Публикации Центра антиковедения СПбГУ

Э.Д.Фролов
Религиозная политика греческих тиранов:
у истоков культа властителя

Как известно, культ властителя складывается и получает особенное распространение в эпоху поздней античности, в эллинистическо-римское время. Достаточно напомнить о прижизненном апофеозе Александра Великого, о царском культе в эллинистическом Египте, об обожествлении римских императоров.1 Было бы интересно проследить истоки этого примечательного явления. А поскольку культ властителя был всегда порождением режима личной власти, то это естественно приводит нас к истории ранних режимов такого рода в античной Греции - к истории греческой тирании. Действительно, при ближайшем рассмотрении религиозной политики греческих тиранов ранней и поздней поры, т.е. архаической и классической эпох, мы обнаруживаем ряд интересных и значимых попыток формирования культа властителя. К этим ранним опытам мы теперь и обратимся.2

I. Период старшей тирании. Здесь особенно интересен пример афинского тирана Писистрата (560-527 гг. до н.э.). Надо принять во внимание, что тираны архаической поры, как правило, были выдающимися личностями. Конечно, действиям тиранов был присущ известный момент иррациональности. Но это относится главным образом к внутреннему импульсу, направлявшему волю тиранов к власти, к их стремлению оседлать общественное развитие и на волне популярного демократического движения достичь осуществления - за счет и во вред этому движению - сугубо личной, эгоистической цели. Однако это не исключало возможности проведения ими при случае некоторых важных преобразований, постольку, конечно, поскольку этим обеспечивалась популярность их правления (отдельные административные реформы, меры по благоустройству городов, оборудование гаваней, координация колонизационного движения и проч.). При этом и государственная политика тиранов, и их личное поведение не были лишены - и в этом надо видеть знамение времени - известного, так сказать, частного рационализма. Недаром и их тоже, а не одних только законодателей и реформаторов, традиция изображает как людей, исполненных не только страсти и воли, но и выдающегося ума. Периандр и Писистрат по совокупности своей деятельности относились по крайней мере некоторыми авторами к числу семи мудрецов (см.: Diog. L. Praef., 13).

Примечательны в этой связи исполненные расчета манипуляции Писистрата с религиозными святынями своего родного города. Мы имеем в виду известную историю с вторичным его приходом к власти при непосредственном будто бы участии богини Афины. Именно, по свидетельству древних авторов, Писистрат въехал в город, стоя на колеснице рядом с красивой, статной женщиной, наряженной наподобие богини Афины, что должно было изображать или символизировать - разница в данном случае невелика - прямое содействие божества происходящему (см.: Her., I, 60; Aristot. Ath. pol., 14, 4).3 Но если данное свидетельство традиции заслуживает доверия, то тогда нельзя не видеть в этом эпизоде известного стремления древнего афинского властителя приблизить себя к сонму небожителей, что было первой ступенью к апофеозу.

II. Предтечи младшей тирании. Речь идет о выдающихся политиках времени Пелопоннесской войны, чьи успехи кружили голову и им самим и их современникам, создавая предпосылку непомерного личного возвышения - как в сфере собственно политической, так и в сфере идеологической, духовной.

1. Алкивиад. Успехи Алкивиада, выступившего на политическом поприще вскоре после заключения Никиева мира (421 г.), создали ему невероятную популярность, особенно среди воинов и в массе простого народа. В промежутке между Никиевым миром и Сицилийской экспедицией его авторитет непрерывно возрастал и достиг своей кульминации к 416-415 гг., что нашло отражение: косвенным образом - в проведении остракизма в 416 г., а более непосредственно - в ответственном и почетном назначении Алкивиада одним из трех стратегов-автократоров, на которых возлагалось руководство Сицилийской экспедицией.

Алкивиад сам сильно содействовал росту своей популярности щедростью и великолепием своих литургий, блеском своих выступлений и побед на общегреческих празднествах, Олимпийском и Немейском. Этому же служила осуществлявшаяся им пропаганда собственных триумфов с помощью соответствующих, созданных по его заказу, художественных произведений. Так, Эврипидом был сочинен эпиникий в честь его победы в Олимпии (Plut. Alc., 11, 2 сл.; Athen., I, 5, р. З е), а художником Аристофонтом была написана картина в память другой его победы - на Немейских играх. Алкивиад был изображен здесь сидящим на коленях у Немеи - богини-покровительницы священной местности Немеи (Plut. Alc., 16, 7; Paus., I, 22, 6-7). Впрочем, по другой версии имя художника было не Аристофонт, а Аглаофонт, и картин было две: на одной были изображены Олимпиада и Пифиада, увенчивающие Алкивиада венком, а на другой - Алкивиад на коленях у Немеи (Satyr. ар. Athen., XII, 47, р. 534 d-e).4

Все это - и действительные успехи, и искусная пропаганда их с помощью самых разнообразных средств создавало вокруг Алкивиада героический ореол. Сограждане в массе своей восхищались им, прочие греки относились к нему с уважением, а раболепному пресмыкательству афинских союзников вообще не было предела (ср. рассказы о подношениях Алкивиаду во время его пребывания в Олимпии в 416 г. - Ps.-Andoc., IV, 30; Plut. Alc., 12, l; Athen., XII, 47, p. 534 c-d).5

Тяжкие потрясения, которые афинянам пришлось испытать после 415 г., не подорвали этой тенденции. Наоборот, чем тяжелее складывалась обстановка, чем менее способными оказывались органы власти и государственные руководители традиционного типа справиться с растущими трудностями, тем больше надежд масса народа склонна была возлагать на необычайные способности Алкивиада, содействуя таким образом рождению культа его личности.

Разумеется, нельзя закрывать глаза на то, что значительная часть свидетельств о необычайно большой роли и необычайно высоком авторитете Алкивиада исходит от позднейших авторов, склонных в духе своего времени преувеличивать значение отдельной личности. С такой именно тенденцией мы сталкиваемся уже у проникнутого предмонархическими настроениями Исократа (в апологетической речи "Об упряжке", но также и в "Филиппе"). Затем через посредство вышедших из школы Исократа историков Эфора и Феопомпа эта тенденция была усвоена и более поздними писателями - Диодором, Плутархом, Корнелием Непотом, Юстином (Помпеем Трогом).

Однако несомненно, что в случае с Алкивиадом начало таким воззрениям было положено еще при жизни самого героя и не чем иным, как стихийно складывавшимся настроением общества. Замечательно, что отражение такого настроения мы находим уже у Фукидида, писателя, современного Алкивиаду и, в отличие от более поздних авторов, не склонного еще подчеркивать значение отдельной личности. Рассказывая о политических распрях у афинян в 411 г., Фукидид отмечает благотворную, спасительную роль Алкивиада, который своим вмешательством предупредил открытое выступление демократически настроенного флота на Самосе против закрепившихся у власти в Афинах олигархов и таким образом спас афинский народ от братоубийственной войны, а афинское государство - от неминуемой гибели (Thuc, VIII, 82, 2, и 86, 4 сл.; ср.: Plut. Alc., 26, 4). Позднее именно этот эпизод был использован Исократом в речи "Об упряжке" (см. в особенности § 16 сл.) для совершенно уже безудержного прославления Алкивиада как всеобщего посредника, умиротворителя и спасителя.

Другие несомненно надежные свидетельства энтузиастического отношения современников и сограждан к Алкивиаду находим мы у Ксенофонта, который рассказывает о характерной гордости солдат Алкивиада, привыкших под его водительством одерживать победы и не желавших поэтому смешиваться с воинами, служившими под началом других, менее удачливых командиров (Хеn. Hell., I, 2, 15 сл.; ср.: Plut. Alc., 29, l сл.). Тот же Ксенофонт рассказывает о всеобщем возбуждении, вызванном в Афинах состоявшимся, наконец, летом 407 г. возвращением Алкивиада на родину (Хеn. Hell., I, 4, 8 сл.).6 Ксенофонт сдержан в своем описании, однако его рассказ можно дополнить рядом деталей, которые сообщают, основываясь главным образом на свидетельствах Эфора, Феопомпа и Дурида, позднейшие писатели (Diod., XIII, 68-69; Plut. Alc., 32 сл.; Athen., XII, 49, p. 535 c - d; Nepos. Alc., 5, 7 - 6, 5; Justin., V, 4, 7 сл.). В существенной своей части, за вычетом анекдотических подробностей, приводимых Дуридом (они были отвергнуты уже Плутархом), эти сообщения должны соответствовать действительности; едва ли их можно рассматривать как простые измышления дружественной Алкивиаду традиции.

Итак, по единодушному свидетельству древних авторов, в тот день для встречи прославленного полководца и победоносного войска в Пирей сошлись чуть ли не все жители Афин. Всех в особенности тянуло посмотреть на Алкивиада, и хотя не было недостатка в таких, которые видели в Алкивиаде виновника всех прошлых бед и вообще относились к нему с подозрением, большинство было настроено весьма доброжелательно, а когда Алкивиад сошел на берег, эта доброжелательность превратилась в восторг. Алкивиада осыпали приветствиями, увенчивали лавровыми венками и тениями (головными повязками) (Plut. Alc., 32, 3; Nepos. Alc., 6, 3), удостаивая его, таким образом, награды, которая обычно полагалась атлетам - победителям на общегреческих празднествах, но которую с некоторых пор стали переносить и на удачливых полководцев. До Алкивиада, насколько нам известно, такой награды удостаивались уже вождь афинской демократии Перикл (от своих сограждан после покорения Самоса в 439 г., Plut. Per., 28, 5) и спартанский полководец Брасид (от граждан освобожденной им от афинского владычества Скионы в 423 г., Thuc., IV, 121, 1).

В данном случае дело, конечно, не ограничилось стихийным поднесением венков и лент. После выступлений Алкивиада на заседании Совета Пятисот и в народном собрании наэлектризованный его речами афинский народ декретировал ему невероятные почести: ему были компенсированы материальные потери, вызванные конфискацией имущества после заочного осуждения в 415 г.; жрецы Эвмолпиды и Керики должны были снять с него наложенные ранее проклятия, а стелы с вырезанными на них текстами осуждения и проклятий были брошены в море. Он был награжден золотыми венками (об этом, впрочем, упоминает лишь один Плутарх - Alc., 33, 2). И наконец, как выражение господствующего убеждения в том, что он один в состоянии восстановить былую мощь государства, Алкивиад был назначен главнокомандующим всех вооруженных сил на суше и на море (ср. замечательную характеристику этого акта у Ксенофонта: Hell., 1, 4, 20 - ajnarrhqei;" aJpavntwn hJgemw;n aujtokravtwr, wJ" oi|ov" te w]n sw'sai th;n protevran th'" povlew" duvnamin). Подчеркнем это беспрецедентное, по-видимому, назначение Алкивиада стратегом-автократором sine collegis. Правда, затем, кроме Алкивиада, были избраны еще два стратега, но их полномочия были ограничены: они были избраны с согласия Алкивиада (Diod., XIII, 69, 3; Plut. Alc., 35, l; Nepos. Alc., 7, l) в качестве его помощников по командованию сухопутными войсками (ср.: Хеn. Hell., I, 4, 21 - hJrh/mevnoi kata; gh'n strathgoiv).

Во всем этом нельзя не видеть свидетельства большой популярности и авторитета, которыми Алкивиад вновь пользовался среди своих сограждан-афинян. Впрочем, авторитет Алкивиада был необычайно велик и за пределами Афин, и отовсюду ему оказывали самые высокие знаки внимания. Так, самосцы, очевидно, в пору наибольших успехов Алкивиада в морской войне у побережья Малой Азии, почтили его бронзовой статуей, которую они поставили в святилище наиболее уважаемой у них Геры (Paus, VI, 3, 15). Всеобщий взгляд на Алкивиада как на наиболее авторитетную фигуру среди афинских военачальников и даже, более того, как на самостоятельную политическую величину превосходно выразил персидский сатрап Фарнабаз, который, заключив в отсутствие Алкивиада договор с афинскими стратегами (под Калхедоном в 408 г.), настоял затем на том, чтобы этот договор был скреплен еще и клятвою Алкивиада, и обменялся с Алкивиадом особыми заверениями в верности, независимо от общей клятвы, которую они принесли в официальном порядке (Хеn. Hell., I, 3, 8-12; ср.: Plut. Alc., 31, l сл.).

Что касается Афин, то здесь популярность Алкивиада в летние месяцы 407 г. непрерывно возрастала и достигла своей кульминации в тот момент, когда ему удалось во время очередных празднеств в честь Деметры и Коры счастливо провести торжественную процессию в Элевсин и обратно по суше, что уже давно не удавалось афинянам ввиду вражеского присутствия в Декелее (Хеn. Hell., I, 4, 20; Plut. Alc., 34, 3 сл.). После этого, пишет Плутарх, "Алкивиад и сам возгордился, и войску внушил надменную уверенность, что под его командою оно непобедимо и неодолимо, а у простого люда и бедняков снискал поистине невиданную любовь: ни о чем другом они более не мечтали, кроме того, чтобы Алкивиад сделался над ними тираном (tou;" de; fortikou;" kai; pevnhta" ou{tw" ejdhmagwvghsen, w{stV ejra'n e[rwta qaumasto;n uJpV ejkeivnou turannei'sqai), иные, не таясь, об этом говорили, советовали ему презреть всяческую зависть, стать выше нее и, отбросив законы и постановления, отделавшись от болтунов - губителей государства <...>,7 действовать и править, не страшась клеветников" (Plut. Alc., 34, 7 - 35, l).

Увы, этот восторг не был долговечным. То же самое народное исступление, которому Алкивиад был обязан своим невероятным возвышением, стало причиною и скорого его падения. Афинский народ, возлагавший все свои надежды на полководца-супермена, не простил ему первой же неудачи - поражения при Нотии и немедленно отрешил его от должности (406 г.).

2. Лисандр. Сходную с Афинами ситуацию мы наблюдаем и в Спарте. И здесь военная обстановка содействовала росту авторитета и умножению славы успешного военачальника. Примечателен уже пример Брасида. Необычной была военная экспедиция Брасида, который с войском, составленным из илотов и наемников, с согласия государства, но на свой страх и риск, совершил далекий и длительный поход на север с целью нанесения удара по тылам Афинской архэ (424 - 422 гг.). Тем самым был подан повод не только к изменению общей стратегии войны и характера войска, но и к неизбежному в таких условиях повышению военной и политической роли отдельного полководца (Thuc., IV, 70 сл.; Diod., XII, 67 сл.). Необычны были и те почести, которые оказали Брасиду и при жизни его, и после смерти жители маленьких городков, освобожденных им от власти афинян. Так, скионяне официально (dhmosiva/, т. e. от имени государства) наградили его. золотым венком как освободителя Эллады (wJ" ejleuqerou'nta th;n EJllavda) и частным образом (ijdiva/, т. e. отдельные граждане) увенчивали его головными повязками-тениями и посвящали ему начатки плодов как атлету (w}sper ajqlhth/', Thuc., IV, 121, 1). Амфиполиты в свою очередь после его смерти почтили его различными почестями как героя (wJ" h{rw/) , как нового основателя города (wJ" oijkisth'/), как своего спасителя (swth'ra, ibid., V, 11, 1).

Мы присутствуем здесь при самом зарождении нового обычая относить почести, ранее назначавшиеся героям или атлетам, на личность удачливого полководца и властителя. Именно эта новизна заставляет Фукидида, который нам об этом рассказывает, все время сопоставлять - чтобы таким образом и объяснить - роль Брасида с ролью героев и иных традиционных персонажей.

Но еще более примечателен пример Лисандра. Длительное пребывание на посту командующего и практически неограниченные полномочия, которыми Лисандр обладал как для ведения военных действий, так и для политического устройства "освобожденных" территорий, сделали его центральной фигурой в заключительных, решающих событиях Пелопоннесской войны. Естественно, что с его именем по преимуществу стали связывать конечный успех лакедемонян в войне, ему одному стали оказывать то почтение и те почести, которые причитались всему государству лакедемонян. Повторялось то, что мы уже наблюдали в случае с Брасидом, но в несравненно больших масштабах и в более четкой и совершенной форме.

Многие города, по инициативе проолигархически и проспартански настроенных элементов, награждали Лисандра венками (см.: Хеn. Hell., II, 3, 8, где подчеркивается личный характер награды - "венки, которыми награждали его лично союзные государства" [stefavnou" ou}" para; tw'n povlewn ejlavmbane dw'ra ijdiva/], и Plut. Lys., 16, l, с характерным объяснением причины - ибо "многие, как и следовало ожидать, подносили подарки самому могущественному из греков, своего рода владыке всей Греции" [pollw'n, wJ" eijkov", didovntwn ajndri; dunatwtavtw/ kai; trovpon tina; kurivw/ th'" EJllavdo"]). В различных святилищах выставлялись его изображения: в храме Артемиды в Эфесе (посвящение эфесцев), в Олимпии (посвящение самосцев) (Paus., VI, 3,14 сл.). Победителя афинян окружал хор поэтов и кифаредов, на все лады прославлявших его деяния (см.: Plut. Lys., 18, 7 сл., где названы поэты Херил, Антилох, Антимах из Колофона и Никерат из Гераклеи и кифаред Аристоной; к ним следует, по-видимому, добавить Иона Самосского, составителя эпиграммы на базе статуи Лисандра в Дельфах [см.: Plut. Lys, 18, 1; Paus., X, 9, 7 сл.; Ditt. Syll.3, I, № 115]).

Но самым замечательным было возникновение культа Лисандра. По свидетельству самосского историка Дурида, сохраненному у Плутарха, "ему первому среди греков города стали воздвигать алтари и приносить жертвы как богу (wJ" qew'/), и он был первым, в честь кого стали петь Пеаны" (Duris ap. Plut. Lys., 18, 5 = FgrHist 76 F 71, с цитированием начальных строк одного из таких пеанов, что должно служить надежным подтверждением достоверности этого свидетельства Дурида; ср. также: Duris ар. Athen., XV, 52, р. 696 e = FgrHist 76 F 26). В частности, как указывается далее у того же Плутарха (и, очевидно, все также на основании свидетельств Дурида), на Самосе официальным постановлением традиционный здесь праздник в честь богини Геры был преобразован в праздник Лисандра (Savmioi de; ta; parV aujtoi'" HJrai'a Lusavndreia kalei'n ejyhfivsanto, Plut. Lys., 18, 6; ср.: Hesych. и Phot., s. v. Lusavndreia). Новый этот праздник, справлявшийся с жертвоприношениями и агонами, просуществовал, впрочем, недолго, не дольше, во всяком случае, чем спартанская гегемония на море, конец которой наступил после битвы при Книде (394 г.).8

Хотя в вышеприведенном Плутарховом переложении Дурида утверждение о многих городах, назначавших божественные почести Лисандру, обязано своим происхождением скорее всего самому Плутарху, который мог расширительно истолковать свидетельство Дурида об одном лишь Самосе, даже и в таком случае трудно переоценить значение этого засвидетельствованного античной традицией явления. Здесь мы сталкиваемся с дальнейшим и весьма радикальным развитием отмеченной уже в случае с Брасидом тенденции освящения культом личности могущественного полководца и властителя. Если Брасиду в благодарность за то, что он сделал для них, амфиполиты декретировали посмертно героические почести, то Лисандру, очевидно, в меру свершенного им, были определены почести божественные и при жизни. Это один из первых примеров прижизненного воздания божественных почестей полководцу в Древней Греции. В явлении этом нельзя не видеть предвосхищения будущей эллинистической эпохи.9 При этом, как правильно подчеркивается у Д.Лотце, очевидны объективные политические основания такой акции. Не абстрактные религиозные мотивы и не какие-либо личные достоинства Лисандра определили решение самосских аристократов учредить Lusavndreia; главную роль сыграли здесь политические заслуги спартанского полководца перед самосской олигархией.

Труднее ответить на вопрос о степени участия во всем этом самого Лисандра. Лотце (здесь именно в духе скептического направления) отвергает мысль о том, что инициатива могла исходить от самого Лисандра, и считает инициаторами самосских олигархов, и только их одних. Однако, принимая во внимание, что Лисандр, как это убедительно доказывает тот же Лотце, присутствовал при учреждении собственного культа на Самосе, и зная его крайнее честолюбие и умение использовать в целях личной пропаганды всё, в том числе и религию, мы не удивились бы, если бы оказалось, что он сам приложил руку к установлению своего культа. Впрочем, сейчас важно отметить другое: как признает это и Лотце, "знаменательным для характеристики общественного положения Лисандра является то, что благодарность самосцев была направлена на него как на отдельного человека, а не на государство, на службе которого он состоял. Развитие Пелопоннесской войны повлекло за собой то, что государство часто стало отступать на задний план по сравнению со своим полководцем".10

III. Период младшей тирании. Здесь мы наблюдаем дальнейшее развитие отмеченной тенденции. Наиболее интересен опыт сиракузского тирана Дионисия Старшего (405-367). Созданная им политическая система характеризовалась сложным переплетением разных по природе элементов - города-государства и территориальной державы, гражданской общины и авторитарной власти. Реальное сосуществование двух противоположных политических начал - полисно-республиканского и монархического - нашло свое выражение и вместе с тем подтверждение в параллельном выходе двух разных форм суверенитета. С одной стороны, сохранялось суверенное самовыражение гражданской общины, именно - в факте продолжающегося выпуска монеты традиционного типа с надписью SURAKOSIWN.11 С другой - достаточно недвусмысленно выступал суверенитет установившейся в Сиракузах монархии. Верховный правитель обосновался в особой укрепленной резиденции и, как настоящий монарх, окружил себя пышным двором; его выходы к народу обставлялись особой торжественностью, чему служили не только свита друзей и эскорт телохранителей, но и такие чисто царские инсигнии, как колесница, запряженная четверкою белых коней, пурпуровое одеяние и золотой венок (об этих последних см.: Diod., XIV, 44, 8; Duris ap. Athen., XII, 50, p. 535 e = FgrHist 76 F 14; ср.: Theopomp. ар. Athen., X, 47, p. 436 a = FgrHist 115 F 187; Liv., XXIV, 5, 4).12

Этому вещному монархическому маскараду соответствовало и вполне определенное идеологическое обрамление. Рационалистическое отношение к религии отнюдь не исключало, а наоборот, предполагало продуманное использование Дионисием религиозных форм для вящего обоснования своей власти. Без колебаний, когда того требовали обстоятельства, налагая руку на храмовые сокровища, сиракузский правитель в других случаях заявлял себя радетелем о богах, обеспечивая, таким образом, по античным понятиям, поддержку себе небожителей. Он строил им новые храмы (Diod., XV, 13, 5), совершал в их честь пышные жертвоприношения (ХV, 74, 2), отправлял богатые дары в общеэллинские святилища Зевса в Олимпии и Аполлона в Дельфах (XVI, 57, 2 сл.).

Это он, судя по всему, ввел в обиход тот ритуал торжественного молебствия, о котором сообщает Плутарх для времени Дионисия Младшего: в определенное время во дворце справлялось жертвоприношение богам и глашатай возносил молитву о долговечности и неколебимости существующего режима (Plut. Dion, 13, 5). И это по его почину или, во всяком случае, не без его ведома распространялись слухи о божественном предопределении его миссии (следы этого обнаруживаются в уцелевших фрагментах исторического труда Филиста - Cic. De div., I, 20, 39, и Valer. Max., I, 7, ext. 7; Cic. De div., I, 33, 73, и Aelian. V. h., XII, 46) и, если верить позднейшему свидетельству, ставились статуи бога Диониса с лицом, схожим с лицом самого сиракузского правителя (Dio Chrys., XXXVII, 21). Примеру отца следовал и Дионисий Младший, который утверждал, что он - сын Аполлона:

Отпрыск, рожденный Доридой13 в союзе с Фебом могучим

(Dwrivdo" ejk mhtro;" Foivbou koinwvmasi blastwvn)

(De Alexandri Magni fortuna aut virtute,

II, 5, p.338 b, пер. Э.Г.Юнца).

Новейшие исследователи справедливо видят в этих акциях подход к тому культу властителя, который будет выработан позднее, в эллинистическую эпоху, и который останется краеугольным камнем доктрины о царской власти божьей милостью.14

Замечательную параллель сиракузской тирании составляет тирания в Гераклее Понтийской. Основатель тиранического режима в Гераклее Клеарх (364-352) вообще сознательно подражал Дионисию Старшему. Точно так же, хотя его правление опиралось исключительно на силу, он понимал необходимость известной, хотя бы видимой, легитимизации основанного им режима. Этой цели должна была служить и его религиозная политика, в которой он пошел даже дальше сиракузского тирана, выступив непосредственным предшественником эллинистических правителей. Он объявил себя сыном Зевса и требовал, чтобы его приветствовали земным поклоном и воздавали ему почести, подобающие победителям на Олимпийских играх. В торжественных случаях он появлялся на людях в золотом венке, в пышном пурпурном облачении и на котурнах, уподобляясь царям из классических трагедий или даже самим богам. Он использовал специальные притирания, чтобы придать своему лицу особый блеск и пурпуровый оттенок. Он приказывал нести перед собой золотого орла - символ его божественного происхождения, а сам выступал, держа в руке перун (или, по другой версии, скипетр). Наконец, одному из своих сыновей (по-видимому, старшему - Тимофею) он дал дополнительное прозвище "Керавн" (Перун) (Memnon, 1, 1 Mueller = FgrHist 434 F 1, 1; Plut. De Al. M. fort. aut virt., II, 5, p.338 b; Iustin., XVI, 5, 8-11; Suidas, s.v. Klevarco").

Все это говорило о сознательном стремлении учредить новый культ правителя и таким образом придать тиранической власти недостающий ей духовный ореол. Очевидно, в какой большой степени действия Клеарха были проникнуты новыми политическими тенденциями, предвосхищавшими политическую практику и идеологию эллинизма.15

К примерам, свидетельствующим о стремлении тиранов возвысить себя до сферы небожителей, утвердить некую особую близость с тем или иным божеством (так, Дионисий Старший претендовал на близость с Дионисом, Дионисий Младший - с Аполлоном, Клеарх Гераклейский - с самим Зевсом), добавим еще один - с Деметрием Фалерским. Правда, своей властью в Афинах он был обязан милости внешнего покровителя - македонского правителя Кассандра, но в остальном его правление в Афинах (317-307) ничем практически не отличалось от обычного тиранического стереотипа: та же драпировка из традиционных республиканских форм (Деметрий исполнял должности и архонта, и стратега) и то же авторитарное существо власти. Так вот, по свидетельству Дурида, сохраненному у Афинея (ХII, 60, р.542 е), в год архонтства Деметрия (309/8 г.), во время празднества в честь Диониса, в песнопении в честь божества звучали и такие слова: "Особенно же отличает тебя божественными почестями благородный солнцеподобный архонт (eujgenevta" hJliovmorfo" a[rcwn)". Таким образом, даже в Афинах, бывших некогда оплотом полисных республиканских традиций, в условиях режима личной власти пробивались ростки характерной для эпохи эллинизма идеологии, во всяком случае усваивались лексика и форма превосходящего всякую норму почитания правителя. Еще красочнее в этом плане будет, конечно, пример с учрежденным афинянами в 307 г., после их освобождения от тирании Деметрия Фалерского, культом Деметрия Полиоркета и его отца Антигона, однако этот пример относится уже непосредственно к эллинистической практике и, таким образом, находится вне рамок нашего сюжета.

Что касается идеологии эллинизма, то еще одно замечательное ее предвосхищение предоставляет нам правление ферского тирана Александра (369-358). Александр вошел в историю как младший Ясонид, как один из преемников знаменитого ферско-фессалийского правителя Ясона. Напомним, что Ясону, погибшему вследствия заговора ферских аристократов (370 г.), наследовали его братья Полидор и Полифрон. Их совместное правление длилось совсем недолго: Полидор был устранен Полифроном, а Полифрон, в свою очередь, - сыном Полидора Александром (369 г.). Правление последнего было откровенной и жестокой тиранией; в конце концов и он был устранен в результате заговора собственных сородичей своей жены Фебы и ее братьев. Позднейшими античными писателями - поэтами (как, например, Мосхионом, написавшим на этот сюжет специальную драму "Феряне", см.: Nauck, TGF2, p. 812 sq.) и прозаиками (например, Плутархом, Pelop., 35, 4 сл.) - смерть Александра Ферского рассматривалась как характерная судьба, а он сам - как типичнейший образец жестокого и вероломного тирана. И хотя на этом суждении несомненно лежит печать выработанной уже к концу классической эпохи типологической схемы, в основе своей оно верно. Действия Александра, не одухотворенные никакой .принципиальной идеей помимо стремления к сохранению и расширению своей власти, являли собой разительный контраст политике Ясона, и он сам в отличие от своего замечательного предшественника был не более чем грубым и вероломным деспотом.

Однако этой "цельности" натуры Александра история античного самовластья обязана некоторыми новыми элементами: в политической области - ростом монархического начала, нашедшим выражение в выпуске монеты непосредственно от имени властителя,16 а в сфере идеологии - развитием культа счастливого случая, благой судьбы. Последнее нашло отражение в одной любопытной детали, на которую Плутарх обращает внимание, живописуя кровожадность и цинизм ферского тирана. "Копье (th;n de; lovgchn), - пишет Плутарх, - которым он умертвил своего дядю Полифрона, он объявил святыней, украсил венками и приносил ему жертвы, словно богу, называя именем Тихона (kaqierwvsa" kai; katastevya" e[quen w{sper qew'/ kai; Tuvcwna proshgovreue)" (Pelop., 29, 8). В этом эпизоде нельзя не видеть указания на развитие нового, специфического, характерного для последующей эллинистической эпохи религиозного элемента - почитания богини (счастливого) случая Тюхе (Tuvch).17


Примечания

1 О культе властителя в античном мире см.: Байбаков Е.И. 1) Происхождение эллинистического культа царей // Сборник статей в честь проф. В.П.Бузескула. Харьков, 1914. С.767-791; 2) Из истории обоготворения монархов в античном мире. Баку, 1922; Абрамзон М.Г. Римский императорский культ в памятниках нумизматики. Магнитогорск, 1993; Nock A.D. Notes on the Ruler-Cult, I-V // JHS. Vol.48. 1928. № 1. P.21-43; Habicht Chr. Gottmenschentum und griechische Stadte (Zetemata, H.14). Munchen, 1956; Cerfaux L. et Tondriau J. Un concurrent du christianisme. Le culte des souverains dans la civilisation greco-romaine. Paris - Tournai, 1957; Taeger F. Charisma: Studien zur Geschichte des antiken Herrscherkultes. Bd.I-II. Stuttgart, 1957-1960; Price S.R.F. Rituals and Power: The Roman Imperial Cult in Asia Minor. Cambridge, (1984) 1986; Fishwick D. The Imperial Cult in the Latin West: Studies in the Ruler Cult of the Western Provinces of the Roman Empire (Etudes preliminaires aux religions orientales dans l'Empire Romain, 108). Leiden, 1987. назад
2 Опорой для наших наблюдений служили как свидетельства самой античной традиции, так и труды ученых нового времени, среди которых особенно важны: Plass H.G. Die Tyrannis in ihren beiden Perioden bei den alten Griechen. Tl.I-II. Bremen, 1852; Berve H. Die Tyrannis bei den Griechen. Bd.I-II. Munchen, 1967. Вместе с тем мы, естественно, воспользовались нашими собственными разработками по теме древнегреческой тирании. См.: Фролов Э.Д. 1) Рождение греческого полиса. Л., 1988. С.158-166 (гл.5, § 2 - "Раннегреческая тирания"); 2) Греция в эпоху поздней классики: общество, личность, власть. СПб., 2001. С.65-290 (ч.II - "Возрождение тирании"), 291-468 (ч.III - "Сицилийский эксперимент. Держава Дионисия") и 535-565 (ч.IV, гл.3 - "Философ у власти: правление Деметрия Фалерского в Афинах").назад
3 Древние, а за ними и большинство новейших авторов видели в этой истории просто ловкую проделку расчетливого политика, спекулировавшего на религиозности народной массы. Иная трактовка предложена С.Я. Лурье, который усмотрел здесь случай религиозно-сценического действа, когда все знают, что роль бога исполняет человек, но это не мешает им воспринимать разыгрываемую сцену как действительное явление божества. См: Лурье С.Я. История Греции. Ч. I. Л., 1940. С.152 (теперь также в новом издании: Лурье С.Я. История Греции. СПб., 1993. С.200).назад
4 Новейшие исследователи отдают предпочтение версии Плутарха и считают, что обе картины были творением Аристофонта, сына Аглаофонта и брата Полигнота; версию же Афинея относят на счет небрежности, допущенной то ли писателем при переложении своего источника, то ли переписчиком, сократившим ввиду схожести имен первоначальное Ajristofw'nto" tou' Ajglaofw'nto" в простое Ajglaofw'nto". См.: Brunn Н. Geschichte der griechischen Kunstler. 2. Aufl., Bd. II, Stuttgart, 1889. S. 10 и 37; ср.: Toepffer J. Alkibiades // RE, Bd.I, Hbbd.2, 1894. Sp.1531.назад
5 Ср. великолепную характеристику этих успехов Алкивиада у В. Фишера: "Алкивиад, который обещал удовлетворение всех капризов и страстей черни, который выступил в Пелопоннесе в качестве патрона демократии, который содействовал произвольному обращению с подданными, стал кумиром народа. Его исполненное торжественного блеска выступление в Олимпии, его неслыханные победы там доставили ему положение более высокое, чем это подобало гражданину свободного государства; союзники доискивались его милости как у какого-либо суверенного князя, и он использовал свое могущество не с осторожной осмотрительностью, но проявлял все самоуправство тирана, одного лишь имени которого, казалось, ему еще не доставало" (Vischeг W. Alkibiades und Lysandros // Vischer W. Kleine Schriften, Bd.I, Leipzig, 1877. S. 109 f.). Другие исследователи также обращают внимание на значение выступлений и побед Алкивиада в Олимпии. При этом справедливо подчеркивают, что стремление Алкивиада окружить себя славою олимпионика напоминало практику более древней эпохи, когда, как известно, победа в Олимпии часто служила средством к завоеванию популярности у себя на родине и к достижению или укреплению тиранической власти. См.: 3ельин К.К. Олимпионики и тираны // ВДИ, 1962, № 4. С. 27; Вегvе H. Die Tyrannis bei den Griechen, Bd.I, Munchen, 1967. S.208.назад
6 В датировке возвращения Алкивиада следуем К.Ю. Белоху (см.: Веloch К. J., Griechische Geschichte, 2.Aufl., Bd.II, Abt.1, Strassburg, 1914. S. 413; Abt.2. S. 250 - 252).назад
7 Здесь в греческом тексте какая-то порча (К. Циглер определяет лакуну), однако общий смысл совершенно ясен, и этим объясняются наши исправления в переводе С.П.Маркиша (в той части фразы, которая следует за испорченным местом).назад
8 Об устройстве и времени существования Лисандрий см. также: Durrbach F. Lysandria // Dictionnaire des antiquites grecques et romaines, t. III, pt. 2, Paris, 1904. P. 1451; Nilsson М.P. Griechische Feste von religiцser Bedeutung mit Ausschluss der attischen. Leipzig, 1906. S. 49; Sсherling. Lysandreia // RE, Bd. XIII, Hbbd. 26, 1927. Sp.2502 f.назад
9 Новаторский характер культа Лисандра признают и подчеркивают большинство новейших исследователей. См.: Kornemann E. Zur Geschichte der antiken Herrscherkulte // Klio, Bd. I, 1901/2. S. 54 f.; Durrbach F. Lysandria. P.1451; Каerst J. Geschichte des Hellenismus, 3. Aufl., Bd. I, Leipzig - Berlin, 1927. S. 130; Nock A. D. Suvnnao" qeov" // HSCIPh, vol. 41, 1930. P. 59 f.; Habicht Chr. Gottmenschentum und griechische Stдdte. Munchen, 1956. S.3 f.; Cerfaux L. et Tondriau J.. Un concurrent du christianisme: Le culte des souverains dans la civilisation greco-romaine. Paris - Tournai, 1957. P.109 s.; Bengtson Н. Griechische Geschichte, 4. Aufl., Munchen, 1969. S. 259; Lotze D. Lysander und der Peloponnesische Krieg (Abhandlungen der Sдchsischen Akad. der Wiss. zu Leipzig. Phil.-hist. Klasse, Bd.57, H.1). Berlin, 1964. S. 52 f. Отрицают: Wilamowitz-Moellendorff U. v. Der Glaube der Hellenen, Bd.II, Berlin, 1932. S. 263 f.; Taeger F. Charisma: Studien zur Geschichte des antiken Herrscherkultes, Bd. I, Stuttgart, 1957. S.161 f. Ср. также: Nilssоn М.Р. Geschichte der griechischen Religion, Bd. II, Munchen, 1950. S. 132 f.назад
10 Lotze D. Lysander. S.54 f.назад
11 Head B.V. Historia Numorum. 2nd ed., Oxford, 1911. P.175 f.; Tudeer L. Die Tetradrachmenprдgung von Syrakus // ZN, Bd. XXX, 1913, S. 63 f.; ср. также: Beloch K.J. GG2, Bd. III, Abt. 1, Berlin-Leipzig, 1922. S. 51-52; Abt. 2, 1923. S.195; Huttl W. Verfassungsgeschichte von Syrakus. Prag, 1929. S.100 f.; Stroheker K.F. Dionysios I. Gestalt und Geschichte des Tyrannen von Syrakus. Wiesbaden, 1958. S 149. 165; Berve Н. Die Tyrannis, Bd. I. S. 237. 240.назад
12 Роль Дионисия в выработке атрибутов монархической власти отметил уже Б. Низе (Niese B. Dionysios I // RE, Bd. V, 1905. Sp. 902). Что касается существа дела, то здесь прежде всего встает вопрос об источниках, откуда Дионисий мог заимствовать отдельные формы. Одним из таких источников могла быть традиционная греческая символика, связанная с награждением победителей на Олимпийских играх (здесь может иметься в виду прежде всего торжественный венок). С другой стороны, кое-что, в частности пышное пурпуровое облачение, могло быть заимствовано из обихода правителей на азиатском Востоке, где уже давно был выработан торжественный этикет царских выходов и подобран соответствующий реквизит. Своеобразную посредническую роль мог сыграть здесь, как показал А.Альфёльди, греческий театр: актеры, игравшие в трагедиях царей, выступали в костюмах, подражавших пышному облачению персидских монархов (Аlfoldi A. Gewaltherrscher und Theaterkonig // Late Classical and Mediaeval Studies in Honor of A.М. Friend, Jr. Princeton, 1955. P. 15-55). Насколько закономерным было внимание Дионисия к внешней стороне своей власти, к способу подачи ее на людях, подтверждается соответствующими рассуждениями и рекомендациями первых теоретиков единовластия - Исократа (II, 32) и Ксенофонта (Суrор., VIII, 1, 40-42; 3, l сл.), причем пример последнего показывает, сколь было естественным здесь обращение греков к давно известному чужому образцу - к персидской монархии. Ср. также: Stroheker К.F. Dionysios I. S. 159 f.; Berve Н. Die Tyrannis, Bd.I. S. 251 f.; Bd.II. S. 652 f.назад
13 Дорида - жена Дионисия Старшего, мать Дионисия Младшего.назад
14 Evans A.J. The Monarchy of Dionysios // Freeman E.A. The History of Sicily, Vol. IV, Oxford, 1894. P. 216-217; Bury J.B. Dionysius of Syracuse // САН, Vol. VI, 1927. P. 135; Stroheker К.F. Dionysios I. S. 160; ср. также: Berve Н. Die Tyrannis, Bd.I. S. 254 f., 256; Bd.II. S. 655 f.назад
15 Ср.: Burstein S.M. Outpost of Hellenism: The Emergence of Heraclea on the Black Sea (Univ. of California Publications: Cl. Studies, Vol.14). Berkeley - Los Angeles, 1976. P.61; Сапрыкин С.Ю. Гераклейские тираны // ВДИ, 1982, № 1. С.139-140.назад
16 О монетах Александра см.: Head B.V. Historia Numorum. P.307 f.; для оценки ср.: Westlake H.D. Thessaly in the Fourth Century B.C. London, 1935. P.145 f.; Berve H. Die Tyrannis, Bd.I. S.291. назад
17 Для оценки культа Тюхе см.: Nilsson М.Р. Geschichte der griechischen Religion, Bd. II, Munchen, 1950. S. 190 f.; Веngtsоn Н. GG4. S. 466.назад

© 2004 г. Э.Д. Фролов
© 2005 г. Центр антиковедения