Конференции Центра антиковедения СПбГУ


Публикации Центра антиковедения СПбГУ

Главная страница | Конференции |


Э. Д. Фролов
Фукидид и тирания (у истоков научного представления о древнегреческой тирании)

Античное общество - 2. Тезисы Докладов научной конференции 29-30 октября 1996 года

Тирания глазами древнего историка // Э.Д. Фролов. Парадоксы истории - парадоксы античности. СПб., 2004. С. 128-135

I

С тех пор, как с легкой руки М. Финли, кумира послевоенного западного, а отчасти и российского антиковедения, утвердилось представление о том, что современная наука осведомлена о ранней истории классической древности так, как самим древним и не снилось, представление, которое, казалось, символизировало окончательное торжество критического (или, скорее, скептического) направления над консервативным, - не приходится удивляться обилию и разнообразию выдвинутых новейшей историографией концепций, чье остроумие, к сожалению, не уравновешивается адекватной опорой на источники, на собственное мнение древних. В частности, мы располагаем целым букетом теорий такого рода относительно одного из важнейших феноменов архаического периода греческой истории, именно - старшей тирании, теорий, выдвинутых в начале и середине нашего столетия, но имеющих хождение и по сию пору. Так, одни из отечественных ученых видят в старшей тирании демократическую диктатуру, выражавшую интересы беднейшего крестьянства (С. Я. Лурье, В. П. Яйленко), другие - более умеренный режим, вызванный к жизни городским торгово-промышленными кругам (А. И. Тюменев), третьи - вид аристократического лидерства, одолевший в борьбе соперничающих кланов благодаря более гибкой опоре на широкие слои демоса (К. К. Зельин).

На фоне этих новейших представлений устаревшей выглядит позиция классической (главным образом немецкой) историографии, трактующей древнегреческую тиранию как воплощение крайнего индивидуализма, стимулированного разложением старого, патриархального и бурным ростом нового, предпринимательского общества, как режим личной власти, который в условиях породившей его социальной смуты не чувствовал себя скованным никакими нормами морали и права, как общественное явление с отрицательным зарядом, о значении которого можно говорить лишь постольку, поскольку, разрушая старый аристократический порядок, тираны могли содействовать утверждению нового, демократического стоя, но не ранее, чем общество оказывалось в состоянии избавиться от их тягостной опеки (Г. Г. Пласс, отчасти Я. Буркхардт, но особенно Г. Берве). Взгляд, развитый этим направлением, исполнен по крайней мере не меньшего исторического и политического смысла, но его безусловным преимуществом является следование мнению древних, что и должно обеспечить ему бесспорное предпочтение перед новейшими конструкциями.

II

Но каким, собственно, было мнение древних? Как они в лице своих мыслителей и писателей, относились к феномену древней тирании? А главное, в какой степени их позиция, в свою очередь, соответствовала истине, скажем, была обусловлена не отвлеченным нормативным этико-политическим мышлением, свойственным их эпохе, но реальным историческим знанием? Для ответа на все эти вопросы надо поближе познакомиться с той политической мыслью и литературой древних, которая непосредственно примыкала к эпохе древней тирании и в русле которой естественно формировалось opinio communis об этой последней, вырабатывались понятия и образ тирана, ставшие определяющими для последующего времени. Если не считаться с исполненными личной неприязни высказываниями о тиранах у поэтов-аристократов вроде Алкея, то первую принципиальную оценку древней тирании дал близко ее наблюдавший афинский мудрец, законодатель и тоже поэт Солон. Корень этого явления он усмотрел в социально опасной личной спеси (u{bri"), в безмерном влечении людей к богатству и власти, венцом которого у наиболее дерзких и удачливых, в условиях смуты, оказывалось именно достижение тирании.

Так, еще в архаическую эпоху было положено начало теоретическому рассмотрению тирании. Но особенно интенсивно пошла работа в этом направлении после завершения архаической революции, когда утверждавшееся полисное государство нуждалось в образе врага, в концепции, так сказать, идеального антипода, каким естественно становилась тирания. Можно проследить, как вырабатывалось общее представление о тирании в классической драме у трагиков - у Эсхила, который четко отличил одну от другой азиатскую деспотию и эллинское народоправство (в "Персах"), тиранию и царскую власть (в "Прометее прикованном"), у Софокла, который противопоставил нарушавшую право тиранию и соблюдающее закон подлинное государство (в "Антигоне"), у Эврипида, который, в дополнение ко всему этому, вскрыл злокачественную психологическую подоплеку безудержного стремления к власти, к тирании, и роковые последствия овладения такой властью не только для людей подчиненных, но и для самого тирана (в "Пелиадах", "Ионе", "Финикиянках").

Развитие теоретической мысли привело, далее, к углубленному рассмотрению тирании в контексте более общей дискуссии о разности и предпочтительности наблюдаемых в человеческом обществе политических форм. Примеры можно найти у Геродота (в беседе семи знатных персов, III, 80 sqq., и в речи коринфянина Сокла, V, 92), у софистов (в частности, у Гиппия из Элиды, исследовавшего происхождение и употребление слова "тиран") и близкого им Эврипида (в споре между Тесеем и фиванским вестником в "Просительницах"), наконец, у Сократа, чье четкое разграничение монархи и тирании, аристократии, плутократии и демократии, известное нам в передаче Ксенофонта ("Воспоминания о Сократе", IV, 6, 12), как бы подводит черту под этим рядом теоретических разработок времени зрелой классики. Заметим, что параллельно изысканиям по существу шла также и чисто эпистемологическая работа по уточнению терминов - от Эсхила, который одним из первых разграничил понятия тирании и легитимной монархии (царской власти), до Сократа, который окончательно закрепил эти дефиниции посредством своей изощренной диалектики.

Конечно, нельзя закрывать глаза на внешние стимулы этих изысканий. Об одном, заключавшемся в стремлении полисного государства оттенить свою гражданскую суть фигурою антипода-тирана, речь уже шла выше. Теперь надо добавить к этому ряд других дополнительных факторов, возбуждавших в греческом, а, более конкретно, в афинском обществе интерес к тирании и обострявших мысль о ней во второй половине V в. до н. э. Одним из этих факторов могло быть особенное, не укладывавшееся в рамки полисной конституции положение лидера афинской демократии Перикла, который длительностью и авторитетом своей власти, рано как и величавой манерой поведения, провоцировал сопоставление его с древними тиранами и, в частности, с Писистратом (по-видимому, уже у Софокла в "Антигоне" и наверняка в Древней комедии - у Кратина, Телеклида, Аристофана и др.). Другим фактором могла быть державная политика и положение Афин в возглавляемом ими Делосском (Первом Афинском) морском союзе: властное распоряжение афинян средствами и судьбою своих союзников подсказывало сопоставление с тиранией и содействовало развитию соответствующих типологических изысканий (ср. места у тех же комедиографов, у Эвполида и Аристофана, и в приписываемом Ксенофонту памфлете "Афинская полития"). Наконец, в период Пелопоннесской войны активизация антидемократических сил, нервозность и страх гражданской массы перед возможностью государственного переворота, последствием которого могло быть утверждение олигархического или тиранического режима (а перевороты 411 и 404 гг. показали, что эти опасения были небеспочвенными), опять-таки могли пробуждать воспоминания об однажды уже пережитой тиранической власти и стимулировать исторические и политические разыскания (помимо Фукидида, о котором сейчас пойдет речь специально, свидетелем антитиранического психоза в тогдашнем афинском обществе является все тот же Аристофан, в произведениях которого рассыпано множество намеков на этот счет).

III

Среди тех, кто свидетельствует о таких страхах и опасениях в Афинах накануне Сицилийской экспедиции, в связи с делом святотатцев - осквернителей герм и мистерий (июнь 415 г.), первое место принадлежит Фукидиду, который и сам, по-видимому, испытал воздействие названных факторов. Обостренное внимание этого афинского историка к тирании во всяком случае очевидно, и этому обстоятельству мы обязаны наличием весьма ценных экскурсов и замечаний по интересующему нас предмету в одном из самых замечательных произведений античной историографии. Действительно, суждения Фукидида о тирании представляют для нас двойную ценность, поскольку они, с одной стороны, отражают усвоенный им у современной теоретической мысли (в первую очередь, у софистов) интерес и подход к проблеме тирании, а с другой - покоятся на добытом эмпирическим путем, конкретно-историческом знании об этом предмете. Отвлекаясь от отдельных частностей, можно сказать, что обращение Фукидида к теме тирании обусловлено тремя историческими поводами и соответственно включает в себя три вопроса: об исторической роли древней тирании, о характере и судьбе тирании Писистратидов, о схожести власти афинян над союзниками с тиранией.

1. Вопрос об исторической роли древней тирании затрагивается Фукидидом в рамках его Археологии, в связи с обоснованием незначительности военных сил и предприятий эллинов в раннее время в сравнении с масштабностью Пелопоннесской войны. Трактовка этого вопроса отличается характерным для Фукидида стремлением к объективности и вместе с тем недвусмысленностью общей отрицательной оценки. Возникновение у эллинов тирании стояло, как он указывает, в связи с экономическим прогрессом и ростом морской активности (I, 13, 1). Однако государственные внешнеполитические свершения самих тиранов были ничтожны ввиду их исключительной сосредоточенности на собственной выгоде и безопасности, за вычетом разве что - если сохранять рукописное чтение, которое ставится под сомнение новейшими учеными - сицилийских правителей, которые добились наивысшего могущества (I, 17). Тирания причисляется историком к числу факторов, сдерживавших активность эллинов (там же, в конце), и ее конечное устранение лакедемонянами, надо думать, было для Эллады благом. Указывая на решительную роль Спарты в сокрушении последних тиранических режимов, в том числе и в Афинах, историк высоко оценивает Спартанское государство, давно покончившее с собственными внутренними смутами, обретшее стойкий правопорядок и свободное от тиранических напастей (I, 18, 1).

2. Вопрос о характере и судьбе тирании Писистратидов рассматривается Фукидидом в связи со страхом афинян перед возможным возрождением тирании накануне Сицилийской экспедиции. Рассмотрение этого сюжета представляется историку столь важным, что он посвятил ему целый экскурс (IV, 54 - 59), один из немногих и самый большой в его в целом очень монолитном повествовании о Пелопоннесской войне. Автор прямо указывает на актуальность повода, заставившего его обратиться к сюжету из древнего прошлого. Этим поводом явилось грандиозное политическое и психологическое потрясение, испытанное афинским народом в момент величайшего напряжения всех сил по вине злоумышленников-святотатцев и виду невозможности сразу же обнаружить виновников и определить политическую подоплеку разразившегося скандала. При этом Фукидид определено признает и собственно историческую обоснованность опасений афинян, среди которых сохранялось воспоминание о том, сколь суровым стало под конец правление Писистратидов и с каким трудом, только при помощи лакедемонян, удалось избавиться от него. Экскурс о Писистратидах, собственно, и посвящен обоснованию этой исторической оправданности антитиранического психоза афинян в 415 г., без малого сто лет спустя после падения древней тирании. Сомнительная с первого взгляда, живучесть воспоминаний о тирании возможность новых опасений на предмет ее возрождения кажутся вполне вероятными ввиду обрисованного выше постоянства интереса к тирании на протяжении всего классического периода. Память о тирании в греческих полисах ждала лишь какого-либо внешнего толчка, чтобы немедленно кумулироваться в острое чувство страха перед ее возможным возрождением. Вместе с тем рассмотрение этого актуального вопроса давало Фукидиду желанный повод выступить в защиту исторической акрибии. В рамках своего экскурса он делает целый ряд важных уточнений: о наследовании власти после смерти Писистрата именно старшим его сыном Гиппием, а не Гиппархом, которого лишь история с заговором Гармодия и Аристогитона выдвинула в предании на первое место; о случайной, любовной, а не принципиальной политической подоплеке самого этого заговора; о переменах в правлении самих Писистратидов, которое поначалу, сравнительно с временем их отца, было более мягким (доказательства - сокращение подоходного налога вдвое, успешная внешняя политика, забота о святынях и празднествах, уважение, хотя бы и внешнее, к законам), а затем, после убийства Гиппарха, стало более суровым и даже жестоким; наконец, о решающей роли в свержении афинских тиранов не внутренней оппозиции, а спартанского вмешательства.

За всеми этими мотивами и подробностями не следует просмотреть главного - общего взгляда Фукидида на древнюю тиранию. И в данном случае, пусть более имплицитно, нежели expressis verbis, высказано отрицательное суждение. Начальный период либерализма у Писистратидов был лишь временным эпизодом между жесткой твердостью Писистрата и жесткой суровостью последних лет правления Гиппия, т. е. интермедией в тягостном в целом тираническом режиме. Этот последний, впрочем, и в период либеральной интермедии сохранял свое качество власти, придавившей общество. При внешнем сохранении полисной конституции ключевые посты в государстве замещались представителями правящего клана, опорой тиранов были наемники, а умонастроение граждан определялось чувством страха. Эта общественная деморализация и была, по-видимому, причиной того, что избавление от тирании явилось извне - от лакедемонян и изгнанников Алкмеонидов. Воспоминание об испытанных при тирании тяготах и о собственном бессилии перед ней возбуждало в афинянах глубокое отвращение к власти такого рода, и это чувство, сдается нам, вполне разделялось Фукидидом.

3. Этим глубинным чувством продиктовано и неоднократно встречающееся в труде Фукидида сближение власти афинян над союзниками - власти узурпированной, эгоистической и жестокой - с тиранией. Это сближение проводится у Фукидида promiscue в речах политиков самого разного типа - злейшими врагами афинян коринфянами при выступлении на конгрессе пелопоннесских союзников в Спарте в 432 г. (I, 122, 3; 124, 3), авторитетными лидерами афинской демократии, благородным Периклом в речи перед согражданами во второй год войны (II, 63) и низким Клеоном при обсуждении судьбы усмиренных митиленян (III, 37), наконец, ничем особенно не примечательным афинским офицером Эвфемом при выступлении перед народным собранием Камарины зимой 415/4 г. (IV, 85, 1). Все использующие это сопоставление афинской архэ с тиранией оперируют им как некой безусловной данностью, как очевидной истиной, независимо от того, являются ли они обличителями афинской державной политики или же, наоборот, ее апологетами, и это может служить веским доказательством того, что сам Фукидид держался того же мнения. Но тогда в этом надо видеть еще одно подтверждение общего отрицательного суждения афинского историка о древней тирании, суждения, полезно об этом напомнить, не просто навеянного современной публицистикой, но продиктованного собственным внимательным изучением исторического опыта своего народа.

Этим мы отнюдь не клоним к тому, чтобы противопоставить, как радикально чуждые друг другу, политическую типологию и историческое изыскание в греческой литературе классического периода. Наоборот, как мы видим, жанровая разность этих направлений не исключат их единства по существу вопроса. Иными словами, общественно-политическая мысль и историческая наука древних греков с редким единодушием вынесли отрицательный вердикт об архаической тирании. Перенятый и подтвержденный классической историографией нового времени, этот вердикт не оставляет места для названных нами вначале новейших спекуляций с тиранией, пытающихся на разный лад обнаружить в тиранических режимах позитивное ядро - демократически-крестьянское, прогрессивно-буржуазное (употребляя такое определение, имеем ввиду, конечно, не столько А. И. Тюменева, сколько его предтечу П. Юра) или даже аристократическое.