Конференции Центра антиковедения СПбГУ


Публикации Центра антиковедения СПбГУ

Главная страница | Конференции |


К.В. ВЕРЖБИЦКИЙ
Laesa maiestas et auctoritas augusti. "Авторитет принцепса" в судебной практике времени Августа

Жебелевские чтения-3. Тезисы докладов научной конференции 29–31 октября 2001 года. СПб., 2001, c. 163-168

ПРЕДЫДУЩЕЕ

СЛЕДУЮЩЕЕ


Отличительной чертой правления принцепсов из династии Юлиев-Клавдиев, по вполне обоснованному мнению некоторых современных исследователей, было систематическое использование террора для решения актуальных внутриполитических задач. К террористическим методам управления в той или иной степени прибегали все представители династии Юлиев-Клавдиев, за исключением одного лишь Августа. Принципат наследника Юлия Цезаря представлен в источниках, как время всеобщего согласия и мира, длительный период спокойствия, вклинившийся между эпохами гражданских войн и террористического режима. Не отрицая этого давно уже ставшего традиционным тезиса в принципе, нам кажется возможным и даже совершенно необходимым внести в него некоторые довольно существенные коррективы.

Прежде всего, представляется важным указать на причины того общественного согласия, которое, судя по данным наших источников, составляло характернейшую черту эпохи Августа. В этой связи следует выделить, во-первых, общий энтузиазм, вызванный наступлением долгожданного мира и возможностью наслаждаться его благами; во-вторых, конституционные соглашения 27 и 23 гг. до н. э., обеспечившие партнёрство сената и принцепса; в-третьих, подъем национальных чувств - следствие крупных внешнеполитических успехов; и, наконец, в-четвёртых, благоразумную умеренность Августа в проявлении своей власти.

Но были обстоятельства, делавшие дальнейшую перспективу весьма угрожающей. Принципат, как известно, возник в результате фактической узурпации государственной власти Октавианом в годы последовавших за смертью Юлия Цезаря гражданских войн. Август немало потрудился, чтобы придать новому режиму приемлемую конституционную форму, но, надо полагать, и он сам и его наследники, Цезари, ещё долго помнили, как возникла та власть, которую они олицетворяют, и в глубине души чувствовали себя узурпаторами. Подозрительные, как всякие узурпаторы, они ревниво оберегали себя и своё положение от всех действительных и мнимых покусительств. Неудивительно поэтому, что в их лице обвинители легко могли найти и нередко находили благоприятно настроенных слушателей.

При этом следует иметь в виду, что фактическое утверждение в Риме авторитарного режима ничуть не уменьшило остроту традиционного аристократического соперничества. В Римской республике такое соперничество нередко принимало форму открытой борьбы группировок знати, строящихся на основе личных связей (factiones). Принципат покончил с борьбой партий: сенаторы соревнуются теперь за милость принцепса, от которой во многом зависит их служебная карьера. Средством свести счёты в этой борьбе, а заодно и ускорить собственное продвижение по дороге почестей (cursus honorum) подчас становится политический донос.

Орудием в фракционной и клановой борьбе внутри сената обвинения сделались задолго до начала императорской эпохи: Катон Цензор, например, чуть ли не пятьдесят раз за свою долгую жизнь был под судом и не меньшее количество раз сам выступал в качестве обвинителя (Plut. Cato Maior., 15). Однако появление на политической авансцене фигуры принцепса как некоего "высшего арбитра", наделённого непререкаемым авторитетом (auctoritas), в корне изменило ситуацию.

В источниках сохранились немногочисленные, но достаточно красноречивые свидетельства того, что Август использовал свой поистине огромный авторитет для оказания давления на судебные органы. В частности, Светоний рассказывает, как принцепс молча сидел на скамье для свидетелей, когда в суде слушались дела, затрагивающие интересы его друзей и клиентов (Aug., 56). Подобное молчаливое присутствие вряд ли могло преследовать какую-либо другую цель, кроме воздействия на присяжных судей, без лишних напоминаний знавших, какой, оправдательный или обвинительный, приговор будет угоден Цезарю в данном случае. Правда, биограф Августа оценивает его поведение весьма высоко, но он явно находится под впечатлением того, как вели себя в похожих случаях преемники основателя империи: уже наследник Августа, Тиберий, вмешивался в ход судебных заседаний без всякого стеснения (Suet. Tib., 33).

По крайней мере, однажды принцепс решился использовать своё личное присутствие для оказания давления на суд, рассматривавший дело о laesa maiestas. Когда в 23 г. до н. э. наместник Македонии Марк Прим был обвинён в организации несанкционированного похода против фракийского племени одриссов (Dio., LIII, 3, 2-3), Август по собственной инициативе явился на заседание судебной комиссии (questio maiestatis), мотивировав своё внезапное появление государственной необходимостью.

К тому же разряду свидетельств, с нашей точки зрения, относятся сообщения Светония о неких ночных заседаниях суда, происходивших время от времени в доме у Августа, причём сам принцепс руководил их ходом лёжа в постели (Suet. Aug., 33). Наш автор, объясняющий такую манеру осуществления правосудия плохим самочувствием императора, по всей вероятности, всего лишь передаёт тот предлог, который выдвигал в своё оправдание сам Август. О том, что наследник Юлия Цезаря слаб здоровьем, римляне, по-видимому, были достаточно хорошо осведомлены, и потому он мог с лёгкостью прикрыть ссылкой на недомогание своё желание по тем, или иным причинам провести слушанья, так сказать, в приватной обстановке, чтобы без лишних усилий добиться нужного приговора.

Контекст сообщений Светония не позволяет точно определить характер судебных дел, рассматривавшихся на этих ночных заседаниях, но, можно предположить, что видное место среди них занимали дела, прямо или косвенно затрагивавшие интересы Августа и близких к нему лиц. Возможно, в некоторых из них речь могла идти о laesa maiestas.

Наконец, иногда, хотя и крайне редко, Август, отбросив обычный камуфляж, прибегал к откровенному давлению на судей. По словам Светония (Aug., 56), в таких случаях он действовал уговорами и просьбами, однако любая просьба, исходящая от человека, командующего без малого тридцатью легионами, не что иное, как завуалированное приказание.

Самый образ действий принцепса в описанных выше случаях показывает, что для воздействия на органы правосудия он использовал своё личное неформальное влияние, а не какую-либо формальную власть. Как не обширен был тот круг полномочий, который предоставляли Августу imperium maius и tribunicia potestas, возможность диктовать суду угодные ему решения всё же, по-видимому, предусмотрена не была. Конечно, tribunicia potestas давала своему обладателю право воспрепятствовать исполнению не угодного ему судебного решения, или даже, при необходимости, не допустить созыва судебной комиссии, однако злоупотребление этим правом было невыгодно по политическим мотивам. Подобные действия, напоминающие смутные времена Гракхов, в своё время использовавших силу трибунского veto для создания себе исключительного положения, в глазах общественного мнения выглядели бы возвратом к эпохе кризиса республики, преодоление которого Август ставил себе в особую заслугу (R.G., 1, 1; 34, 1). К счастью для принцепса, в Риме многое из того, что было невозможно сделать на основании potestas, оказывалось вполне осуществимым, если задействовать личный авторитет. Эту способность auctoritas компенсировать недостаток формальных полномочий отмечал ещё Цицерон: "id quod nondum potestate poterat obtinuit auctoritate" (In Piso., 4, 8).

Таким образом, в период принципата Августа исчезает одна из важнейших преград на пути превращения закона об оскорбление величия в орудие политических преследований. Периодическое вмешательство принцепса в дела судов сделало их независимость призрачной: от судей, над которыми довлел авторитет главы государства, невозможно было требовать объективности и беспристрастности.

По-видимому, к концу правления Августа судебной инстанцией, разбирающей дела об оскорблении величия, становится сенат. Во всяком случае, именно в сенате слушались первые из известных нам дел о laesa maiestas при ближайшем приемнике Августа, Тиберии (Tac. Ann., I, 73-74; II, 27-32). Перенесение процессов об оскорблении величия из quaestio maiestatis в сенат не повлекло за собой дальнейших изменений юридической процедуры, поскольку правила ведения дел в iudicium publicum и in senatu в основном совпадали. Вместе с тем это означало, что все дела, в которых речь шла о laesa maiestas, берутся под непосредственный контроль принцепса, так как именно он чаще всего председательствовал на заседаниях сената, а значит, его возможности влиять на исход судебного разбирательства силой своего авторитета ещё более увеличились.

Подводя итоги юридической разработке понятия maiestas и практике соответствующих процессов при Августе, необходимо отметить, что с формальной точки зрения они являлись всего лишь продолжением тенденций, обозначившихся в этом процессе к концу республиканской эпохи, а в некоторых своих аспектах выглядели даже как реанимация норм, действовавших в период ранней республики. Всё это, однако, было не более чем видимостью, за которой скрывался подлинный переворот в применении lex laesae maiestatis, свершившийся с наступлением эры принципата. Все последствия этого переворота сказались только в эпоху преемников Августа, однако именно в его правление, лишённое, казалось бы, сколько нибудь сёрьёзных внутренних конфликтов, были заложены основы того механизма подавления, полное развитие которого связано с именами его наследников, принцепсов-тиранов I в. н. э.: Тиберия, Калигулы, Нерона, Домициана.


Главная страница |
© 2001 г. К.В. Вержбицкий
© 2001 г. Центр антиковедения СПбГУ
© 2001 г. Изд-во СПбГУ