тимофана, посвятил свою трагедию "Аргивяне" В.К.Кюхельбекер.

Сказанного в общем вполне достаточно, чтобы судить о литературных вкусах эпохи, о том, насколько сильным было в ту пору у русских поэтов и публицистов увлечение античностью. Тем не менее, картина будет неполной, если мы не упомянем о деятельности тех литераторов - страстных любителей древней словесности, для которых переложение греческих или латинских авторов на русский язык становилось предметом особых забот, иногда - главным делом жизни. Здесь прежде всего надо назвать имя Ивана Ивановича Мартынова (1771-1833 гг.), видного деятеля в области просвещения, издателя и переводчика, чья литературная карьера началась еще в 90-х годах XVIII в. Большой знаток древних языков, энтузиаст и неутомимый труженик, Мартынов в 20-х годах XIX в. задумал и осуществил, невзирая ни на какие трудности, грандиозное предприятие: с 1823 по 1829 г. он издал 26 томов своих переводов с греческого в виде единой коллекции "Греческих классиков". В эту коллекцию вошли: Эзоп, Каллимах, Софокл, Гомер ("Илиада" и "Одиссея"), Геродот, Лонгин (приписываемый Лонгину трактат "О возвышенном", или, как значится у Мартынова, "О высоком"), Пиндар и Анакреонт - все переведенные прозой, снабженные комментариями, подчас весьма подробными, и изданные вместе с греческим текстом.

Много сделали для популяризации классического наследия в России и такие известные в свое время литераторы из числа ученых словесников, как профессор Московского университета Алексей Федорович Мерзляков (1778-1830 гг.) и его ученик, лицейский наставник Пушкина, Николай Федорович Кошанский (1781-1831 гг.). Оба обладали не только знаниями, но и поэтическим дарованием и охотно переводили древних поэтов.

Но особое значение имела деятельность Николая Ивановича Гнедича (1784-1833 гг.), выдающегося поэта, обессмертившего свое имя переводом гомеровской "Илиады".12 Над своим переводом Гнедич работал свыше 20 лет, с 1808 по 1829 г. По мере того, как дело подвигалось вперед и в печати появлялись очередные песни "Илиады", труд Гнедича приобретал общественное значение, особенно в преддекабристский период 20-х годов. Но, конечно, это значение определялось не только героическим характером переводимой поэмы, но и мастерским выполнением перевода. Вначале Гнедич переводил Гомера в традиционной манере - рифмованными александрийскими стихами, однако, недовольный тем, что у него получалось, он после долгих поисков обратился, наконец, к гекзаметру и здесь добился замечательного успеха. Основания этого успеха коренились, однако, не только в искусном применении гекзаметра, но и в особом, приподнято-торжественном стиле, специально выработанном Гнедичем для перевода Гомера. Все это - и напевный размер стиха, и своеобразный архаизирующий стиль - как нельзя лучше передавало величавую простоту древней эпической поэмы. Прекрасный в художественном отношении, перевод Гнедича отличался в то же время большой точностью, глубоким проникновением в сокровенный смысл подлинника.

Вторую гомеровскую поэму "Одиссею" перевел другой русский поэт - Василий Андреевич Жуковский (1783-1852 гг.).13 Его перевод - также гекзаметрический, но не столь точный, как у Гнедича (Жуковский не знал греческого языка и переводил с немецкого подстрочника); к тому же на всем переводе лежит сильнейший отпечаток поэтической манеры самого переводчика, который часто стилизует текст подлинника в собственном романтическом вкусе. Все же "Одиссея" Жуковского - великолепное произведение: хотя с тех пор появились и другие переводы "Одиссеи", миллионы русских читателей именно по этому высокохудожественному, хотя и несколько вольному переложению Жуковского продолжают знакомиться с увлекательными странствиями царя Одиссея.

Новый перевод Гомера, осуществленный Гнедичем и Жуковским в 1-й половине XIX в., явился важным событием в литературной жизни России; вместе с тем он означал огромное достижение в освоении культурного наследия античности. Новая версия Гомера - в особенности гнедичевский перевод "Илиады" - воочию показала, сколь сильно изменилось восприятие античности по сравнению с предшествующим столетием. Прежнее приукрашенное, искусственно рационализированное толкование классической древности более не удовлетворяло. На смену этому традиционному, первоначально выработанному в абсолютистской Франции, а затем развившемуся и в России классицизму (или, как его стали позднее называть, ложноклассицизму) явилось новое направление, провозгласившее необходимость прямого, непосредственного, "нефальсифицированного" (т. е. свободного от прежнего классицистического лоска) изучения античности.

Это новое отношение к античности имело существенные последствия для истории русской науки об античности. Под его влиянием началось усиленное археологическое обследование Северного Причерноморья - области, когда-то освоенной древними греками.14 Особенно притягательной стала для любителей классической древности земля древней Тавриды, т.е. Крыма, присоединенного к России в 1783 г. Сначала сюда устремились любознательные путешественники, затем начались любительские раскопки, а после открытия в 1831 г. вблизи Керчи, в кургане Куль-Оба, богатого скифского захоронения начались систематические, финансируемые правительством, археологические изыскания как в Крыму, так и в других районах Северного Причерноморья, где можно было обнаружить памятники древней культуры. При этом центром исследовательской деятельности естественно становится Петербург: сюда, в Императорский Эрмитаж, доставляются наиболее интересные находки, здесь создается крупнейшее научное объединение - Русское археологическое общество (1846), а при министерстве двора - Императорская Археологическая комиссия (1859), сосредоточившая в своих руках руководство всеми археологическими работами в России.

Одновременно возрождаются пришедшие было в упадок занятия античностью в Академии наук. По принятому в 1803 г. новому регламенту история со статистикой и политической экономией вновь были причислены к кругу дисциплин, разработкою которых должна была заниматься Академия. Вскоре последовало учреждение в составе гуманитарного класса специальной кафедры греческих и римских древностей, которую согласно новому уставу 1836 г. полагалось замещать двум ординарным академикам.15 Много сделал для укрепления этой академической кафедры граф Сергей Семенович Уваров (1786-1855 гг.), сам страстный поклонник классической древности, долгие годы бывший президентом Академии наук. По его инициативе в составе Российской Академии наук оказались выдающиеся ученые-классики, выходцы из Германии Егор Егорович (собственно Генрих-Карл-Эрнст) Кёлер (1765-1838 гг.), Федор Богданович (Христиан-Фридрих) Грефе (1780-1851 гг.), Лудольф Эдуардович Стефани (1816-1887 гг.), Август Карлович Наук (1822-1892 гг.).

Ученая деятельность этих специалистов также естественно протекала в Петербурге. При этом надо заметить, что их служение науке не ограничивалось чисто кабинетными занятиями. Кёлер и Стефани состояли на службе в Императорском Эрмитаже и много сделали для упорядочения тамошней все более и более умножавшейся коллекции античных монет и античного искусства. В свою очередь, Грефе и Наук были профессорами Петербургского университета и внесли большую лепту в формирование университетской школы антиковедения. Все же надо иметь в виду, что представленная этими учеными немцами классическая филология составляла лишь одну грань более обширной науки об античности; другую и более полнокровную составила наука античной истории, разработка которой была заслугой собственно русских специалистов - профессоров всеобщей истории Петербургского университета.

В возобновленном в 1819 г. Петербургском университете преподавание всеобщей истории на первых порах не отличалось высоким уровнем. Ситуация в корне изменилась с приходом на кафедру Михаила Семеновича Куторги (1809-1886 гг.).16 Выпускник Петербургского университета, прошедший стажировку в так называемом Профессорском институте в Дерпте, а затем еще и в Берлине, Куторга являл собой великолепно подготовленного специалиста. Областью его специальных занятий была античная история, более всего греческая, а еще точнее - афинская, где его привлекала в особенности социально-политическая сторона и где он стал (наряду с Фюстель де Куланжем и Якобом Буркхардтом) зачинателем исследований по кардинальной теме новейшего антиковедения - теме древней гражданской общины-полиса. Но Куторга не был узким специалистом-античником; огромная эрудиция позволяла ему читать в виде последовательных годовых курсов все части всеобщей истории - и античную, и средневековую, и даже новую.

Помимо чтения исторических курсов в университете он, по обычаю немецких профессоров, вел также специальные семинары у себя дома с группою наиболее заинтересованных учеников. Им была подготовлена целая плеяда отличных специалистов. Одни из них продолжили дело своего учителя - изучение и преподавание древней истории, другие, начав с античности, позднее обратились к другим разделам всеобщей истории и сами стали зачинателями новых направлений: В.Г.Васильевский - петербургской византинистики, М.М.Стасюлевич - медиевистики, т.е. изучения западного средневековья, В.В.Бауер - новистики.

Куторгу по праву считают основоположником Петербургской исторической школы,17 отличительными чертами которой всегда были особенное внимание к историческому источнику и стремление к постижению общего хода политической истории. Центральным стволом этого направления оставалось и после Куторги изучение античной истории. Крупнейшими представителями следующего поколения были Федор Федорович Соколов (1841-1909 гг.), который первым привлек для реконструкции фактов греческой истории (в особенности позднеклассического и эллинистического периодов) древние надписи и таким образом стал у нас основоположником греческой эпиграфики,18 Иван Васильевич Помяловский (1845-1906 гг.), сыгравший такую же основополагающую роль в латинской эпиграфике,19 и Петр Васильевич Никитин (1849-1916 гг.), блестяще использовавший эпиграфический материал для реконструкции такого важного явления культурной жизни древних греков, каким были театральные представления.20 Оперев реконструкцию исторических фактов на анализ эпиграфических документов, эти трое продолжателей дела Куторги развили то особенное историко-филологическое направление, которое стало стержнем русского дореволюционного антиковедения. Наряду с этим развивалось и другое направление, обращавшее особое внимание на изучение античной культуры. Виднейшим его представителем был Николай Михайлович Благовещенский (1821-1892 гг.), большой знаток римской поэзии и позднего эллинистическо-римского искусства.21

С третьим поколением петербургских исследователей классической древности русская наука об античности достигает своего расцвета. В самом деле, развившееся первоначально как побочное ответвление немецкой классической филологии, русское антиковедение с середины XIX в. встало вровень с другими европейскими школами, а к исходу этого столетия и началу следующего числило в своем активе целый ряд перворазрядных, европейского уровня ученых и немало значительных свершений. Имея основанием своим достаточно уже широкую социальную среду, а именно значительный слой по-европейски образованной городской интеллигенции, находя опору в укоренившейся системе классического образования в лице многочисленных гимназий и немногих, но хорошо укомплектованных специалистами университетов, пользуясь поддержкой правительства, которое, впрочем, преследовало при этом не одни только научные или образовательные цели (о чем речь еще пойдет ниже), русская наука о классической древности жила в ту пору полнокровной жизнью, одерживая одно достижение за другим и всячески расширяя сферу своей активности. Разработка политической истории древней Греции и Рима, изучение социальных отношений, идеологии и культуры античного общества, исследование древней литературной традиции и новонайденных надписей и монет, историко-археологические изыскания на местах древних поселений и некрополей в освоенной некогда греками зоне Северного Причерноморья, - эти и другие области антиковедных занятий стремительно осваивались и развивались русскими специалистами-классиками в русле того пышного закатного расцвета гуманитарной культуры, каким были отмечены последние десятилетия в жизни старой России.

Показательным при этом было именно богатство научных направлений, служившее залогом всестороннего охвата и постижения древней цивилизации и вместе с тем создававшее условия для творческой реализации ученых самого различного характера, самых разных способностей, склонностей и ценностных установок. В самом деле, в предреволюционном русском антиковедении отчетливо выделяются такие (если называть только главные) направления, как ставшие уже традиционными историко-филологическое и культурно-историческое и новые или, по крайней мере, тогда именно окончательно оформившиеся - социально-политическое и социально-экономическое. Становление двух последних было признаком актуализации науки о классической древности, которая таким образом отвечала на вызов времени - на стремительное возрастание в общественной жизни роли социально-экономических факторов, на вызванное экономическим прогрессом обострение социальных и политических отношений, наконец, на влияние новейших и, в сравнении с гегелевским идеализмом, более ориентированных на современную социальную реальность историософских доктрин (таких, как позитивизм, иррационализм и, наконец, марксизм).

Так или иначе, антиковедные занятия в России на рубеже столетий отличались завидным полнокровием и продуктивностью. При этом ведущая роль неоспоримо принадлежала именно Петербургской школе, где каждое из названных выше направлений было представлено фигурами самого высокого уровня: в историко-филологическом направлении тон задавали питомцы соколовской школы, эпиграфисты, знатоки древностей и политической истории В.асилий Васильевич Латышев (1855-1921 гг.) и Сергей Александрович Жебелев (1867-1941 гг.),22 в культурно-историческом лидировал выдающийся знаток античной литературы и религии, блистательный ученый и публицист Фаддей Францевич Зелинский (1859-1944 гг.),23 а в социально-экономическом - автор капитальных трудов по этому аспекту эллинистической и римской истории, признанный позднее (наряду с Т.Моммзеном и Эд. Мейером) корифеем мирового антиковедения Михаил Иванович Ростовцев (1870-1952 гг.).24

Между тем, как это нередко бывает в истории, пышный расцвет изучаемого нами явления не исключал и симптомов грядущего упадка. С середины ХIХ в. эрозии стала подвергаться та самая почва, на которой произросло древо русской науки об античности, - классицизм. С одной стороны, господствующий абсолютистский режим, устрашенный выступлением декабристов, стал принимать меры против новых революционных потрясений. Стремясь удержать контроль над умами, правительство Николая I предприняло наступление как против опасных революционных веяний с Запада, так и против спонтанно распространявшихся в русском обществе материалистических и демократических идей. Одним из инициаторов нового правительственного курса стал уже упомянутый С.С.Уваров, бывший, кстати, не только президентом Академии наук (1818-1855), но и попечителем Петербургского учебного округа (1811-1822) и министром народного просвещения (1833-1849 гг.).

Именно Уваровым была сформулирована программа официальной народности (пресловутый лозунг православия, самодержавия и народности), и по его же почину натиску новых разрушительных идей сознательно был противопоставлен консервативный барьер в лице усиленного классического образования. Эта тенденция была старательно продолжена преемниками Уварова по руководству министерством просвещения, среди которых в этом плане особенно выделяются граф Д.А.Толстой (министр в 1866-1880 гг., инициатор реформы 1871 г., создавшей новый тип классических гимназий), И.Д.Делянов (министр в 1882-1897 гг., при котором в 1884 г. был введен новый университетский устав, неимоверно усиливший позиции классических дисциплин), Н.П.Боголепов (министр в 1898-1901) и Г.Э.Зенгер (министр в 1902-1904 гг.). Увлечение этих деятелей классицизмом и осуществляемое их стараниями принудительное насаждение его в гимназиях и университетах вызывало раздражение в прогрессивных общественных кругах и, в конце концов, привело к компрометации всей системы классического образования в России.

И действительно, можно наблюдать, как с середины ХIХ в. нарастает ответная реакция демократически настроенных кругов русского общества на политику официального классицизма. Молодое поколение "шестидесятников" предпочитает мертвому классицизму живые естественные науки (пример - Базаров в "Отцах и детях" И.С.Тургенева), а сохраняющие интерес к гуманитарному, историческому знанию считают необходиым доказывать - не только другим, но, по-видимому, и себе самим - целесообразность и полезность изучения древних языков (подтверждением могут служить письма В.О.Ключевского, в ту пору - студента Московского университета, своему двоюродному брату П.И.Европейцеву [1864 г.]).25 Неприязнь к классическому образованию находит выражение в обструкции, которую учиняют студенты Петербургского университета М.С.Куторге,26 в издевательских отзывах В.А.Поссе (известного впоследствии журналиста) и В.В.Вересаева (еще более известного писателя) о лекциях Ф.Ф.Соколова, которого им пришлось слушать в бытность свою студентами того же университета (1884/85 г.).27

Не было недостатка и в фронтальных атаках на систему классического образования. Так, Д.И.Писарев, тоже учившийся на историко-филологическом факультете Петербургского университета (в 1856-1861 гг.) и написавший интересное выпускное сочинение о позднеантичном мистике Аполлонии Тианском, за которое, кстати сказать, был удостоен серебряной медали, в составленном чуть позже очерке "Наша университетская наука" (1863 г.) подверг жестокой критике всю систему гуманитарного (классического) образования как в высшей, так и в средней школе.28 Гимназический классицизм вообще стал излюбленной мишенью для насмешек прогрессивно настроенных литераторов. Достаточно напомнить о безжалостном шарже на гимназического преподавателя древних языков в рассказе А.П.Чехова "Человек в футляре" (1898 г.).

Отзвуки этих настроений докатывались и до правительственных верхов, которые вынуждены были идти на уступки и постепенно отказываться от крайностей классицистического образования. Однако обществу, охваченному радикальными настроениями, было уже мало этих частных уступок и все чаще раздавались требования искоренить омертвелый классицизм из системы среднего и высшего образования. Эти крайности, естественно, вызывали тревогу у всех, кто понимал истинную цену классического образования и предвидел пагубные последствия его полного уничтожения. Примером может служить взвешенная позиция выдающегося исследователя античности и вместе с тем крупного общественного деятеля П.В.Никитина (он занимал посты декана историко-филологического факультета и ректора Петербургского университета, долгие годы был вице-президентом Академии наук).

Никитин был убежден в том, что классическое образование необходимо историку и филологу любого профиля и всячески ратовал за сохранение преподавания греческого и латинского языков в тогдашних гимназиях. В официальной записке, представленной в министерство просвещения, он писал по поводу предложения упразднить преподавание древних языков в средней школе: "Если это предложение будет принято, русской историко-филологической науке нанесен будет тяжелый удар. По классической филологии, по-видимому, не слишком много слез прольется, но убиты будут и другие отделы науки, к которым не принято относиться с таким жестоким пренебрежением: из русской науки придется вычеркнуть, например, почти всю древнюю историю, многие важные части средней истории, сравнительного языкознания, истории философии, истории искусства, истории всеобщей литературы, истории русской литературы; даже вопрос о происхождении русского государства придется предоставить в полное ведение немцев. Может быть, средней школе не должно быть и дела до историко-филологической науки; но откуда же помимо этой науки будут получаться те гуманитарные начала в составе преподавания средней школы, которыми так дорожат и противники классических гимназий?"29

Отстаивая, таким образом, дело классического образования, Никитин, однако, вполне сознавал необходимость гибкого и реалистичного подхода к решению этой проблемы. Он никогда не был сторонником "принудительного классицизма" и, более того, неоднократно подчеркивал, что такой "классицизм из-под палки" (его собственное выражение) не может принести ничего, кроме вреда.

Увы, такая разумная, взвешенная позиция не имела будущего. В условиях нарастающего демократического подъема и разразившихся в России в начале ХХ столетия революций судьба классического образования и науки была предрешена: они должны были пасть вместе с тем абсолютистским строем и той элитарной культурой, которыми они были порождены.

3. Разрушение культуры классицизма и судьбы антиковедения в России в новейшее (советское и постсоветское) время

После Октябрьской революции 1917 г. русская науа об античности испытала радикальные перемены. Эти перемены, свершавшиеся по инициативе советской власти и под воздействием коммунистической идеологии, имели самые драматические последствия и очень скоро привели к упадку занятий классической древностью. Прежде всего роковым было разрушение и в значительной степени даже уничтожение той социальной среды - городской интеллигенции, - которая была носителем традиций классицизма, опиравшихся на античность и ориентированных на Запад. Соответственно была свернута система классического образования; в средней школе она была уничтожена совершенно, а в университетах остались лишь жалкие островки в лице отдельных специалистов-классиков, оттесненных на задний план.

Далее, можно отметить перемены в состоянии самой науки об античности, постольку, конечно, поскольку еще оставались отдельные ее очаги в университетах и Академии наук. Прежде всего под воздействием марксистской идеологии, приобретшей господствующее положение после Октябрьской революции, решительно изменился предмет изучения в науке об античности: акцент был перенесен с политической истории и культуры на социально-экономические отношения, на собственно экономику, положение трудящихся масс и классовую борьбу. Следствием было то, что наука о классической древности утратила свое историческое качество и превратилась в филиал марксистской политэкономии. Ученые обязаны были заниматься такими сюжетами, как формы производства, труд и капитал, денежное обращение и т.п. В социальном плане преимущественному изучению подлежали различные формы зависимости и эксплуатации, в античности - темы рабства и рабских восстаний,

Во-вторых, изменению подверглось философское осмысление античности. На смену историко-философскому плюрализму (идеям гегелевской философии, позднейшего позитивизма и иррационализма и т.д.) пришло единое, обязательное для всех, марксистское учение о социально-экономических формациях, в рамках которого в начале 30-х годов была разработана концепция античного рабовладельческого общества как первой классовой формации, пришедшей на смену первобытно-общинному строю и предворявшей феодальную формацию. Восприятие и толкование античной цивилизации было загнано в жесткие рамки этой концепции, следствием чего стала не только социологизация, но и догматизация античной истории.

В-третьих, радикальной перемене подверглись преподавание и изложение древней истории, а именно - в сторону возможно большей популяризации. Университетские аудитории заполнили молодые люди, вышедшие из общественных низов, не имевшие семейных культурных традиций и не получившие классической гимназической подготовки. Научное изложение должно было ориентироваться на их уровень, что неизбежно вело к вульгаризации самого знания.

Наконец, надо отметить изменение и в организации научной жизни. Если раньше центром притяжения и вместе с тем главной ячейкой в науке была личность ученого, на практике - университетского профессора, то теперь такими ячейками в университетах стали кафедры, а в академических институтах - отделы, организованные как административные подразделения, главами которых были чаще всего не ученые, а бюрократы, жестко проводившие в науке и жизни партийную линию. Бюрократическое размежевание привело к отделению кафедр античной истории от кафедр классической филологии, более того, исторических факультетов - от филологических, наконец, что, может быть, оказалось наиболее печальным, к формальному и реальному отделению академической науки от университетов, причем первая искусственно была поставлена в такое привилегированное положение, какое и сниться не могло учреждениям ведомства народного образования. Для петербургской/ленинградской науки роковым был также перевод большей части академического корпуса в Москву.

Если мы учтем напоследок, что специалисты-классики ввиду подозрительности или неактуальности их занятий, не связанных с современным революционным процессом, оказались в массе своей отброшенными на задворки гуманитарной науки, что они были лишены возможностей для свободного общения с зарубежными западными коллегами, не говоря уже о прежде достаточно частой стажировке в Греции или Италии, то общее катастрофическое положение русского антиковедения в послереволюционные годы - по крайней мере антиковедения университетского и особенно петербургского - станет очевидным.

Внешне все эти метаморфозы нашли естественное выражение в форсированной смене поколений, в частности и в петербургском антиковедении. Тяжелой оказалась судьба ученых старшего поколения, пострадавших сначала от гражданской войны и революционного террора, а затем от государственного, советского политического и идеологического давления. В тяжелых условиях начала 20-х годов преждевременно ушел из жизни выдающийся специалист по северопричерноморской эпиграфике В.В.Латышев. Спасаясь от неминуемой расправы за свои "буржуазные" воззрения, эмигрировали М.И.Ростовцев и Ф.Ф.Зелинский. При этом оба нашли новое поле деятельности: Зелинский - в Польше, в Варшаве, что было для него естественно, поскольку родом он был поляк, а Ростовцев - в США, сначала в университете Мэдисона (штат Висконсин), а затем в еще более престижном Йельском университете (в Нью-Хейвене, штат Коннектикут), где стал основоположником новой американской школы.

Наоборот, не пожелавший оставить родину С.А.Жебелев в конце 20-х годов подвергся настоящей травле. Как неподходящий социальный элемент он был удален из университета, а затем и вовсе был причислен к группе, обозначенной как "классовый враг на историческом фронте". В конце концов, под сильным внешним давлением, Жебелев должен был пойти на унизительный духовный компромисс с новой властью и идеологией: в 1932 г. этот старейший в Советской России историк и филолог-классик, до того непрерывно отстаивавший чистоту академических традиций, выступил со статьей, посвященной, как гласил заголовок, "первому революционному восстанию на территории СССР".30 Отталкиваясь от сообщений херсонесского декрета в честь полководца Диофанта (конец II в. до н.э.), Жебелев выдвинул достаточно искусственную гипотезу о том, что руководитель выступления скифов против боспорского царя Перисада Савмак был рабом, а само это выступление явилось мощным движением рабов-скифов, подвергавшихся эксплуатации в Боспорском царстве.

Насколько духовная мимикрия Жебелева была вынужденной, в какой степени новая власть не склонна была шутить с проявлениями ученой оппозиции, ясно показывают прямые репрессии 30-х годов. В Ленинграде среди пострадавших тогда оказался, в частности, молодой талантливый ученик Жебелева А.И.Доватур. Сначала сосланный в Саратов, а затем заключенный в концлагерь, он смог вернуться к работе в университете только в 1955 г.

В этих условиях стремительно выходило на первый план новое поколение ученых, которые приняли советскую власть, более или менее искренне уверовали в марксизм и энергично перелицовывали древнюю историю на марксистский лад. С 20-х и вплоть до начала 60-х годов наиболее видными фигурами среди этого нового, советского поколения были историки Александр Ильич Тюменев (1880-1959 гг.), первым применивший понятие рабовладельческой формации к истории древней Греции, Сергей Иванович Ковалев (1886-1960 гг.), занимавшийся проблемами эллинистической и особенно римской истории, и Василий Васильевич Струве (1889-1965 гг.), видный специалист по истории древнего Востока. Они были ведущими деятелями основанной в 1919 г. Государственной Академии истории материальной культуры. Тюменев и Струве стали действительными членами Академии наук СССР, а Ковалев и Струве возглавляли в Ленинградском университете соответственно кафедры истории древней Греции и Рима и истории древнего Востока.

Тюменев, Ковалев и Струве были главными руководителями проходивших в Ленинграде на рубеже 20-30-х годов научных дискуссий, в ходе которых окончательно была выработана концепция древнего рабовладельческого общества, охватывавшего Восток, Грецию и Рим. (Примечательно сохранение даже в этом плане лидирующего положения за ленинградской наукой; после войны ведущая роль окончательно перейдет к московской школе). Чуть позже нашли себе место в новом потоке марксистской науки и другие ленинградские антиковеды, чьи имена хорошо известны специалистам: Б.Л.Богаевский, К.М.Колобова, Р.В.Шмидт, В.Ф.Гайдукевич, Д.П.Каллистов и др. Заметим, однако, что нынешняя их известность обусловлена уже не столько предложенными ими истолкованиями фактов в марксистском духе, сколько осуществленными в связи с этим или независимо от этого конкретно-историческими исследованиями.

Продолжая характеристику общего постигшего нашу науку перерождения, добавим еще одну черту, весьма показательную в плане марксистской идеологизации науки, а именно - прямое воздействие трудов и идей основоположников марксизма-ленинизма на официальную трактовку античной истории. В частности, в выработке формационного учения и, в его рамках, концепции древнего рабовладельческого общества новое поколение советских ученых прямо опиралось на соответствующее разъяснение В.И.Ленина в его публичной лекции "О государстве", произнесенной еще в 1919, а опубликованной посмертно в 1929 г. Через посредство Ленина позднее обратились и к более солидному источнику - к "Немецкой идеологии" К.Маркса и Ф.Энгельса. С другой стороны, были, как тогда говорили, приняты на вооружение и высказывания И.В.Сталина о революции рабов, будто бы в конце концов сокрушившей античный мир.

Подводя итог обзору этих перемен, можно без преувеличений сказать, что к началу 40-х годов русская наука об античности совершенно (или почти совершенно) утратила качество самостоятельной гуманитарной дисциплины, превратившись в полигон для марксистских политэкономических упражнений.

Однако такое положение не могло продолжаться слишком долго. К счастью для нашей науки, помимо традиций классицизма, которые были пресечены, в пользу возобновления полнокровных антиковедных занятий действовали и другие, собственно научные импульсы - отчасти естественная любознательность и, так сказать, инерция исследовательской мысли, которую не под силу было совершенно сковать никакому тоталитарному режиму, отчасти же побуждения, исходившие от других гуманитарных дисциплин или занятий, от философии, от религиоведения, от филологии, от археологии и искусствознания. Необходимо было лишь дождаться какой-либо благотворной перемены внешних обстоятельств, и мы ее дождались.

Начавшееся в 50-х годах возрождение русской науки об античности было напрямую связано с более широкими переменами в социально-политической и культурной жизни советского общества, что, в свою очередь, было обусловлено действием ряда исторических факторов.31 Война в какой-то степени сломала тот железный занавес, который с 1917 г. отгородил Советскую Россию от Западной Европы. Прошедшее войну новое поколение студентов и специалистов было менее сковано авторитетом и догмами продолжавшей господствовать марксистской идеологии. А со смертью Сталина и вовсе началась полоса общей политической оттепели, благотворно сказавшейся на состоянии общественной мысли и гуманитарной науки.

В различных областях духовной жизни начала исподволь свершаться та глубинная перемена ценностных установок, та перестройка, завершением которой (а отнюдь не началом) стал новый курс реформ, инициированных М.С.Горбачевым. В гуманитарных науках эта перемена нашла выражение в том, что укоренившееся идеологизированное истолкование явлений общественной жизни стало сменяться более прагматической ориентацией на исследование фактов и поиск объективной истины.

Что касается конкретно науки об античности, то здесь прежде всего обозначился поворот от социологической схемы к живому восприятию классической древности. Новое поколение антиковедов, да и лучшие представители прежнего, очнувшиеся от марксистского догматического гипноза, ощущали потребность в конкретном знании античной истории. Отсюда осознание необходимости предметного приобщения к историческому источнику, к греко-римской словесности и памятникам материальной культуры. Это вызвало возрождение полнокровных филологических и археолого-искусствоведческих занятий, которые вновь стали пониматься как обязательное условие для адекватного постижения античности.

Не осталось в стороне от этого общего движения и университетское антиковедение. Как в Московском, так и в Ленинградском университете показательным было прежде всего возрождение широкой филологической и археолого-искусствоведческой подготовки студентов, будущих специалистов по античной истории. На ленинградской кафедре античной истории это обновление особенно многим было обязано инициативам видного историка-эллиниста, профессора Ксении Михайловны Колобовой (1905-1977 гг.), сменившей Ковалева на посту заведующего кафедрой в 1956 г. В результате целенаправленных усилий примерно за 20 лет, к началу 70-х годов, на историческом факультете Ленинградского университета практически была восстановлена нормальная всесторонняя подготовка историков-антиковедов. Дело, однако, не может считаться завершенным, поскольку до сих пор не восстановлена система классического образования хотя бы в части средних школ, и те, кто поступает в университет, к сожалению, как правило, не имеют элементарной подготовки по греко-римской словесности.

Другой линией возрождения антиковедных занятий стало - уже в плане собственно научном - углубленное изучение античной литературной и материальной традиции, в первую очередь литературных текстов, эпиграфических и папирологических материалов, чему особенно способствовало возвращение к научной деятельности уцелевших специалистов старой школы, в Ленинграде, в частности, - филолога-классика А.И.Доватура и папиролога О.О.Крюгера. С другой стороны, невероятной интенсивности достигли исследования античных памятников - археологические и искусствоведческие.

Что касается общего источниковедения, то здесь заслуживают особого упоминания труды ленинградских антиковедов С.Я.Лурье и А.И.Доватура. Первый после войны опубликовал интересную книгу о Геродоте, завершил начатые еще ранее подборку, перевод и исследование фрагментов Демокрита, наконец, практически первым в СССР обратился к изучению дешифрованного М.Вентрисом микенского письма (линейного письма Б) и использовал его данные для реконструкции языка и общественной жизни микенских греков.32 Второй заново начал свою научную деятельность с публикации солидной монографии о языке, стиле и идеях Геродота, затем исследовал политические произведения Аристотеля и, наконец, внес неоценимый вклад в восстановление эпиграфических занятий.33

Что качается эпиграфики, то ее возрождение нашло отражение в новых изданиях греческих и латинских надписей из античных городов Северного Причерноморья. Важнейшие из них были подготовлены ленинградскими специалистами, именно сборник "Греческие граффити древних городов Северного Причерноморья", изданный И.И.Толстым (1953), "Корпус боспорских надписей" (1965, при решающем участии А.И.Доватура), "Надписи Ольвии" (Т.Н.Книпович и Е.И.Леви, 1968).

Параллельно эпиграфическим интенсивно развивались и специальные нумизматические исследования. Начало было положено посмертной публикацией труда выдающегося ленинградского нумизмата А.Н.Зографа "Античные монеты" (1951), что-то вроде русского варианта "Historia Numorum" B.Head'а, но с большим, особенным вниманием к нумизматике античных городов Причерноморья.

Наряду с этим энергично развивались историко-археологические исследования, росту которых содействовала широкая раскопочная деятельность археологов в послевоенные годы, в особенности из Института археологии Академии наук и Эрмитажа. Публикуется целая серия исторических монографий, посвященных отдельным античным центрам Северного Причерноморья. Среди них почетное место занимают книги ленинградцев: "Херсонес Таврический" Г.Д.Белова (1948), "Боспорское царство" В.Ф.Гайдукевича (1949), "Танаис" Т.Н.Книпович (1949) и др. Особо надо отметить развитие специальных исследований, так сказать, прикладного, методологического характера. Так, в начале 80-х годов вышли в свет фундаментальные труды И.Б.Брашинского о методах изучения и использования в исторических целях античной керамической тары.34

Что касается собственно разработки античной истории (а этот сюжет нас прежде всего и интересует), то здесь неоспорим был большой вклад кафедры античной истории Ленинградского/Петербургского университета. Не было таких аспектов античной истории, которые не были бы затронуты исследованиями сотрудников кафедры. Историю ранней Греции и специально Родоса и Афин исследовала К.М.Колобова, структуру гомеровского общества - Ю.В.Андреев, становление и судьбы греческой гражданской общины-полиса - Э.Д.Фролов, историю раннего эллинизма и Рима - С.И.Ковалев, загадочную цивилизацию этрусков - Н.Н.Залесский, цивилизацию древних кельтов - Н.С.Широкова, рождение Принципата - А.Б.Егоров. Не обходилась вниманием и история античных городов Северного Причерноморья; здесь важны были работы Д.П.Каллистова (совмещавшего службу в Институте истории с преподаванием в университете), а позднее - Л.А.Пальцевой. Наконец, надо отметить, что именно на ленинградской кафедре были созданы два наиболее фундаментальных курса античной истории: "История Греции" С.Я.Лурье (1940, 2-е полное издание - 1993) и "История Рима" С.И.Ковалева (1948, 2-е изд. - 1986).

Отвлекаясь от частностей, подчеркнем главное: в этих трудах, как и в одновременно выходивших работах московских коллег, предлагалась совершенно иная и более полнокровная картина античного мира, чем это делалось в период абсолютного господства марксистской догматики. Вместо декларированной в 30-е годы (в частности А.И.Тюменевым и С.И.Ковалевым) чисто социологической, марксистской концепции античного рабовладельческого общества, теперь была представлена более сложная картина античного гражданского общества - полиса у греков и цивитас у римлян. Существенно изменилась и трактовка решающей для марксистской концепции античности темы рабства. По мере развития конкретных исследований явилось убеждение, что марксистское представление об основополагающем значении рабства для классической древности не имеет обязательной силы, по крайней мере для всех эпох или всех регионов античной истории. Стало ясно, что историческая жизнь была гораздо богаче, нежели разработанная марксистской наукой схема, и что даже само понятие класса в применении к рабам в античном мире не является столь определенным, как это казалось вначале.

В той же связи переоценка коснулась святая святых марксистской исторической теории - представления о решающем значении классовой борьбы, в античности - борьбы рабов с рабовладельцами. Показательной в этом плане была ревизия гипотезы С.А.Жебелева о восстании рабов на Боспоре в конце II в. до н.э. Несмотря на защиту этой гипотезы рядом авторитетных историков старшего поколения, к началу 70-х годов практически не осталось ни одного серьезного исследователя, который продолжал бы верить в рабский статус Савмака, а вместе с тем и в возможность самого восстания рабов на Боспоре. Одновременно с этим состоялось и стихийное отвержение более общего взгляда, развитого в особенности под влиянием высказываний Сталина, о революции рабов в позднейшую римскую эпоху.

В заключение укажем на еще один важный общий признак идущей в последние годы перестройки русской науки об античности - резкий осознанный поворот от социально-экономической истории к изучению культуры, в особенности духовного наследия античного мира. В примерах, иллюстрирующих этот поворот, недостатка нет. Это, в частности, упомянутые выше труды С.Я.Лурье о Геродоте и Демокрите и исследования А.И.Доватура о концепции полиса, развитой в политических произведениях Аристотеля. Это, далее, работы автора настоящего обзора - отдельные этюды о политических доктринах позднеклассического времени, а затем и более широкая попытка дать последовательный обзор политической мысли греков в архаическую и классическую эпоху (в книге под несколько причудливым названием "Факел Прометея", вышедшей в новом, расширенном издании в 1991 г.). К этому направлению примыкают также и работы В.А.Гуторова о социальной утопии в древней Греции. Для знакомства с ранней эпохой греческой цивилизации большое значение имеет книга А.И.Зайцева (недавно изданная и по немецки) "Культурный переворот в древней Греции VIII-V вв. до н.э." (1985). В ней по-новому трактуются причины так называемого греческого чуда, т.е. греческого культурного взрыва на рубеже архаики и классики.

Сколь бы ни было сжатым приведенное выше обозрение последнего этапа в истории нашей науки, оно дает основания говорить о несомненном возрождении антиковедных занятий в России в последние десятилетия. Это - утешительный факт, но о его значении необходимо судить, принимая во внимание более широкий исторический контекст - весь трехвековой путь русского антиковедения. Еще раз подчеркнем, сколь многим было обязано развитие в России этой гуманитарной отрасли общему процессу европеизации и привитию культуры классицизма. Вместе с тем надо отдавать себе отчет в верхушечности этой культуры, в ее очевидной официальной заданности в старой России. Решающую и вместе с тем роковую роль в этом плане сыграла отрицательная реакция демократически настроенных слоев русского общества на политику принудительного классицизма.

Своей кульминации эта реакция достигла в период социалистической революции, приведшей к уничтожению социальной среды и самых традиций классицизма, а вместе с тем и к низведению антиковедения в России до положения всего лишь одной и не самой главной гуманитарной дисциплины. Нельзя не считаться и с тем, что новая европеизация России (если таковая состоится) не сможет уже привести к воссозданию культуры, образования и науки классицизма, потому что и на Западе, в силу идущей усиленными темпами технизации, эта культура давно уже перестала быть заглавной, хотя и не опустилась до такого низкого уровня, как у нас.

Тем не менее ситуация с нашей наукой, как показывает опыт последних лет, не безнадежна: она обрела новую и, может быть, более естественную опору в поддержке сопредельных гуманитарных наук, в первую очередь философии, социологии, политологии, для которых интересен и поучителен опыт классической древности. В этой связи достаточно будет указать на такие проблемы новейшего антиковедения, важные и актуальные и для современного политического развития, как формирование гражданского общества и особенности демократии в греко-римском мире, как духовный опыт античности, включая вечную тему борения и взаимопроникновения разума и веры, философии и редигии, с их реальным или мнимым синтезом в христианстве.

Другой важной опорой, помимо потребностей компаративного социологического анализа, по-прежнему остается культура - европейская культура высокого уровня, поскольку она не собирается совершенно сдавать своих позиций перед накипью китча. Пока сохраняются сокровищницы названной высокой культуры - библиотеки, музеи, театры и филармонии академического типа, можно быть уверенными, что знания об античном прошлом, равно как и носители их, не останутся невостребованными в этом мире.


ПРИМЕЧАНИЯ  (назад)

1. Подробнее о формировании исторической науки в России в XVIII в. см.: Пештич С.Л. Русская историография XVIII в., ч.I-III, Л., 1961-1971. Специально об интересе к античности и развитии антиковедных занятий: Лобода А.М. К истории классицизма в России в первую половину XVIII столетия (отд. оттиск из сб. "Serta Borysthenica"). Киев, 1911; Кутателадзе Н.Н. К истории классицизма в России. Анакреонтические песни в русской литературе XVIII столетия (историко-литературный этюд) // Филологические записки, 1915, № 3, с.361-413, и № 4, с.467-522; Берков П.Н. Ранние русские переводчики Горация // ИАН ООН, 1935, № 10, с.1039-1056. О развитии антиковедных занятий в России в ХVIII в. см. также: Фролов Э.Д. Русская историография античности (до середины XIX в.). Л., 1967, с.40-88 (гл.II - "Начало изучения античности в России [XVIII в.]").  (назад)

2. Пекарский П.П. История имп. Академии наук в Петербурге, т.I, СПб., 1870, c.XXVIII-XLII; "История Академии наук СССР", т.I, М.-Л., 1958, с.30-36, 429-435.  (назад)

3. "История Академии наук СССР", т. I, с. 431.  (назад)

4. Там же, с. 278 - 280.  (назад)

5. О Байере см. специальные работы: Пекарский П.П. История имп. Академии наук в Петербурге, т.I, с.180-196; Готлиб Зигфрид Байер - академик Петербургской Академии наук. СПб., 1996 (сб. статей разных авторов); Babinger F. Gottlieb Siegfried Bayer (1694-1738). Munchen, 1915; Winter Ed. Halle als Ausgangspunkt der deutschen Russlandkunde im 18.Jahrhundert. Berlin, 1953, passim.  (назад)

6. Подробнее см.: Черняев П.Н. Следы знакомства русского общества с древнеклассической литературой в век Екатерины II (отд. оттиск из "Филологических записок" за 1904 и 1905 гг.). Воронеж, 1906.  (назад)

7. Об античных формах в русском искусстве ХVIII - начала ХIХ в. см.: Коваленская Н.Н. Русский классицизм: живопись, скульптура, графика. М., 1964.  (назад)

8. Более подробную характеристику затронутых здесь сюжетов см. в кн.: Фролов Э.Д. Русская историография античности, с.89-139 (глава III - "Русская наука об античности в 1-й половине ХIХ в.").  (назад)

9. См.: Егунов А.Н. Гомер в русских переводах ХVIII-ХIХ веков. М.-Л., 1964, с.174-188.  (назад)

10. Муравьев-Апостол И.М. Взгляд на заговор Катилины // "Сын отечества", ч.46, 1818, № 21, с.41-59; № 22, с.81-100; № 23, с.121-135.  (назад)

11. См.: Волк С.С. Исторические взгляды декабристов. М.-Л., 1958, с.155-207.  (назад)

12. Первое полное издание - "Илиада Гомера, переведенная Н.Гнедичем", 2 части, СПб., 1829. О Гнедиче как переводчике Гомера см.: Егунов А.Н. Гомер в русских переводах, с. 147-295.  (назад)

13. Впервые перевод "Одиссеи" был опубликован в составе "Новых стихотворений В.Жуковского", т.II-III, СПб., 1849 (часть тиража печаталась как VIII и IX тома 5-го издания "Стихотворений В.Жуковского"). О Жуковском - переводчике Гомера см. также: Егунов А. Н. Гомер в русских переводах, с.331-336, 357-375.  (назад)

14. О начальном этапе классической археологии в России см. в особенности: Леонтьев П.М. Обзор исследований о классических древностях северного берега Черного моря // "Пропилеи", кн. I, М., 1851, отд. II, с. 67-101; Брашинский И. Б. В поисках скифских сокровищ. Л., 1979, с.7-60; Формозов А. А. Страницы истории русской археологии. М., 1986, с. 34 - 43.  (назад)

15. "История Академии наук СССР", т.II, М.-Л., 1964, с.14-15, 22-23.  (назад)

16. О Куторге имеется прежде всего записка В.В.Бауера в книге В.В.Григорьева "Имп. С.-Петербургский университет в течение первых пятидесяти лет его существования" (с. 213-218). См. далее: Бузескул В.П. Всеобщая история и ее представители в России в ХIХ и начале ХХ века, ч. I, Л., 1929,с.99-109; Валк С.Н. Историческая наука в Ленинградском университете за 125 лет // "Труды юбилейной научной сессии (Ленинградского университета). Секция историч. наук". Л., 1948, с. 4, 6-15.   (назад)

17. Валк С.Н. Историческая наука в Ленинградском университете, с.6.  (назад)

18. Для более обстоятельного знакомства с жизнью и деятельностью Ф.Ф. Соколова см.: Григорьев В.В. Имп. С.-Петербургский университет в течение первых пятидесяти лет его существования, с.370-371 (из записки, представленной самим Соколовым); Жебелев С.А. Ф.Ф. Соколов (1841-1909). СПб., 1909 (отд. оттиск из ЖМНП, 1909, сентябрь, отд. 4); Бузескул В.П. Всеобщая история…, ч. II, Л., 1931, с.132 слл.; Фролов Э.Д. Ф.Ф.Соколов и начало историко-филологического направления в русском антиковедении // ВДИ, 1977, № 1, с.213-225.  (назад)

19. О нем см.: Жебелев С.А. Памяти И.В.Помяловского // "Записки классического отделения имп. Русского археологического общества", т. IV, 1907, с.I-VII; Бузескул В.П. Всеобщая история..., ч.II, с.132, 200.  (назад)

20. О нем см.: Памяти П.В.Никитина. Сообщения Б.В. Фармаковского, М.И.Ростовцева, Г.Ф.Церетели, А.А. Васильева, С.А.Жебелева. Пг., 1917 (отд. оттиск из "Записок классического отделения имп. Русского археологического общества", т. IX, 1917); Жебелев С.А. П.В.Никитин // ЖМНП. 1916, август, отд. 4, с.43-71; Бузескул В. П. Всеобщая история..., ч.II, с.132.  (назад)

21. См.: Цветаев И.В. Н.М.Благовещенский. По поводу 50-летия его ученой деятельности // ФО, т.II, 1892, кн.1, с.94-100; Модестов В.И. Н.М.Благовещенский // ИО, т.V, 1892, отд.2, с.1-16; Бузескул В.П. Всеобщая история..., ч.II, с.195-196.  (назад)

22. Для более подробного знакомства с биографией и ученой деятельностью названных ученых помимо общих трудов по историографии античности (в первую очередь В.П.Бузескула) см. наши статьи: Фролов Э.Д. 1) Кавалер ордена Белого Орла: Василий Васильевич Латышев - ученый-классик, педагог и общественный деятель старой России (1855-1921) // Латышев В.В. Очерк греческих древностей, ч.I, СПб.: "Алетейя", 1997, с.I-ХХХI; 2) Сергей Александрович Жебелев (1867-1941) // Античное общество: проблемы политической истории. СПб.: Изд-во СПб. ун-та, 1997, с.194-212.   (назад)

23. О Зелинском см. также: Брюллова Н.В. Ф.Ф.Зелинский (к его 25-летнему юбилею) // Гермес, 1909, № 3, c.71-76; Бузескул В.П. Всеобщая история…, ч.II, с.155-157, 215-216; Rehm A. Thaddaus Zielinski. Nekrolog // Jahrbuch der bayerischen Akademie der Wissenschaften. 1944-48. Munchen, 1948, S.155-157.   (назад)

24. Специальная литература о Ростовцеве, имя которого в советское время было предано забвению, а теперь вновь стало популярным, чрезвычайно велика. Для первичной ориентации в этом непростом сюжете см. нашу статью: Фролов Э.Д. Судьба ученого: М.И.Ростовцев и его место в русской науке об античности // ВДИ, 1990, № 3, с.143-165. Богатейшим собранием материалов о Ростовцеве является недавно изданная роскошная книга: Скифский роман / Под ред. Г.М.Бонгард-Левина. М., 1997 (с включением эпистолярного наследия Ростовцева, полной библиографии его трудов и содержательных очерков о нем, составленных, в частности, В.Ю.Зуевым и И.В.Тункиной).   (назад)

25. Ключевский В.О. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории / Составители Р.А.Киреева и А.А.Зимин. Отв. ред. М.В.Нечкина. М., 1968, с.121-126,  (назад)

26. См.: Тишкин Г.А. Рукописные издания студентов университета в 1857-1858 годах // Очерки по истории Ленинградского университета, т.III, Л., 1976, с.74, 77-78.  (назад)

27. Поссе В.А. Пережитое и продуманное, т.I, Л., 1933, с.94; Вересаев В.В. Воспоминания // Собр. соч. в пяти томах, т.5, М., 1961, с.201-204.   (назад)

28. Писарев Д.И. Наша университетская наука // Сочинения в 4-х томах, т.II, М., 1955, с.127-227.   (назад)

29. Цитировано по: Ростовцев М.И. П.В.Никитин, его взгляды на науку и классическое образование // "Памяти П.В.Никитина", Пг., 1917, с.16.  (назад)

30. Жебелев С.А. Первое революционное восстание на территории СССР (историческая справка) // Сообщения ГАИМК, 1932, № 9-10, с.35-37. - За этой краткой "справкой" вскоре последовала развернутая публикация: Жебелев С.А. Последний Перисад и скифское восстание на Боспоре (Изв. ГАИМК, вып.70). Л., 1933 (переиздания: ВДИ, 1938, № 3, с.43-71; Жебелев С.А. Северное Причерноморье. Исследования и статьи. М.-Л., 1953, с.82-115).   (назад)

31. Более подробный обзор см. в нашей статье: Фролов Э.Д. Русское антиковедение в послевоенный период (принципиальные сдвиги) // Вестник СПбГУ, 1995, сер.2, вып.2 (№ 9), с.3-17.  (назад)

32. Лурье С.Я. 1) Геродот. М.-Л., 1947; 2) Демокрит: тексты, перевод, исследования. Л., 1970; 3) Язык и культура микенской Греции. М.-Л., 1957.  (назад)

33. Доватур А.И. 1) Повествовательный и научный стиль Геродота. Л., 1957; 2) "Политика" и "Политии" Аристотеля. М.-Л., 1965. - Что касается эпиграфики, то здесь прежде всего надо упомянуть об участии Доватура в издании фундаментального "Корпуса боспорских надписей" (М.-Л., 1965), где на его долю пришлась работа над доброй половиной текстов, а также составление грамматического приложения.   (назад)

34. Брашинский И.Б. 1) Греческий керамический импорт на Нижнем Дону в V-III вв. до н.э. Л., 1980; 2) Методы исследования античной торговли (на примере Северного Причерноморья). Л., 1984.  (назад)


|   Главная страница  |


© 1999 г. Э.Д.Фролов
© 2000 г. Центр антиковедения