Публикации Центра антиковедения СПбГУ

|   Главная страница  |


Э.Д. ФРОЛОВ

Немецкий профессор в русском университете:
Эрнест Романович фон-Штерн (1859-1924 гг.)


На рубеже XIX - XX вв. европейская наука о классической древности переживала невиданный до того подъем, что было естественно подготовлено длительной полосой плодотворного гуманитарного развития начиная с эпохи итальянского, а затем и общеевропейского Возрождения. XIX век был венцом этого развития, расцвет классических штудий - одним из ярчайших его проявлений. Особенного блеска и вся гуманитарная культура и наука, и их существенная, заглавная отрасль - классическое образование и связанное с ним антиковедение - достигли на рубеже XIX - XX столетий, в последние десятилетия перед Первой мировой войной и развязанными ею страшными социальными потрясениями, которые фактически подвели черту под историей европейского гуманизма.

Что касается науки о классической древности, то ее успехи в означенный период были столь впечатляющими, что для последующих поколений антиковедов достигнутый тогда уровень навсегда остался своего рода нормой, высшим эталоном, а созданные тогда труды приобрели славу поистине классических. В особенности велики были достижения немецкого антиковедения, представленного в ту пору целым созвездием блистательных имен: завершал свой творческий путь создатель новейшей "Римской истории" и автор капитальных исследований о римском праве Теодор Моммзен (1817 - 1903 гг.), но разгорались и новые светила, такие, как мастер социального анализа Роберт фон Пёльман (1852 - 1914 гг.), автор яркой и вместе с тем основательной "Греческой истории" Карл-Юлиус Белох (1854 - 1929 гг.), творец универсальной "Истории древности" Эдуард Мейер (1855 - 1930 гг.), не говоря уже о всеобъемлющем знатоке классической древности, своими исследованиями охватившем все области ее культуры и государственности Ульрихе фон Виламовиц-Мёллендорфе (1848 - 1931 гг.).

Впрочем, не одна лишь немецкая, но и другие европейские национальные школы могли гордиться крупными достижениями и не были вовсе лишены блестящих имен. В французской историографии выделялись такие первоклассные ученые, как Гастон Буассье (1823 - 1908 гг.) и Поль Гиро (1850 - 1907 гг.), в английской - Джеймс Фрезер (1854 - 1941 гг.) и Джон Бьюри (1861 - 1927 гг.), в итальянской - Гаэтано Де Санктис (1870 - 1957 гг.) и Гульельмо Ферреро (1871 - 1942 гг.).

Равным образом и русская наука об античности, ставшая к середине XIX в. вровень с другими европейскими школами, к рубежу этого и следующего столетий числила в своем активе целый ряд перворазрядных, европейского уровня ученых и немало значительных свершений.1 Имея основанием своим достаточно уже широкую социальную среду, а именно значительный слой по-европейски образованной городской интеллигенции, находя опору в укоренившейся системе классического образования в лице многочисленных гимназий и немногих, но хорошо укомплектованных специалистами университетов, пользуясь поддержкой правительства, которое, впрочем, преследовало при этом не одни только научные или образовательные цели, русская наука о классической древности жила в ту пору полнокровной жизнью, одерживая одно достижение за другим и всячески расширяя сферу своей активности. Разработка политической истории древней Греции и Рима, изучение социальных отношений, идеологии и культуры античного общества, исследование древней литературной традиции и новонайденных надписей и монет, историко-археологические изыскания на местах древних поселений и некрополей в колонизованном некогда греками Северном Причерноморье, - эти и другие области антиковедных занятий стремительно осваивались и развивались русскими специалистами-классиками в русле того пышного закатного расцвета гуманитарной культуры, каким были отмечены последние десятилетия в жизни старой России.

Показательным при этом было именно богатство научных направлений, служившее залогом всестороннего охвата и постижения древней цивилизации и вместе с тем создававшее условия для творческой реализации ученых самого различного характера, самых разных способностей, склонностей и ценностных установок. В самом деле, в предреволюционном русском антиковедении отчетливо выделяются такие (если называть только главные) направления, как ставшие уже традиционными историко-филологическое и культурно-историческое и новые или, вернее, тогда именно заново оформившиеся - социально-политическое и социально-экономическое. Каждое было представлено фигурами без всяких сомнений самого высокого уровня: в историко-филологическом направлении тон задавали питомцы школы Ф.Ф.Соколова, эпиграфисты, знатоки древностей и истории В.В.Латышев и С.А. Жебелев, в культурно-историческом лидировал выдающийся знаток античной литературы и религии, блистательный ученый и публицист Ф.Ф.Зелинский, в социально-политическом - исследователь афинской демократии В. П. Бузескул, а в социально-экономическом - признанный позднее (наряду с Т. Моммзеном и Эд. Мейером) корифеем мирового антиковедения М. И. Ростовцев.

Надо, однако, заметить, что в разные времена сравнительная оценка этих направлений и их лидеров менялась. В дореволюционное время преимущественным признанием пользовалось историко-филологическое направление, в особенности в лице авторитетной Петербургской школы. В советское время интерес сосредоточился на социально-экономических проблемах, однако признанным архегетом отечественного антиковедения стал не М.И.Ростовцев, который предпочел эмигрировать, нежели приспосабливаться к советским порядкам, а сумевший как-то поладить с новой властью С.А.Жебелев. В свою очередь, в период так называемой перестройки имя Ростовцева было вызвано из забвения и его фигура стала предметом едва ли не культового почитания, между тем как то направление, где он не знал себе равных - социально-экономическая история древности - если и не вовсе отошло на задний план, то сильно теперь уступает возросшему интересу к античной культуре. Эта перемена, однако, не повлекла за собой роста сколь-нибудь заметного интереса к непревзойденному знатоку греко-римской литературы и религии Ф.Ф.Зелинскому - странность, которую пока придется оставить без объяснения.

Между тем, коль скоро речь зашла о лицах, ставших жертвами историографического умолчания, мы хотели бы воскресить память о другом выдающемся антиковеде дореволюционной поры, другом, наряду с Зелинским, выдающемся представителе культурно-исторического направления - об Эрнсте фон Штерне, этом, как мы обозначили его в заглавии статьи, немецком профессоре в русском университете. Его ученая деятельность, отложившаяся в многочисленных трудах, публиковавшихся на русском и немецком языках, может служить великолепной иллюстрацией того вне всяких сомнений значительного вклада, который, начиная со времени петровских преобразований, внесла в становление новой русской цивилизации Германия.

В самом деле, велико было участие приглашенных при Петре и его преемниках на русскую службу немецких специалистов в формировании нового государственного аппарата, армии, флота и инженерного дела, в налаживании нового светского образования, в развитии различных наук и искусств. Что касается российской науки об античности, то она на первых порах была всего лишь побочным ответвлением немецкой классической филологии. Напомним, что первым в полном смысле слова ученым специалистом в области антиковедения (а вместе с тем и востоковедения и даже русской истории) был в России выдающийся представитель немецкой историко-филологической науки, выходец из Кенигсберга Готлиб-Зигфрид Байер (1694-1738 гг.), ставший одним из первых членов основанной в Петербурге Академии наук, а вместе с тем и одним из первых профессоров Академического университета.

После временного упадка классических штудий во второй половине ХVIII в., возрождение разряда греческих и римских древностей в Российской Академии наук в следующем столетии опять-таки было связано с плодотворной деятельностью немецких специалистов - академиков Е.Е.Кёлера (1765-1838 гг), Ф.Б.Грефе (1780-1851 гг.), Л.Э.Стефани (1816-1887 гг.), А.К.Наука (1822-1892 гг.). Равным образом формирование Античного отдела Эрмитажа проходило под руководством тех же Кёлера и Стефани, а в возрожденном в Петербурге (в 1819 г.) университете первыми профессорами кафедр всеобщей истории и классической филологии стали опять-таки немцы - соответственно Э.В.Раупах и названный выше Грефе. А сколько было других менее известных немецких специалистов-классиков, рассеянных по русским гимназиям и университетам!2

Особенно примечательным было функционирование в пределах Российской империи чисто немецкого университета в Дерпте (нынешнем Тарту), восстановленного (после столетнего перерыва) по просьбе лифляндского (т.е. немецкого) дворянства в 1802 г. Воссозданный в традициях немецкой высшей школы, укомплектованный превосходными, по-европейски образованными преподавателями, Дерптский университет стал своеобразным очагом немецкого просвещения в России. На его базе в 1827 г. по решению русского правительства был образован так называемый Профессорский институт для подготовки из числа выпускников собственно русских университетов нового поколения отечественной профессуры.

В особенности велико было значение Дерптского университета и его Профессорского института для формирования штата русских классиков.3 Именно здесь получили высшую квалификацию основоположники русской университетской школы антиковедения М.С.Куторга (1809-1886 гг.), Д.Л.Крюков (1809-1845 гг.) и М.М.Лунин (1806-1844 гг.), в 1835 г. заступившие на кафедры соответственно Петербургского, Московского и Харьковского университетов. Но и за пределами России, в собственно немецких землях, русское правительство порою создавало очаги для подготовки столь необходимых тогда для русских гимназий и университетов преподавателей-классиков. Так, в 1873 г. при Лейпцигском университете был создан Русский семинар по классической филологии, которым руководили видные ученые Ф.-В.Ричль и Ю.-Г.Липсиус.4 Семинар просуществовал до 1890 г. Среди его слушателей были и оба будущих корифея культурно-исторического направления в русском антиковедении Ф.Ф.Зелинский и Эрнст фон Штерн. Последний был обязан своим формированием классика равно как Дерпту, так и Лейпцигу.

Эрнст-Валльфрид фон Штерн, или, как позднее он именовался в русской среде, Эрнест Романович фон-Штерн, был выходцем из Лифляндии, той некогда колонизованной немцами, а затем отошедшей к России части Прибалтики, которая теперь входит в состав Латвии и Эстонии.5 Дед будущего историка Карл-Александр Штерн, родом из Саксонии, обосновался в Лифляндии в 1757 г. В конце ХVIII в. семья Штернов, получив дворянское достоинство (1793 г.), прочно вошла в круг лифляндской землевладельческой знати. Эрнст-Валльфрид родился 25 июня (8 июля нового стиля) 1859 г. в родовом поместье Штернов Зейерсхофе. Здесь он провел первые годы жизни и получил первоначальное домашнее образование. В 1872 г. он переехал в Дерпт и поступил там в классическую гимназию, которую и окончил с золотой медалью в 1877 г. Учился он прекрасно и уже в юные годы обнаружил большую склонность к занятиям историей. По окончании гимназии он поступил в Дерптский университет, но очень скоро, по совету своего бывшего гимназического директора, добился приема в незадолго до того учрежденный при Лейпцигском университете Русский семинар по классической филологии, где обучался в течение трех лет (1877-1880).

Главным наставником Штерна в Лейпциге был выдающийся ученый и педагог Юстус-Герман Липсиус, у которого он прошел строгую филологическую школу, усовершенствовал свою языковую подготовку, приобщился к искусству критической интерпретации текстов и к занятиям так называемыми древностями, т.е. историко-правовыми реалиями античности. Одновременно с ним в семинаре обучались Ф.Ф.Зелинский и А.И.Сонни, с которыми он близко сошелся. Позднее оба его товарища выдвинулись в первые ряды российских классиков и заняли профессорские кафедры: Зелинский - в Петербурге, а Сонни - в Киеве.

В 1880 г. Штерн по представлении сочинения на заданную Липсиусом тему - об авторитете римского сената (patrum auctoritas) завершил свое обучение в Лейпцигском семинаре и получил право преподавания (facultas docendi) латинского и греческого языков в гимназиях. Теперь, по закону, он должен был прослужить шесть лет учителем в одной из гимназий России, чтобы таким образом "отработать" стипендию, предоставленную ему русским правительством для обучения в Лейпциге. Однако бог его спас от этой рутины: ему удалось добиться прикомандирования еще на три года к Дерптскому университету для завершения своей научной подготовки.

Теперь его главным руководителем стал недавно обосновавшийся в Дерпте молодой и талантливый классик Георг Лёшке, энтузиаст сближения истории с археологией, чьи наставления его ученик впоследствие блестяще реализовал в своих занятиях северопричерноморскими древностями. Тем не менее, научно-литературный дебют Штерн состоялся на собственно историческом поприще: в 1883 г. он опубликовал свою магистерскую диссертацию о сюжете по-прежнему из римской истории - о заговоре Катилины, а всего через год и докторскую диссертацию, на этот раз на тему из греческой истории - о спартано-фиванском противостоянии в первой половине IV в. до н.э. Дистанция всего в один год между этими важными этапами научного пути красноречиво говорит о больших способностях и исключительном трудолюбии молодого ученого. Что же касается интереса к истории, то он и позднее преобладал у Штерна; его археологические исследования всегда были для него основанием для более концептуальных исторических построений.

Обе диссертации Штерна были написаны по-немецки, что было в традиции Дерптского университета, где они были защищены. До какой степени подданный Российской империи Штерн был и по рождению, и по воспитанию своему немцем, об этом можно судить по тому факту, что новое свое назначение в Петербург, где в течение некоторого времени (1883-1884 гг.) ему выпало служить при министерстве народного просвещения, он, по свидетельству его биографов,6 эффективно использовал для совершенствования в русском языке, свободное владение которым было для него безусловно необходимым, если он хотел - а в этом его желании сомневаться не приходится - получить место в каком-либо российском университете. Случай к тому скоро представился: в конце 1884 г. он был приглашен преподавать классическую филологию - на первых порах в качестве приват-доцента - в Одессу, в сравнительно недавно основанный там Новороссийский университет.

С переездом в Одессу начался новый и чрезвычайно плодотворный период в ученой деятельности Штерна. Объяснялось это как личной энергией молодого немецкого классика, так и теми особенными, весьма благоприятными условиями, которые предоставляла Одесса для занятий классической древностью. Основанная по окончании победоносной русско-турецкой войны 1787-1791 гг., Одесса очень скоро стала важным административным, торговым и культурным центром Новороссии, как стали называть этот южный край, присоединенный к России в ХVIII в. Особо надо подчеркнуть сремительное развитие Одессы как культурного центра русского Юга: в 1817 г. был основан Ришельевский лицей, в 1825 г. - Одесский городской музей древностей, в 1839 г. - Одесское общество истории и древностей со своим музеем, с которым позднее был слит городской музей древностей (1858 г.), наконец, в 1865 г. - Новороссийский университет.

Заглавную роль в культурной жизни Одессы играла античность: официальный, поддерживаемый правительством классицизм смыкался здесь с пробуждавшими живой интерес вещными остатками классической культуры, и все вместе создавало чрезвычайно благоприятную обстановку для историко-археологических занятий. В Одессе обосновался выходец из Фландрии, сделавший карьеру на русской службе И.П.Бларамберг (1772-1831 гг.). Высоко образованный человек, он увлекался изучением северопричерноморских древностей (в частности, памятниками и историей Ольвии) и был первым директором городских музеев древностей в Одессе и Керчи. В Одессе же некоторое время жил другой любитель античности, участник заграничного похода 1813-1815 гг., позднее ставший градоначальником Керчи И.А.Стемпковский (1789-1832 гг.). Он систематически исследовал следы древнейших греческих поселений между устьями Днестра и Буга и в специальной записке на имя новороссийского генерал-губернатора ратовал за планомерный сбор, описание и сохранение древних памятников, за создание музеев и научного общества, призванного направлять эту работу.7

Этой цели отвечало учрежденное чуть позже Одесское общество истории и древностей, членами которого были видные ученые, внесшие крупный вклад в развитие южнорусской археологии: директор Ришельевского лицея, один из инициаторов создания Общества Н.Н.Мурзакевич (1806-1883 гг.), профессора Новороссийского университета Ф.К.Брун (1804-1880 гг.) и В.Н.Юргевич (1818-1898 гг.), видный военный инженер и вместе с тем археолог А.Л.Бертье-Делагард (1842-1920 гг.) и др. К этому кругу одесских ученых-антиковедов, группировавшихся вокруг Одесского общества истории и древностей и Новороссийского университета, и примкнул молодой дерптский классик Эрнст фон Штерн.

В Одессе Штерн сделал блестящую академическую карьеру и скоро стал одной из самых значимых фигур местного ученого мира. В университете он уже через год был назначен экстраординарным (1896), а затем стал и ординарным профессором (1898). Он также был деканом историко-филологического факультета и директором созданных инициативою университетских профессоров Высших женских курсов. И только противодействие местной "русской" партии помешало ему стать ректором Новороссийского университета.8
Так или иначе, педагогическая деятельность Штерна явилась важным этапом в развитии антиковедных занятий в Одессе. Им было подготовлено новое поколение исследователей античности, историков и археологов, среди которых были такие крупные величины, как исследователь греческой исторической традиции М.И.Мандес (1866-1934 гг.), знаток греческих религиозных представлений и верований Е.Г.Кагаров (1882-1942 гг.), прославившийся своими раскопками Ольвии Б.В.Фармаковский (1870-1928 гг.), наконец, непосредственный продолжатель дела Штерна в Причерноморье, раскапывавший греческое поселение на Березани и открывший поздний пласт первобытной культуры вблизи Одессы (так называемую Усатовскую культуру) М.Ф.Болтенко (1888-1959 гг.).

Равным образом активно включился Штерн и в работу Одесского общества истории и древностей, членом которого он стал в 1891 г. С 1895 по 1899 г. он исполнял обязанности казначея Общества, а в 1896 г. был назначен хранителем музея древностей, в каковой должности оставался до самого своего отъезда из Одессы (в 1911 г.). Наконец, с 1899 г. и также до отъезда своего из Одессы он являлся членом Совета, и притом столь авторитетным, что в отсутствие вице-президента Общества А.Л.Бертье-Делагарда (тот жил в Ялте и посещал Одессу только от случая к случаю) постоянно председательствовал на заседаниях Общества.

Особенно плодотворной была деятельность Штерна в качестве хранителя (директора) музея древностей. До него в здании, где находился музей, помещалась также городская библиотека. Он добился от городских властей перевода библиотеки в другое место и предоставления всего здания в распоряжение музея. С исключительной, чисто немецкой аккуратностью, не жалея сил и времени, он занимался разбором хранившихся в музее вещей, составлял их описания, заботился о приобретении новых предметов старины. Он добился организации правильной экспозиции и издания общего путеводителя по музею.9 Мало того, нередко он сам выполнял функции экскурсовода по выставочным залам, что, конечно, содействовало популяризации одесских древностей. Но венцом его музейной деятельности были сводные публикации античных коллекций. Так, вместе со своими коллегами А.Н.Деревицким и А.А.Павловским он осуществил публикацию одесского собрания терракот,10 а затем особо - керамики Феодосии (по итогам раскопок Бертье-Делагарда).11 Говоря коротко, его стараниями музейное дело в Одессе было поставлено на вполне современный, научный уровень.

Наряду с музейным, много внимания уделял Штерн и издательскому делу. Публикация знаменитого повременного издания - "Записок Одесского общества" (ЗОО) на протяжении долгого ряда лет практически осуществлялась под его руководством, причем он сам, начиная с 16-го тома (1893 г.), был непременным и весьма активным участником этих "Записок". Благодаря Штерну авторитет одесских историко-археологических изданий сильно возрос, что позволило, посредством взаимовыгодного обмена, сильно пополнить книжные собрания Общества и Университета.

Вовлеченность Штерна в работу Одесского общества истории и древностей и, в этой связи, глубокое изучение коллекций античных вещей, собранных в музее Общества, содействовали развитию в нем живого интереса к северопричерноморским памятникам античной эпохи. Реализация этого интереса шла по разным направлениям, что неудивительно для такого деятельного и страстного человека, каким был Штерн. Одним таким направлением стало разоблачение развившихся в ту пору на русском Юге фальсификаций античных памятников. Другим - осуществление собственных археологических изысканий, целью которых было непосредственное знакомство с подлинными следами древней цивилизации, а затем, после комплексного изучения оставшихся от античной древности памятников, создание цельной исторической картины, написание истории Античного Причерноморья. Что Штерн был хорошо подготовлен к такому историческому синтезу, об этом свидетельствуют работы, выполненные им еще до переезда в Одессу. Чтобы судить как об этом, так и вообще о характере и масштабах свершенного Штерном, целесообразно будет обратиться к систематическому обзору его научного творчества.

Как мы видели, Штерн начал с чисто исторических исследований. Однако теперь, ближе знакомясь с его творчеством, отметим, что его привлекали в первую очередь сюжеты, исполненные особого политического или общеисторического драматизма. Так, в магистерской диссертации он подверг скрупулезному анализу пресловутый заговор Катилины.12 Он рассмотрел его в контексте политической борьбы в Риме в 60-е годы до н.э. и вынес ему беспощадный приговор: по его убеждению, нет оснований искать принципиального начала в действиях Катилины, этого авантюриста, сочетавшего необузданное стремление к власти и богатству со столь же безудержной социальной демагогией. Взгляд Штерна - абсолютно здравый, его трезвость резко контрастирует с нередкими, особенно в художественной литературе, стремлениями к романтической идеализации Катилины (ср. посвященные Катилине драму Генрика Ибсена и этюд Александра Блока).

Спустя короткое время в своей докторской диссертации молодой ученый представил обстоятельную реконструкцию последнего яркого отрезка независимой греческой истории от Царского (или Анталкидова) мира до битвы при Мантинее (386-362 гг. до н.э.).13 Он показал, как междоусобная борьба ведущих греческих полисов, тогда в первую очередь Спарты и Фив, за гегемонию в Элладе окончательно истощила силы свободных греков и предуготовила торжество Македонской монархии на Балканах. Труд Штерна замечателен редким в историографии нового времени положительным восприятием нашего главного источника для истории позднеклассической Греции - Ксенофонта. В сочинениях этого выдающегося афинского писателя, аристократа и почитателя Спарты, обычно видят всего лишь рупор официальной спартанской пропаганды, его упрекают не только в тенденциозных умолчаниях, но и в прямом искажении исторической действительности.14 Этому распространенному взгляду Штерн противопоставил свое мнение о Ксенофонте, не отказывающее этому важнейшему историческому свидетелю ни в понимании тогдашней греческой политической жизни, ни в достаточной объективности даваемой им характеристики ее главных участников - государств и политиков.

Это свое мнение Штерн дополнительно обосновал в специальном источниковедческом этюде, опубликованном спустя три года после защиты докторской диссертации.15 Внимательный анализ заключительных глав Ксенофонтовой "Греческой истории", где давалось описание битвы при Мантинее, приводит Штерна к выводу, что в рассказе Ксенофонта заключена полемика против патриотически настроенных беотийских историков Дионисодора и Анаксиса, "этих придворных летописцев беотийских героев". Несомненно, заключает он, тенденциозности официальной беотийской традиции следует предпочесть объективный рассказ Ксенофонта.

Вообще, как в бытность свою в Дерпте, так и в одесский период, Штерн не раз обращался к собственно историческим сюжетам, отдавая при этом предпочтение темам, исполненным глубокого научного и политического звучания. Одним из первых он откликнулся на публикацию "Афинской политии" Аристотеля, верно оценив ее огромное источниковедческое значение.16 Он исследовал возникновение эфората в Спарте17 и цензовую конституцию Солона.18 По последнему поводу, отталкиваясь от реплики Аристотеля в "Афинской политии" (Ath. Pol., 7,3), он высказал предположение о реальном существовании имущественных классов в Аттике еще и до Солона, коль скоро подразделение на такие классы вполне могло сложиться и постепенно, так сказать, естественным путем. В этой же связи он предложил свое истолкование термина zeugitai, обозначавшего граждан третьего имущественного класса. По его мнению, это слово с простым, но не однозначным корнем zugon ("связка", "ярмо", "строй") означало не владельца упряжки волов, как обычно считали, а воина-гоплита, "сопряженного" с другими в общем строю.19

Мастер остроумного, но, как правило, опирающегося на предание, исторического построения, Штерн все же, как человек своего времени, не был совершенно свободен от модного в ту пору гиперкритического отношения к античной традиции. Иллюстрацией этого может служить его отношение к свидетельству древней традиции о сооружении афинянами после отражения персов, зимой 479/478 г. до н.э., в кратчайший срок новой обводной стены и той роли, которую сыграл при этом Фемистокл, сумевший хитрыми уловками отвести подозрения спартанцев (ср.: Thuc., I,89 sqq.; Diod., XI,39-40; Plut. Them., 19; Nep. Them., 6-7). Штерн относил и хитрость Фемистокла и невероятно быстрое возведение афинянами новых стен к разряду исторических легенд, без всяких, однако, реальных на то оснований.20

Что касается римской истории, то здесь Штерном также был осуществлен ряд интересных разработок - о составе римского сената в раннюю эпоху,21 о происхождении трибуната,22 о силах Ганнибала накануне похода в Италию.23 Особого внимания заслуживает обстоятельный этюд, который он посвятил анализу и оценке деятельности великого римского трибуна Тиберия Гракха, интерес к судьбе которого был возбужден у нашего классика драматическими событиями 1905-1906 гг. в самой России.24 Особенно интересовали Штерна логика развития начатой Гракхом борьбы за аграрное законодательство и судьба самого реформатора. Роковым рубежом в действиях Тиберия он определил ту психологическую и политическую метаморфозу, вызванную сопротивлением оппонентов и давлением радикально настроенных сторонников аграрного закона, которая обусловила перерождение Гракха - социального реформатора в социального революционера, что и стало причиной его гибели.

Размышляя над психологическими основаниями такой метаморфозы в поведении римского трибуна и его окружения, Штерн задолго до Юрия Трифонова верно подметил характерную черту социальных преобразователей такого типа: это - нетерпение. "Кто изучал психологию возбужденной массы, - пишет он, - кто внимательно следил за ходом событий у нас, например, в 1905 и 1906 годах, тот отлично знает, что это отсутствие терпения как у той, так и у другой из борющихся сторон, это желание непременно сейчас осуществить, без остановки, сломя голову, все мечты и замыслы есть самый характерный признак революционного настроения, революционного чада".25 Эти наблюдения и мысли по столь актуальному поводу не будут покидать Штерна и позднее, особенно после того, как русская революция 1917 г. даст для этого новую пищу.

Итак, мы видели, какие глубокие разработки были проведены Штерном в греческой и римской истории. Это были своего рода научные шурфы, ориентируясь на которые можно было заново вскрыть весь пласт античной истории, к чему, по всей видимости, и стремился ученый. Однако, такого целостного труда по истории греко-римского мира Штерном не было создано, и причиной тому стало увлечение причерноморскими древностями, захватившее наиболее продуктивный период его деятельности. Во всяком случае, в русской науке об античности самый яркий след Штерн оставил именно своими причерноморскими штудиями, к рассмотрению которых мы теперь и обратимся.

Одним из первых он серьезно откликнулся на поток фальсификаций, поддельных памятников греко-скифского искусства, ювелирных изделий, ваз, монет и даже надписей, которые в конце прошлого столетия стали наводнять российский и западноевропейский рынки древностей. Именно он первым доказал поддельность так называемой тиары Саитафарна, будто бы поднесенной ольвиополитами скифскому царю, а на самом деле сфабрикованной искусными мошенниками в Одессе и неосторожно приобретенной крупнейшим музеем мира - Лувром.26 Он смог это сделать именно потому, что хорошо уже успел ознакомиться с северопричерноморскими древностями, изучил историю припонтийских городов, их культуру, произведения искусства и даже технологию их изготовления. Он стал одним из самых авторитетных судей по вопросам подлинности находимых или приобретаемых памятников античного типа.

Начав с музейной и экспертной работы, Штерн увлекся изучением причерноморских древностей и скоро обратился к непосредственным, самостоятельным историко-археологическим и эпиграфическим изысканиям в этой области. Среди причерноморских древностей он с особым вниманием изучал керамические изделия, в изобилии находимые на местах древних греческих поселений. Напомним, что он принимал деятельное участие в описании и издании керамических коллекций Одесского музея, и в том числе терракот.27 Эти вещные остатки старины он с успехом использовал для воссоздания облика самих греческих колоний, деятельности и быта поселенцев, включая и такой особенный аспект, как жизнь детей.28 Для изучения последнего сюжета им были использованы найденные в древних захоронениях (главным образом на Березани) предметы детского обихода - рожки для кормления, погремушки, фигурки животных и птиц, куклы и т.п.

С удивительным упорством изучал он также особый тип расписных ваз эллинистического времени, простых, иногда даже грубых по фактуре, но с любопытными рисунками (орнаментами и изображениями). Находки ваз такого типа были нередкими в Северном Причерноморье. По мнению Штерна, они были местного производства и предназначались для похоронных церемоний. В этой связи он исследовал также большую группу аналогичных ваз, найденных в Северном Причерноморье, но несомненно привозных, сопоставил их с еще одной группой схожих ваз, хранящихся в Каирском музее, и пришел к выводу, что центром производства и тех и других была Александрия.29 Таким образом он установил, что в разных уголках эллинистического мира, в силу сходных потребностей в погребальном инвентаре, развилось производство дешевых расписных ваз, пришедших, так сказать, на смену дорогим аттическим вазам раннего времени. Ценность этих эллинистических ваз состоит в том, что они предоставляют нам возможность судить об античной вазовой живописи в позднейшую эпоху, когда исчезли классические образцы раннего времени.

Помимо керамики Штерн много занимался и северопричерноморской эпиграфикой: публиковал и исследовал надписи Ольвии, Херсонеса и Боспора,30 специально интересовался посвящениями Ахиллу Понтарху31 и надписями религиозных сообществ-фиасов.32 Не обошел он вниманием и такой особый жанр эпиграфических свидетельств, как граффити.33

До поры до времени Штерн ограничивался изучением памятников, найденных другими, но с начала нового столетия он и сам включился в раскопочную деятельность. Он копал на месте древней Тиры (в Аккермане, нынешнем Белгород- Днестровском) и на о-ве Березань (недалеко от Очакова, у входа в Бугско-днепровский лиман).34 В особенности велико было значение его многолетних раскопок на Березани. Здесь он обнаружил древнейшее в Северном Причерноморье, существовавшее уже с рубежа VII-VI вв. до н.э. греческое поселение, факторию милетян, с остатками жилых и хозяйственных помещений, с расположенным рядом могильником, с массою более или менее сохранившихся предметов хозяйственного и бытового назначения, среди которых были ранние образцы ионийской керамики и терракот. Эти раскопки стали одним из важных моментов в изучении проблем греческой колонизации в Причерноморье, в выявлении и реконструкции различных типов поселений греческих колонистов - от временных факторий до прочно основанных городов.

Заметим, что повышенный интерес самого Штерна к изучению проблем колонизации, проблем проникновения и утверждения греков в северопричерноморском регионе, не подлежит сомнению. Это подтверждается не только его работами, касавшимися Березани, но и неоднократным обращением к такой теме, ставшей притчей во языцех, как местонахождение так называемого Древнего (или Старого) Херсонеса, о котором упоминает Страбон (VII, 4, 2 - he palaia Cherronesos).35

Свой взгляд на эту тему Штерн развил в полемике со своим главным оппоненнтом А.Л.Бертье-Делагардом. Согласно последнему, следует различать два Херсонеса: Старый, который, по свидетельству Страбона, был расположен к западу от собственно Херсонеса, очевидно, у Казачьей бухты, и к его (т.е. Страбона) времени был уже разрушен, и Новый, расположенный у Карантинной бухты. Старый Херсонес был первоначальным поселением гераклейских колонистов (его основание Бертье-Делагард датировал концом первой четверти IV в. до н.э.), а Новый был основан позже какой-то группой колонистов, выселившихся из этого первоначального поселения.

Штерн, опираясь главным образом на археологические данные, доказывает, что Херсонес Таврический с самого начала был основан у Карантинной бухты, по-видимому, еще в конце V в. до н.э. У Казачьей же бухты (на Маячном полуострове) никогда не было и не могло быть города херсонеситов, а был всего лишь один из их укрепленных фортов, тех самых, о которых упоминается в Херсонесской присяге. Что же касается свидетельства Страбона о Старом Херсонесе, то оно является каким-то недоразумением, естественным у писателя, который никогда сам не бывал в Крыму, а опирался на показания не слишком надежного перипла.
Построение Штерна в общем и целом выглядит весьма убедительным, однако решительное устранение свидетельства Страбона оставляет впечатление какого-то tour de force, форсированного приема, создающего возможность все нового и нового возвращения к проблеме тем более, что последующее археологическое обследование Маячного полуострова полной ясности по поводу расположенного здесь поселения не принесло.

Историко-археологические интересы и занятия Штерна не останавливались на одной античной эпохе, но шли далее в глубину веков. Вслед за украинским археологом В.В.Хвойко, открывшим в 1896 г. на Правобережной Украине неолитическую культуру Триполья, Штерн также обратился к изучению неолитического времени. Проведенные им в 1902-1903 гг. раскопки у бессарабского села Петрены доставили богатый материал, позволивший говорить о существовании в III тыс. до н.э. сходной с Трипольем археологической культуры, ареал которой простирался от Украины и Бессарабии до Австрии на западе и Греции на юге.36 Сходство вновь открытой культуры с раннемикенской и троянской навело Штерна на мысль, что можно говорить о едином культурном поясе, более того, что культурное развитие здесь шло с северо-востока на юго-запад, и что южная ветвь этого пояса, преобразившись под передневосточным воздействием, и стала культурой раннегреческой. В свое время эта мысль была оспорена В.П.Бузескулом главным образом ввиду того, что ее принятие заставило бы передатировать начало греческой культуры гораздо более ранним временем, чем это было принято делать в начале ХХ в.,37 однако в свете последних археологических и лингвистических изысканий, позволивших удревнить проникновение греков на Балканы до начала II тыс. до н.э., эта версия Штерна не выглядит столь уж фантастической.

Так или иначе, Штерном много было сделано по разработке различных проблем, связанных с древней историей Причерноморья. Что он лелеял мечту написать общую историю Античного Причерноморья, в этом сомневаться не приходится. Свидетельствами являются его общие обзорные статьи, регулярно печатавшиеся в немецких периодических изданиях и служившие, кстати сказать, важным источником научной информации для тех из западноевропейских специалистов, кто интересовался понтийскими древностями.38 Здесь в предельно сжатой форме предлагалась читателю обстоятельная картина исторической жизни в Северном Причерноморье. Опираясь на все доступные ему материалы, в том числе и на результаты собственных археологических изысканий, автор поэтапно прослеживал историческое развитие в этой зоне: первые поселения индоевропейских племен в Днестровско-днепровском междуречье в III тыс. до н.э.; появление в начале I тыс. до н.э. новых, теперь уже иранских племен, известных под общим названием скифов; наконец, начавшуюся с рубежа VIII-VII вв. греческую колонизацию.

Характеризуя ведущую роль в греческом колонизационном процессе ионийцев и, в частности, Милета, Штерн в качестве зримого примера одного из первых поселений ионийцев в Северном Причерноморье приводит открытое им поселение VI в. на Березани. Указав на постепенное развитие греческих колониальных поселений, их превращение из торговых факторий в правильно устроенные города, он подробно характеризует их социально-политический строй и культурную жизнь. Он отмечает формирование чисто полисных структур в Ольвии и Херсонесе и особенного политического единства на Боспоре, где в виду скифской угрозы рано сложился союз городов, возглавленный пантикапейскими властителями.

С большим вниманием относится Штерн к процессу этно-культурного взаимодействия в Причерноморье. Если греки влияли на скифскую знать и приобщали ее хотя бы к внешним формам античной цивилизации (примером может служить история скифского царя Скила, рассказанная Геродотом [IV, 78-80]), то и туземный мир, в свою очередь, оказывал воздействие на греческих колонистов. Под его влиянием они могли, как это было в Ольвии, установить новую форму агона - состязание в стрельбе из лука (свидетельство - надпись в честь ольвийского стрелка Анаксагора [IOSPE, I2, № 195]), или даже создать новую форму власти и социального быта, как это было на Боспоре, где верховные магистраты стали монархами, а их сателлиты - крупными землевладельцами княжеского типа. Заметим, что те же идеи и в то же время развивал в русской науке об античности и М.И.Ростовцев, и это созвучие взглядов двух крупнейших в дореволюционной России специалистов-антиковедов весьма примечательно.

Проработав четверть века в Одессе, Штерн переехал в Германию; поводом явилось приглашение от университета в Галле занять кафедру, ставшую вакантной после смерти известного специалиста по античной истории Бенедикта Низе (1849-1910 гг.). С этих пор (1911 г.) и до конца дней своих Штерн оставался профессором университета в Галле, одного из самых крупных очагов антиковедения в Германии.
В этот последний, собственно немецкий период своей жизни он с успехом продолжал свою научную и педагогическую деятельность. Его лекции пользовалисьуспехом среди студентов, в особенности восхищала их та свободная манера изложения, которой он держался в своих курсах. Он продолжал разрабатывать отдельные проблемы греческой и римской истории, а в каникулярное время - вести свои раскопки на Березани. Собранную им коллекцию северопричерноморских древностей (в частности, терракот и ваз) он пожертвовал университету в Галле, и она составила ценную часть университетского археологического музея - Робертинума. Его академическая карьера также была успешной: уважение коллег перед его трудами и личностью было столь велико, что он избирался деканом философского факультета и дважды - редкая честь! - ректором университета (в1921/1922 и 1923/1924 гг.).

Мировая война и последовавшие революционные смуты нарушили нормальное течение жизни. Штерна постигли горестные утраты - и родового имения в Лифляндии, и членов семьи. Отправившаяся летом 1914 г. погостить в Лифляндии его жена Алиса не смогла вернуться в Германию и, уже тяжело больная, с трудом добралась до Швеции, где и умерла.39 Его старший сын Виктор, остававшийся в России, с началом войны был призван на русскую службу, а когда началась революция, был схвачен и расстрелян большевиками.40 Огорчительными были также разрыв научных связей с Россией и невозможность продолжать дорогие его сердцу археологические изыскания в Причерноморье.

Однако Штерн не дал себя сломить. С тем большим рвением он обратился к выполнению общественных обязанностей по университету, всячески используя свой авторитет и положение в обществе для изыскания необходимых в ту пору материальных средств. Между тем, исходившие от общественной обстановки импульсы пробудили в нем новый живой интерес к проблемам социально-экономической и социально-политической истории как древности, так и нового времени. Что касается древности, то этот интерес нашел выражение отчасти в специальном этюде об Аристотелевой "Экономике", а еще больше - в двух ректорских речах: "Социально-экономические движения и теории в античности" и "Форма государства и отдельная личность в классической древности".41 В свою очередь, жгучий интерес к современности, и в частности к событиям в России, запечатлелся в ряде брошюр и заметок ярко выраженного политического характера: "Правительство и управляемый, политик и партии в сегодняшней России", "Русский аграрный вопрос и русская революция", "Большевизм в теории и практике".42

Жизнь Эрнста фон Штерна оборвалась в апреле 1924 г., в середине его второго ректорства. С его смертью наука об античности потеряла одного из самых видных и самых достойных своих служителей. Велико было значение его научных свершений, хотя они и не вылились в форму обобщающих трудов ни в собственно античной, ни в причерноморской истории. Велика была и та роль, которую он играл в научно-общественной жизни Западной и Восточной Европы. Равно принадлежа к университетскому миру России и Германии, публикуя свои работы то по-русски, то по-немецки, Штерн, по меткому определению В.П.Бузескула, "являлся как бы посредником между русской и немецкой наукой, связующим звеном между той и другой, в своих рецензиях на страницах немецких органов нередко знакомя Запад с трудами русских ученых".43 В России на рубеже XIX-XX вв. он, во всяком случае, был одним из самых выдающихся ученых-классиков, чьи научные интересы простирались на все области античной истории - греческую, римскую и причерноморскую, а занятия отличались сочетанием работы историка, археолога и искусствоведа.


ПРИМЕЧАНИЯ  (назад)

1.Для истории русского антиковедения на рубеже XIX-XX вв. см.: Бузескул В.П. 1) Введение в историю Греции, изд.3-е, Пг., 1915, с.314-318, 385-387, 454-468, 536-545; 2) Всеобщая история и ее представители в России в XIX и начале XX в., ч.II, Л., 1931, с.129-221; Путнынь Э.К. Изучение истории древней Греции <в 1890-1917 гг.> // Очерки истории исторической науки в СССР, т.III, М., 1963, с.376-396; Машкин Н.А. Изучение истории древнего Рима <в 1890-1917 гг.> // Там же, с.396-411; Кузищин В.И. Русская историография античности <в 1890-1917 гг.> // Историография античной истории. М., 1980, с.171-183; Swoboda K. Die klassische Altertumswissenschaft im vorrevolutionaeren Russland // Klio, Bd.XXXVII, 1959, S.247 ff., 255 ff., 265 ff.  (назад)

2. Ср. об этом наш очерк: Frolov Ed. Der Beitrag deutscher Wissenschaftler zur Entwicklung der russischen Altertumsforschung // Der Beitrag der Deutschbalten und der staedtischen Russlanddeutschen zur Modernisierung und Europaeisierung des Russischen Reiches / Hrsg. von B.Meissner und A.Eisfeld. Koeln, 1996, S.159-169.  (назад)

3. Подробнее см.: Фролов Э.Д. Русская историография античности (до середины ХIХ в.). Л., 1967, с.117 сл., 119 сл.   (назад)

4. См.: Lipsius J.H., Bethe E., Heinze R. Das Philologische Seminar // Festschrift zur Feier des 500-jaehrigen Bestehens der Universitaet Leipzig, Bd.IV, Teil 1, Leipzig, 1909, S.18-19.  (назад)

5. Об Э.Р. фон Штерне см. также: Жебелев С.А. Отзыв об ученых трудах Э.Р. фон Штерна // ЗОО, т.XXIII, 1901, с.95-112; Адрес имп. Одесского общества истории и древностей Э.Р. фон-Штерну // Propempteria.Сборник статей в честь Э.Р. фон-Штерна (ЗОО, т.ХХХ). Одесса, 1912, с.VII-Х; Бузескул В.П. Всеобщая история… ч.II, с.163-166; Ванчугов В.П. Одесское общество истории и древностей на рубеже ХIХ-ХХ вв. и Э.Р.Штерн // 150 лет Одесскому обществу истории и древностей (1839-1989). Тезисы докладов юбилейной конференции. Одесса, 1989, с.24-27; Stern, Ernst W. von // Wer ist 's? Biographien usw. / Hrsg. von H.A.L.Degener, 7.Ausg., Leipzig, 1914, S.1649; Karo G. Ernst von Stern // Biographisches Jahrbuch fuer die Altertumswissenschaft // Begruendet von C.Bursian, Jg 45, 1925, S.86-96; Kern O. Ernst von Stern // Mitteldeutsche Lebensbilder, Bd.V, Magdeburg, 1930, S.598-609; Haeusler A. Ernst von Stern, Archaeologe in Odessa und Halle // EAZ, Bd.XXV, 1984, S.683-695. Библиография работ Штерна: по начало 1911 г. - Печатные труды Э.Р. фон-Штерна (1883-1911). Сообщения, сделанные Э.Р. фон-Штерном в имп. Одесском обществе истории и древностей (1896-1911) // Propempteria. Сб. статей в честь Э.Р. фон-Штерна, соответственно с.XI-XX и ХХI-ХХIV (без имени составителя); полный список см. в приложении к статье Г.Каро (Biographisches Jahrbuch fuer die Altertumswissenschaft, Jg 45, S.96-103 [составитель - W.Gцber]).  (назад)

6. Kern O. Ernst von Stern, S.600.  (назад)

7. О первых исследователях античного периода в истории Причерноморья, связанных с Одессой, см.: Фролов Э.Д. Русская историография античности, с.103-104; Формозов А.А. Страницы истории русской археологии. М., 1986, с.40-41; Охотников С.Б., Островерхов А.С. Зарождение археологии в Одессе (конец ХVIII в. - 1839 г.) // 150 лет Одесскому обществу истории и древностей, с.8-10.   (назад)

8. Kerh O. Ernst von Stern, S.601.  (назад)

9. Краткий указатель Музея имп. Одесского общества истории и древностей. Одесса, 1908 (изд.3-е, 1912). Введение написано Штерном, а самый указатель составлен его учеником М.Ф.Болтенко (см.: Петренко В.Г. Михаил Федорович Болтенко // 150 лет Одесскому обществу истории и древностей, с.41-42).   (назад)

10. Деревицкий А.Н., Павловский А.А. и Штерн Э.Р. Музей имп. Одесского общества истории и древностей, вып.1-2 (терракоты). Одесса, 1897-1898.  (назад)

11. Штерн Э.Р. Музей имп. Одесского общества истории и древностей, вып.3 (Феодосия и ее керамика). Одесса, 1906.  (назад)

12. Stern E. von. Catilina und die Parteikaempfe in Rom der Jahre 66-63. Dorpat, 1883.  (назад)

13. Stern E. von. Geschichte der spartanischen und thebanischen Hegemonie von Koenigsfrieden bis zur Schlacht bei Mantinea. Dorpat, 1884.  (назад)

14. Для иллюстрации этого opinio communis сощлемся на вступительную статью С.Я.Лурье к его переводу Ксенофонта: Ксенофонт. Греческая история. Л., 1935, с.III-ХV.   (назад)

15. Stern E. von. Xenophons Hellenika und die boeotische Geschichtsьberlieferung. Dorpat, 1887.   (назад)

16. Штерн Э.Р. Новооткрытая "Афинская полития" Аристотеля (отд. оттиск из "Летописи Историко-филологического общества при имп. Новороссийском университете", т.II). Одесса, 1892.  (назад)

17. Stern E. von. Zur Entstehung und urspruenglichen Bedeutung des Ephorats in Sparta (Berliner Studien fuer classische Philologie und Archaeologie, Bd.XV, H.2). Berlin, 1894.  (назад)

18. Штерн Э.Р. Солон и деление аттического гражданского населения на имущественные классы // Charisteria. Сб. статей по филологии и лингвистике в честь Ф.Е.Корша. М., 1896, с.59-99.  (назад)

19. Впрочем, Штерн не был первым в таком толковании термина zeugitai. Тот же взгляд чуть раньше был высказан К.Цихориусом (Cichorius C. Zu den Namen der attischen Steuerklassen // Griechische Studien, H.Lipsius dargebracht. Leipzig, 1894, S.135 ff.). Как бы то ни было, высказанные Штерном мнения делают честь его исторической прогицательности. Сейчас они широко разделяются специалистами. Ср.: Bengtson H. Griechische Geschichte, 4.Aufl., Muenchen, 1969, S.110-111, 124; Rhodes P.J. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Oxford, 1993, p.137-138.   (назад)

20. Ср.: Bengtson H. Griechische Geschichte, S.190-191.  (назад)

21. Штерн Э.Р. Что значит сочетание patres conscripti? // ЖМНП, 1884, июль, с.1-11. Главный тезис, который достаточно убедительно защищает здесь автор, сводится к следующему: conscripti - это новые члены сената из числа всадников, введенные туда по низвержении Тарквиниев в конце VI в. до н.э.  (назад)

22. Штерн Э.Р. Вопрос о происхождении трибуната в Риме // Летопись Историко-филологического общества при имп. Новороссийском университете, т.VIII, 1900, с.29-35.  (назад)

23. Stern E. von. Das hannibalische Truppenverzeichnis bei Livius (XXI,22) (Berliner Studien fuer classische Philologie und Archaeologie, Bd.XII, H.2). Berlin, 1891.  (назад)

24. Штерн Э.Р. К оценке деятельности Тиверия Гракха // Сб. статей в честь проф. В.П.Бузескула. Харьков, 1914, с.1-27.  (назад)

25. Там же, с.21-22. Та же мысль и почти в тех же выражениях формулируется еще раз чуть далее, на с.26.  (назад)

26. Штерн Э.Р. 1) О подделке предметов классической древности на юге России (реферат, читанный на Х Археологическом съезде в Риге 2 августа 1896 г.) // ЖМНП, 1896, декабрь, отд.V, с.129-159; 2) О подделках классических древностей на юге России // Труды Х Археологического съезда в Риге (1896 г.), т.I, М., 1898, с.189-196. Ср. также: Пауль Э. Поддельная богиня (история подделок произведений античного искусства). Пер. с нем. М., 1982, с.147-160.  (назад)

27. См. выше, прим. 10 и 11.  (назад)

28. Штерн Э.Р. 1) Значение керамических находок на юге России для выяснения культурной истории черноморской цивилизации // ЗОО, т.XXII, 1900, с.1-21; 2) Из жизни детей в греческих колониях на северном побережье Черного моря // Сб. археологических статей, поднесенный графу А.А.Бобринскому. СПб., 1911, с.13-30.   (назад)

29. Штерн Э.Р. К вопросу об эллинистической керамике // ЗОО, т.XXVIII, 1910, с.158-190.  (назад)

30. В частности ольвийским надписям был посвящен длинный ряд статей и заметок Штерна в Записках Одесского общества истории и древностей (т.ХVI, 1893; т.ХVII, 1894; т,ХХII, 1900; т.ХХIV, 1902; т.ХХV, 1904).  (назад)

31. См. его заметки в ЗОО, т.ХХVII, 1907, и т.ХХVIII, 1910 (по две в каждом томе).  (назад)

32. Штерн Э.Р. 1) Два надгробия из Керчи, поставленные от имени религиозного общества в память усопших членов // ЗОО, т.ХХII, 1900, проток. № 320, с.128-132; 2) Надпись религиозного общества в Феодосии // ЗОО, т.ХХIV, 1902, проток. № 334, с.29-35.  (назад)

33. Штерн Э.Р. Graffiti на античных южнорусских сосудах // ЗОО, т.ХХ, 1897, с.163-199.   (назад)

34. Отчеты Штерна о раскопках в Аккермане см. в ЗОО, т.ХХIII, 1901, и т.ХХХI, 1913; на Березани - в ЗОО, т.XXIII, 1901; т.XXV, 1904; т.XXVII, 1907; т.XXVIII, 1910, и в ОАК за 1905-1909 гг., СПб., 1908-1913.  (назад)

35. Штерн Э.Р. 1) О местонахождении древнего Херсонеса // ЗОО, т.XIX, 1896, проток. № 296, с.99-104; 2) О местоположении древнего Херсонеса // ЗОО, т.XXVIII (приложение),1907, проток. № 383, с.89-131.  (назад)

36. Штерн Э.Р. 1) Доисторическая греческая культура на юге России (раскопки в Петренах, Бельцевского уезда, Бессарабской губернии, 1902-1903 гг.) // Труды ХIII Археологического съезда в Екатеринославле (1905 г.), т.I, М., 1907, с.9-52 (отд. издание - М., 1906); 2) Бессарабская находка древностей // Доклады, читанные на Лондонском международном конгрессе историков в марте 1912 г. (МАР, № 34). Пг., 1914, с.1-14; 3) Die Leichenverbrennung in der "praemykenischen" Kultur Sued-Russlands // Festschrift fuer A.Bezzenberger. Koenigsberg, 1921, S.161-166.  (назад)

37. Ср.: Бузескул В.П. Всеобщая история... ч.II, c.165-166.  (назад)

38. Stern E. von. 1) Die griechische Kolonisation am Nordgestade des Schwarzen Meeres im Lichte archaeologischer Forschung // Klio, Bd.IX, 1909, H.2, S.139-152; 2) Kulturleben und Geschichte des Schwarzmeergebietes (Sonderabdruck aus der "Deutschen Monatschrift fuer Russland", Jg 1912, № 5). 1912; 3) Die politische und soziale Struktur der Griechenkolonien am Nordufer des Schwarzmeergebietes // Hermes, Bd.50, 1915, S.161-224.  (назад)

39. Штерн был женат дважды. Его первая жена Алиса-Августа происходила из старинного шведско-лифляндского рода Лилиенфельдов. Вторично Штерн женился в 1919 г. на Симонетте Керстен, на руках которой и умер.   (назад)

40. У Штерна от первого брака было трое детей: два сына - Виктор-Аксель, о горестной судьбе которого мы только что рассказали, и Арист-Рудольф, умерший еще в юном возрасте в России, и дочь Бенита, последовавшая за родителями в Германию и пережившая их.  (назад)

41. Stern E. von. 1) Zur Wertung der pseudo-aristotelischen zweiten Oekonomik // Hermes, Bd.51, 1916, S.422-440; 2) Sozial-wirtschafliche Bewegungen und Theorien in der Antike (Hallische Universitaetsreden, 15). Halle, 1921; 3) Staatsform und Einzelpersoenlichkeit im klassischen Altertum (Hallische Universitaetsreden, 20). Halle, 1923.   (назад)

42. Stern E. von. 1) Regierung und Regierte, Politiker und Parteien im heutigen Russland (Auslandsstudien an der Universitaet Halle-Wittenberg, 3-4). Halle, 1918; 2) Die russische Agrarfrage und die russische Revolution (Auslandsstudien usw., 11). Halle, 1918; 3) Der Bolschewismus in Theorie und Praxis // Hallische Universitaetszeitung, I (1919), S.82-90.  (назад)

43. Бузескул В.П. Всеобщая история..., ч.II, c.166  (назад)


|   Главная страница  |


© 1999 г. Э.Д.Фролов
© 2000 г. Центр антиковедения