Публикации Центра антиковедения СПбГУ

Л.Г. Печатнова
История Спарты (период архаики и классики)

СПб.: Гуманитарная Академия, 2001. 510 с. ISBN 5-93762-008-9


Глава VII
Кризисные явления внутри спартанского полиса
(РУБЕЖ V-IV ВВ.)

1. СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В СПАРТЕ
(ЗАКОН ЭПИТАДЕЯ)


- 413 -

Плутарх в пятой главе биографии Агиса рассказывает о деградации Спарты в III в. и объясняет ее тем, что после Пелопоннесской войны спартанцы "наводнили собственный город золотом и серебром". Однако и это, по его мнению, было бы не так страшно, если бы сохранилось старое, идущее от Ликурга "правило наследования", при котором отец не мог передать свое имущество никому, кроме сына. Плутарх считает, что этот порядок наследования обеспечивал имущественное равенство и "каким-то образом избавлял Спарту от всяких прочих бед". Положение изменилось, продолжает далее Плутарх, "когда эфором стал некий Эпитадей, человек влиятельный, но своенравный и тяжелый. Он, повздоривши с сыном, предложил новую ретру (rJhvtran e[grayen) - чтобы впредь каждый мог подарить или оставить по завещанию свой дом и надел кому угодно". Согласно версии Плутарха, Эпитадей предложил этот закон из личных побуждений: "только ради того, чтобы утолить собственный гнев1, а остальные приняли его из алчности и, утвердив, уничтожили замечательное и мудрое установление (oiJ de; a[lloi pleonexiva" e{neka dexavmenoi kai; kurwvsante" ajpwvlesan th;n ajrivsthn katavstasin)" (Agis 5).

Вступив в силу, этот закон повлек за собой неисчислимые последствия. Земля как любой прочий товар была пущена в оборот, "и скоро богатство, - сообщает Плутарх, - собралось

- 414 -

в руках немногих, а государством завладела бедность". Концентрацию земли в руках немногих Плутарх напрямую связывает с резким уменьшением числа граждан: спартиатов к моменту реформы Агиса осталось не более 700, причем из них только 100 владело землей. Вся остальная масса бывших граждан, по свидетельству Плутарха, являла собой полностью деклассированную чернь, представлявшую для государства большую угрозу как чрезвычайно взрывоопасный элемент. Уничтожение равенства и сокращение числа граждан, согласно Плутарху, было прямым следствием закона Эпитадея. Таков рассказ Плутарха. Постараемся теперь его прокомментировать.

Эфор Эпитадей упоминается только у Плутарха, хотя само имя Эпитадей, или Эпитад, встречается в спартанской истории еще один раз. Так звали спартанского командующего, погибшего в 425 г. под Сфактерией (Thuc. IV, 38, 1). Если учесть обычай передавать имя в семье через поколение, то вполне возможно, что наш Эпитадей был внуком Эпитадея, упомянутого Фукидидом2, и правнуком Молобра. По-видимому, Молобр, названный у Фукидида отцом Эпитадея, и Молобр из одной лаконской надписи, датируемой первыми годами Пелопоннесской войны, - одно и то же лицо. Так, во всяком случае, полагает Г. Колбе в своем комментарии к данной надписи. Молобр в ней назван в числе тех общин и частных граждан, кто в начале Пелопоннесской войны внес деньги на ее ведение (IG, V, 1, 1 B vs. 8, 9).

Косвенным доказательством их родства может служить то, что все они, безусловно, были людьми одного круга: первый - Молобр - имел достаточно средств, чтобы оказывать финансовую помощь собственному государству, второй - Эпитадей - командовал спартанской армией и был, по-видимому, достаточно видной фигурой, а третьего - эфора Эпитадея - Плутарх характеризует как "человека влиятельного" (ajnh;r dunatov"), который, воспользовавшись званием эфора, выступил с законопроектом, касающимся основы основ всей социально-экономической жизни Спарты (Agis 5, 3). То, что важный социальный закон был предложен именно эфором, объясняется особым положением эфората в системе властных структур спартанского государства.

В Спарте только звание эфора давало реальную возможность его носителям выступать с законотворческой инициативой. Эфоры обладали особым качеством, отсутствующим у всех прочих республиканских

- 415 -

магистратов в Спарте: они были неподотчетны другим должностным лицам, абсолютно независимы от них и практически безнаказанны3. В классический период эфорат в силу целого ряда присущих ему изначально потенциальных возможностей проявлял четко выраженную тенденцию к усилению своих властных функций. Это выражалось, с одной стороны, в расширении его юрисдикции, а с другой - в распространении власти эфоров не только на рядовых граждан, но и на высших "чиновников", в том числе и царей (Arist. Pol. II, 6, 18, 1271 a)4.

В компетенцию эфоров как рабочего комитета народного собрания, председателями которого они к тому же являлись (Thuc. I, 87, 1-2; Plut. Agis 9; cp.: Xen. Hell. II, 2, 19; 4, 38; III, 2, 23; IV, 6, 3), входили вопросы, затрагивающие почти все стороны жизни спартанского полиса. Им же принадлежало право вносить законопроекты в апеллу и ставить их на голосование. Этим правом не обладало больше ни одно должностное лицо в Спарте, включая царей и геронтов5. Конечно, в качестве руководителей спартанской апеллы эфоры имели возможность манипулировать "волей" большинства и "протаскивать" необходимые им решения. А если учесть, что среди эфоров попадались "люди случайные" и бедные, которых, по словам Аристотеля, легко можно было подкупить, то легко себе представить, чьи интересы в народном собрании подчас они защищали (Pol. II, 6, 16, 1270 b). В предании нет ясного ответа на вопрос, кто и как избирал эфоров. По словам В. Г. Васильевского, "каков бы ни был способ избрания в эфоры... нет никакого сомнения в том, что избрание их попадало тем или другим путем в руки господствующей олигархии; эфоры избирались из среды всех, но не всеми"6.

- 416 -

В качестве председателей апеллы и инициаторов важных решений эфоры неоднократно фигурировали в спартанской истории. Так было в 432 г. перед началом Пелопоннесской войны, когда эфором Сфенелаидом был поставлен на голосование вопрос о войне и мире (Thuc. I, 87, 1). Так случилось и сразу же по окончании войны, когда именно эфоры вопреки желанию партии Лисандра настояли на том, чтобы закон о свободном хождении в Спарте золотой и серебряной монеты был принят с существенной поправкой, резко уменьшившей сферу его действия: "постановлено было... ввозить эти деньги только для государственных надобностей; если же они оказывались во владении частного лица, за это была определена смерть" (Plut. Lys. 17). Принятое с подачи эфоров компромиссное решение повлекло за собой целый ряд последствий большой социальной значимости. Закон, запретивший свободное хождение в Спарте иностранной валюты, оказал непосредственное воздействие на характер экономических отношений и в конечном счете только ускорил процесс социального расслоения граждан. Если верна общепризнанная датировка закона Эпитадея (рубеж V-IV вв.), то перед нами два акта, которые были приняты примерно в одно и то же время и затронули всю совокупность имущественных отношений в Спарте.

Последний известный нам случай, связанный с законотворческой инициативой эфоров, произошел в 242 г., когда царь Агис задумал отменить долги. Согласно спартанской конституции, он был вынужден действовать через одного из эфоров - Лисандра, поскольку только эфоры, по-видимому, имели право вносить в спартанскую апеллу новые законопроекты (Plut. Agis 8-9).

Возвращаясь к преданию о законе Эпитадея, еще раз отметим тот факт, что никто из древних авторов кроме Плутарха об Эпитадее вообще не упоминает. Но тем не менее в "Политике" Аристотеля есть одно место, которое можно рассматривать как дополнение к рассказу Плутарха о ретре Эпитадея. Возможно, Аристотель имел в виду именно эту реформу, когда говорил о каком-то законодательном акте, позволившем гражданам продавать свои клеры под видом дарения или завещания. Так, в "Политике" мы читаем: "Законодатель поступил правильно, заклеймив как нечто некрасивое покупку и продажу имеющейся собственности, но он предоставил право желающим дарить эту собственность и завещать ее в наследство, а ведь последствия в этом случае получились неизбежно такие же, как и при продаже" (II, 6, 10, 1270 a). В сущности, здесь Аристотель излагает содержание закона Эпитадея. Как правило, исследователи идентифицируют безымянного законодателя

- 417 -

Аристотеля именно с Эпитадеем7. Надо заметить, что в тех местах "Политики", где Аристотель обращается к спартанскому законодательству, он оперирует абстрактным понятием "законодатель", не уточняя, как правило, кого конкретно он имеет в виду. Но само содержание законопроектов дает возможность утверждать, что спартанский законодатель у Аристотеля - не всегда Ликург8.

Однако отсутствие имени законодателя в процитированном выше отрывке (Arist. Pol. II, 6, 10, 1270 a) позволяет некоторым исследователям предполагать, что Аристотель имел в виду Ликурга, а отнюдь не Эпитадея. Так, комментатор Аристотеля В. Ньюмен считает, что Аристотель, скорее всего, вообще ничего не знал об Эпитадее9. М. Арнхейм, не отрицая историчности Эпитадея, однако полагает, что Эпитадей не внес ничего принципиально нового в спартанское законодательство. "Он только узаконил право наследования без усыновления, поскольку этот казус в законах Ликурга вообще не рассматривался". Таким образом, по мнению М. Арнхейма, ретра Эпитадея - это лишь расширительное толкование земельного кодекса Ликурга10. Но версия М. Арнхейма не находит себе подтверждения в древнем предании, и думать, что ретра Эпитадея была принята только ради подтверждения уже давно принятого закона, у нас нет никаких оснований.

Из сличения двух сообщений о законе Эпитадея - у Аристотеля и Плутарха - видно, что эти тексты не происходят один от другого. Плутарх явно пользовался не Аристотелем, а каким-то иным источником, и, судя по приведенному им историческому анекдоту о ссоре Эпитадея с сыном, этим источником, по-видимому, был

- 418 -

Филарх11. По мнению французской исследовательницы Ж. Кристьен, Аристотель и Плутарх дополняют друг друга, и этот дополняющий характер обоих рассказов подтверждает аутентичность закона Эпитадея12.

Подавляющее большинство исследователей считают и Эпитадея, и его закон соответственно историческим лицом и историческим событием. Споры скорее ведутся относительно времени жизни Эпитадея (до или после Левктр), а отнюдь не о самом факте его существования. В общих трудах по греческой истории историчность предания отстаивают Г. Бузольт, К. Ю. Белох, Г. Глотц13. В специальных исследованиях, посвященных социально-экономической ситуации в Спарте периода поздней классики и эллинизма, этой точки зрения придерживаются В. Портер, М. Кэри, А. Тойнби, П. Олива, Ж. Кристьен, Г. Мараско14.

Однако стоит указать и на иной, как нам кажется, разрушительный и бесперспективный подход к древней традиции. Так, сторонники гиперкритического направления в истории - Эд. Мейер и Р. Пёльман в свое время характеризовали и самого Эпитадея, и его закон как романтический миф, придуманный в III в. для объяснения исчезнувшей системы равных наделов15. Вслед за Эд. Мейером и Р. Пёльманом тот же подход к источникам демонстрируют и некоторые современные ученые. М. Клаусс, например, считает весь рассказ

- 419 -

Плутарха об Эпитадее и его законе этиологическим анекдотом, выдуманным для примирения фактического неравенства земельной собственности с постулируемым еще Ликургом регулированием ее16. Еще дальше идет Ст. Ходкинсон. Он уверен, что закон Эпитадея почти наверняка фиктивен уже только потому, что система землевладения и наследования, которую он должен был разрушить, никогда в действительности не существовала и с точки зрения здравого смысла вообще неосуществима17. Подобно Ст. Ходкинсону, тоже "с точки зрения здравого смысла" безусловно неисторическим этот закон считает и современный американский антиковед М. Флауэр18. Но такой подход к преданию по меньшей мере неконструктивен.

Признав аутентичность закона Эпитадея, обратимся теперь к вопросу о времени его принятия.

Хотя древние источники и не дают общей картины тех социальных коллизий, которые имели место в Спарте после Пелопоннесской войны, однако даже то немногое, что мы знаем, заставляет думать о наличии далеко зашедшего процесса расслоения гражданского коллектива в Спарте и концентрации земли в руках немногих. Закон Эпитадея, явившийся, с одной стороны, следствием этого процесса, с другой стороны, сам послуживший как бы его катализатором, был издан либо в самом конце V в., либо в самом начале IV в. Плутарх, наш единственный авторитет в данном вопросе, вполне определенно связывает этот закон с притоком денег в Спарту в конце Пелопоннесской войны (Agis 5, 1). Из контекста ясно, что для Плутарха точкой отсчета была именно Пелопоннесская война, и трудно предположить значительную отдаленность этого закона от момента ее окончания.

Косвенное подтверждение тому можно найти у Аристотеля. В том же отрывке, где речь идет о разрешении дарить и завещать землю, Аристотель указывает и на ту ситуацию, которая сложилась в современной ему Спарте в результате фактического допущения земельной спекуляции: "Оказалось, что одна часть граждан владеет собственностью очень больших размеров, другая - совсем ничтожной. Поэтому

- 420 -

дело дошло до того, что земельная собственность находится в руках немногих" (Pol. II, 6, 10, 1270 a). Так как в его время процесс сосредоточения движимого и недвижимого имущества "в руках немногих" вступил уже в свою завершающую стадию, то, надо думать, начался он не во 2-й половине IV в., а много раньше19.

Мы согласны с теми исследователями, которые, следуя традиции, относят закон Эпитадея к рубежу V-IV вв.20, т. е. к тому времени, когда Спарта в ходе трансформации из консервативного полиса в территориальное имперское государство была вынуждена принять целую серию новых законов. Это та эпоха, которую Плутарх характеризует как "начало порчи и недуга Лакедемонского государства" (Agis 5, 1).

Однако если брать только формальную сторону дела, то Плутарх и Аристотель вместе дают соответственно terminus post quem и terminus ante quem, т. е. определяют тот отрезок времени, в пределах которого мог иметь место закон Эпитадея. Столь широкий временной диапазон (70-80 лет) способствовал появлению нескольких гипотез, различно датирующих закон Эпитадея. Так, например, О. Шультесс считал, что из-за состояния наших источников более или менее точная хронологическая привязка ретры Эпитадея вообще невозможна. По его словам, закон относится к первым десятилетиям IV в., после Лисандра, но в любом случае до "Политики" Аристотеля21. Того же мнения придерживался и В. Г. Васильевский. Коль скоро, пишет он, о законе Эпитадея нет упоминаний ни у Ксенофонта, ни у Плутарха в его биографиях Лисандра и Агесилая, значит, он был принят "в промежуток времени между Агесилаем и Аристотелем"22.

- 421 -

Приведем и другие, отличные от традиционной версии, датировки закона Эпитадея. Самая ранняя из них принадлежит Б. Низе. Не отвергая в целом свидетельство Плутарха, сам закон Б. Низе относит к началу Пелопоннесской войны, отождествляя эфора Эпитадея со спартанским командующим, погибшим в 425 г.23

Другой крайностью следует считать слишком поздние датировки ретры Эпитадея. Правда, в какой-то степени в пользу более поздней датировки можно привести следующий аргумент: если учесть, что эфор Эпитадей, возможно, был правнуком Молобра и внуком Эпитадея, участника Пелопоннесской войны, то вряд ли он мог иметь уже взрослого сына ранее 70-50 гг. IV в. К сторонникам поздней датировки ретры Эпитадея относятся М. Кери, А. Тойнби и Г. Мараско. А. Тойнби, исходя из посылки, что в Спарте вплоть до битвы при Левктрах и потери Мессении не происходило никаких существенных социально-экономических сдвигов, датирует ретру Эпитадея приблизительно 357 г., считая ее "окончательным признанием того факта, что status quo в Мессении изменился и что четыре тысячи тамошних клеров были полностью потеряны для спартанского государства"24. М. Кэри так же, как и А. Тойнби, датирует ретру Эпитадея сер. IV в., но из других соображений. Принятие ретры, как он думает, было непосредственно связано с развитием наемничества, пик которого в Спарте, по его мнению, приходился как раз на середину IV в.25 Итальянская исследовательница Г. Мараско полагает, что ретра была издана сразу после битвы при Левктрах как попытка остановить катастрофическое падение численности спартиатов. Таким образом, ретра, по ее мнению, имела своей главной целью разрешить проблему спартанской олигантропии26.

- 422 -

И Аристотель в "Политике" (II, 6, 11, 1270 a), и Плутарх в биографии Агиса (5) отмечают любопытный факт - прямую зависимость численности спартиатов от закона, разрешившего отчуждать клеры. Попробуем разобраться, в какой мере закон Эпитадея мог повлиять на численность гражданского населения Спарты. Ведь отмеченное древними авторами уменьшение числа полноправных граждан в Спарте началось задолго до ретры Эпитадея.

История военной организации Спарты позволяет проанализировать с большей или меньшей точностью ход и скорость развития этого хорошо известного феномена. В архаической Спарте, по-видимому, никакой значительной убыли гражданского населения не наблюдалось. Во всяком случае, у нас нет данных, которые подтверждали бы, что олигантропия (ojliganqrwpiva - досл. "малолюдство") уже тогда воспринималась как тяжелая социальная проблема. Традиция скорее свидетельствует об обратном: общее количество спартиатов призывного возраста оставалось более или менее неизменным на протяжении всего периода архаики. Так, согласно Аристотелю, во время первых царей в Спарте было 10 тысяч граждан27 (Pol. II, 6, 12 1270 a 37). Предание, сохраненное Плутархом и указывающее на наличие 9000 гражданских клеров, не очень далеко отстоит от этой цифры и, возможно, основано на ней.

Эпоха Греко-персидских войн - одновременно и высшая точка и рубеж, от которого берет свое начало процесс постепенного вымирания спартанского гражданства. Все полноправное население Спарты в начале V в., по-видимому, составляло 8-10 тысяч граждан призывного возраста. Геродот, в чьих данных мы менее всего можем сомневаться, дает цифру 8 тысяч для времени вторжения Ксеркса в Грецию (VII, 234; см. также: Arist. Pol. II, 6, 12, 1270 a 35-39; Plut. Lyc. 8)28. Достоверность этих данных

- 423 -

подтверждает и то соображение, что в битве при Платеях (Her. IX, 10) участвовало 5 тысяч спартиатов, причем в это число, по-видимому, не входили ни старшая, ни младшая возрастные группы (IX, 12).

Но уже к началу Пелопоннесской войны количество спартиатов резко сокращается. При почти полном отсутствии статистических данных об этом свидетельствует, например, очень нервное отношение спартанцев к возможным, даже небольшим, потерям своих граждан. Когда, например, в 425 г. Спарта предложила Афинам мир, то основным побудительным мотивом, скорее всего, был страх за судьбу 120 спартиатов, попавших в плен на острове Сфактерия (Thuc. IV, 38, 5; V, 15). В отличие от конца века, в его начале демографическая ситуация была, по-видимому, иной. Тогда, в 491 г., гибель 300 спартиатов (вместе с царем Леонидом) при Фермопилах не сказалась существенно на численности спартанского гражданства и не вызвала такого сильного резонанса в обществе.

Спустя 60 лет после битвы при Платеях, в 418 г., общее число полноправных граждан в Спарте составляло по максимальным расчетам 4-5 тысяч человек, а по минимальным - 3 тысячи. Обе цифры основаны на данных Фукидида (V, 64, 68, 74). По его сообщению, в 418 г. спартанцы, торопясь оказать помощь Тегее, "с небывалой поспешностью со всем своим войском (pandhmeiv)... выступили в поход" (V, 64, 2). Фукидид, по-видимому, не имел точных данных о численности спартанской армии, поскольку, по его собственным словам, "о числе лакедемонян официально ничего не известно из-за скрытности, господствующей у них всюду" (V, 68, 2). Поэтому он был вынужден произвести собственный расчет (logismov"), основываясь на числе полков и на том порядке, в котором они были построены (V, 68). В. Г. Васильевский и Е. Кавеньяк, специально занимавшиеся этим вопросом, принимают цифру, взятую у схолиаста Фукидида, - 3584 человек - для спартанской армии, сражавшейся в 418 г. при Мантинее (Schol. Thuc. V, 68, 2-3). Однако если В. Г. Васильевский считал, что в эту цифру входили только спартиаты без периеков, то, по мнению Е. Кавеньяка, по крайней мере половина общей численности спартанского войска приходилась на периеков. Отсюда

- 424 -

разница и в общей оценке числа всех спартиатов в данный отрезок времени29.

Больше вплоть до битвы при Левктрах никаких прямых указаний на численный состав спартанского гражданства у нас нет. Однако постепенная замена спартиатов в армии на неодамодов, периеков и союзников продолжалась по нарастающей в течение всего периода Пелопоннесской войны и спартанской гегемонии30. Судя по качественному составу спартанской армии, спартиаты составляли в ней только офицерский корпус. Даже в такую важную экспедицию, как поход Агесилая против персов (396 г.), было послано всего несколько десятков спартиатов, главным образом в качестве штабных офицеров (Xen. Hell. III, 4, 2; Plut. Аges. 6, 5). Все это свидетельствует об очень бережном отношении государства к своим гражданам, что, как нам кажется, предполагает их большой дефицит.

Следующие статистические данные после 396 г. относятся уже ко 2-й четверти IV в. Так, к моменту битвы при Левктрах (371 г.) численность спартиатов по максимальным подсчетам составляла около 2400 человек, а по минимальным - около 1 тысячи. Эти цифры основаны исключительно на сообщении Ксенофонта о численности собственно спартиатов в спартанской армии, сражающейся при Левктрах: всего 700 спартиатов, набранных из всех возрастных групп до 55 лет (Hell. VI, 4, 17). Все расхождения в оценке общего числа спартанских граждан на этот период зависят только от того, как тот или иной историк понял текст Ксенофонта. Максимальную цифру в 2400-2300 человек вполне аргументированно, как нам кажется, отстаивают В. Г. Васильевский и К. Краймс31. Основываясь на данных Ксенофонта, они считают, что спартанская армия при Левктрах включала в себя менее одной трети всех

- 425 -

граждан призывного возраста. Ведь сразу после понесенного поражения Спарта без особого труда смогла скомплектовать новую армию (Xen. Hell. VI, 4, 17-18), и в ближайшие годы после Левктр набор проводился только силами самого гражданства, так как периеки в этот момент отказались нести военную службу в спартанской армии (Xen. Hell. VI, 5, 25; 32; VII, 2, 2). К минимальной оценке общего количества граждан (не более 1 тысячи) склоняются те исследователи, которые, подобно Е. Кавеньяку и Н. И. Голубцовой, ставят знак равенства между количеством спартиатов, сражавшихся при Левктрах, и общим их числом32.

Как мы уже говорили, в спартанском войске, сражающемся при Левктрах, было всего семьсот спартиатов (Xen. Hell. VI, 4, 17). Потеря в этой битве четырехсот из них33 оказалась, по словам Ксенофонта (Hell. VI, 4, 15), таким тяжелым ударом, что Спарта так никогда и не смогла от него оправиться. Ему вторит Аристотель, утверждающий, что "одного вражеского удара государство не могло вынести и погибло именно из-за малолюдства" (Pol. II, 6, 12, 1270 a 34-35)34. Ксенофонт, рассказывая о нападении Эпаминонда на Спарту, объясняет панику, начавшуюся в городе, крайне малым числом защитников: "Спартиаты же, заняв посты в разных частях своего неукрепленного города, стали на караул; они производили впечатление крайней малочисленности - так было и в самом деле (mavla ojlivgoi kai; o[nte" kai; fainovmenoi) (Hell. VI, 5, 28;

- 426 -

cp.: Xen. Lac. pol. 1, 1, где он называет Спарту одним из самых малонаселенных городов). Именно в этот момент, когда речь шла о самом существовании Спартанского государства, власти приняли радикальное по своей смелости решение и впервые в своей истории единовременно освободили и вооружили 6 тысяч илотов (Xen. Hell.VI, 5, 28-29)35. Это, конечно, прямое свидетельство того, что защитить Спарту силами одного гражданства было уже абсолютно невозможно.

Следующее, правда весьма общее свидетельство о численности спартиатов, относится уже ко времени Аристотеля, т. е. ко 2-й половине IV в. Аристотель, говоря о состоянии современной ему Спарты, заявляет, что она не могла выставить и тысячи гоплитов, "хотя земля (th'" cwvra") в состоянии была прокормить 1500 всадников и 30 тысяч гоплитов" (Pol. II, 6, 11, 1270 a).

Перед нами данные приблизительно за 150 лет. Каковы же причины, вызвавшие столь катастрофическое исчезновение спартанского гражданства? Исследователи насчитывают, по крайней мере, несколько таких причин, большая часть которых, по их мнению, лежит в сфере внеэкономических отношений. Сюда относят и многочисленные войны, и землетрясение 464 г., и низкую рождаемость, и суровость спартанской дисциплины36. Однако каждая из этих причин в отдельности и все они вместе не дают удовлетворительного объяснения факту постепенного и правильного вымирания целого сословия.

Конечно, война вносила свою лепту в этот процесс, но не большую, чем, скажем, в Афинах. При этом надо учесть, что военные действия, как правило, велись далеко от спартанской территории, и мирное население от них не страдало. Землетрясение 464 г. вряд ли имело такие уж разрушительные последствия для спартиатов, как это рисует Диодор (XI, 63, 1 - число жертв в 20 тысяч, без сомнения, преувеличено, если учесть отсутствие лавы и густой

- 427 -

городской застройки). Во всяком случае, на другие слои населения, кроме спартиатов, землетрясение не оказало существенного влияния37. Если бы дело было только в землетрясении, то количество граждан, резко уменьшившись в 464 г., потом оставалось бы, по крайней мере, на том же уровне38. Но этого не наблюдается.

Как мы уже говорили, иногда видят одну из главных причин спартанской олигантропии в низкой рождаемости в среде спартиатов. Бесспорно, это явление имело место не только в V-IV вв., но и гораздо раньше. Отчасти оно объясняется идущей еще от Ликурга искусственной сегрегацией полов и вследствие этого развитием гомосексуализма. В борьбе с падением рождаемости обычно прибегали в мерам морального давления, особенно действенным в закрытых обществах, где специально культивировалась нетерпимость к любым отступлениям от нормы. Не ограничиваясь моральным осуждением безбрачия, в какой-то момент прибегли даже к мерам юридического характера, введя новые поощряющие рождаемость законы (Arist. Pol. II, 6, 13 1270 b 2-5).

Но объяснить олигантропию только традиционной для спартиатов низкой рождаемостью невозможно. Само по себе падение рождаемости, если оно не было вызвано какой-то экстремальной ситуацией,

- 428 -

ни в одном обществе не может привести к столь быстрому уменьшению гражданского населения, как это было в Спарте. Резкое сокращение числа полноправных граждан в масштабах всей страны, конечно, свидетельствует о наличии глубоких кризисных явлений в социально-экономической сфере, но вовсе не объясняет эти явления. Бесспорно, существовала известная связь между упадком гражданского сословия в Спарте и кастовым характером ее социальной политики. Спартанская аристократия, проникнутая духом исключительности, никогда, по крайней мере в классический период, не прибегала к обычному для прочей Греции способу пополнения своего гражданства - кооптированию новых граждан из наиболее богатой и влиятельной верхушки метеков и иностранцев39. В этом, по мнению Аристотеля, главная причина спартанской олигантропии, которая ко времени написания "Политики" приобрела уже необратимый характер (Pol. II, 6, 12, 1270 a)40. Упорное нежелание правящей корпорации расширить круг спартанских граждан или хотя бы положить конец превращению гомеев в гипомейоны привело Спарту к самым катастрофическим последствиям: за полтора века количество граждан призывного возраста сократилось с 10 до 1 тысячи41.

- 429 -

Как нам представляется, закон Эпитадея значительно ускорил процесс "вымывания" гражданского сословия и eo ipso сделал его необратимым. Оформивший право спартиатов на отчуждение земли, он после законодательства Ликурга стал важнейшим этапом в спартанском гражданском праве. Ретра Эпитадея - явное свидетельство того, что традиционный ликургов порядок, типичный для классической Спарты, больше не соответствовал положению вещей. Но и сама ретра, со своей стороны, усилила новые тенденции, которые достигли кульминации в эллинистический период. Ретру Эпитадея, таким образом, можно считать "поворотным пунктом в экономической и социальной истории Спарты"42.

Фактически спартанские граждане могли теперь свободно распоряжаться своими наделами, тогда как раньше их клеры были неделимыми и передавались, по-видимому, в виде майората только старшему сыну. В этом и заключалась новизна ретры, ибо она допускала полную свободу дарения и завещания даже при наличии законных наследников. Те тенденции, которые в обход закона давно уже исподволь развивались в спартанском обществе, были, таким образом, закреплены юридически. Н. Д. Фюстель де Куланж, оценивая закон Эпитадея как "ниспровержение древнего права", пишет, что с его введением "законодательство Спарты проделало больший путь за один день, чем законодательство Афин - за несколько веков"43.

И Аристотель, и Исократ, не так уж далеко отстоящие от времени Эпитадея, оба считали, что последствия этого закона сказались немедленно и что перемещение собственности произошло сразу (Arist. Pol. II, 6, 10, 1270 a; Isocr. VIII, 95-96). По всей вероятности, большинство

- 430 -

клеров моментально оказалось в руках небольшого числа собственников, и именно этот результат так поразил Аристотеля, Исократа и Плутарха, которые естественно связали его с известной им юридической акцией, взяв ее за точку отсчета. Аристотель, отмечая быстро растущую диспропорцию между богатством и бедностью (th;n ajnwmalivan th'" kthvsew" - Pol. II, 6, 10, 1270 a 17), объясняет ее тем, что земля перешла в руки немногих (Pol. II, 6, 10, 1270 a 18). Плутарх, писавший о конце этого процесса, уверяет, что в Спарте к моменту реформы Агиса и Клеомена осталось не более ста собственников земли. Все же остальное гражданское население выродилось в жалкую и нищую толпу (oJ o[clo" a[poro" kai; a[timo" - Agis 5, 7).

Н. Д. Фюстель де Куланж, а вслед за ним и ряд других ученых, как нам кажется, верно раскрывают механизм этого явления. По мнению Н. Д. Фюстеля де Куланжа, быстрое и, на первый взгляд, одноактное перемещение собственности и концентрация ее в немногих руках были вызваны к жизни вовсе не исключительно законом Эпитадея. Социально-экономические сдвиги в спартанском обществе исподволь готовились в течение многих поколений и задолго до ретры Эпитадея "сложилась такая ситуация, что мелкий собственник владел своей собственностью только номинально и земля принадлежала ему только как легальная фикция"44. Закон Эпитадея уничтожил эту фикцию, он избавил людей от необходимости идти в обход закона и осуществлять фактическую продажу земли без юридического ее оформления.

Н. Д. Фюстель де Куланж и М. Хвостов разъясняют, как с их точки зрения происходило перемещение недвижимости до принятия

- 431 -

ретры Эпитадея45. Древние законоположения, идущие еще от Ликурга, запрещали спартиату отчуждать землю, но они не могли воспрепятствовать ему уступать кредиторам часть дохода с клера или даже весь доход, т. е. апофору илота. Таким образом de facto клер вместе с сидящими на нем илотами переходил в собственность кредитора, хотя de jure владельцем считалось другое лицо. Подобная форма ипотеки практиковалась, особенно в раннюю эпоху, и в других полисах Греции. Закон Эпитадея просто легализовал уже существующее положение вещей. Благодаря ему можно было передавать не только доходы с земли, но и самую землю. Понятно, что должники, получившие право дарить или завещать свои клеры, практически могли их подарить только своим кредиторам. Последние, конечно, постарались сразу же перевести долговые обязательства (ta; klavria)46, под залог которых они ссужали должникам деньги, в недвижимую собственность, т. е. в землю. Вероятно, большинство клеров сразу же после издания закона Эпитадея оказалось в руках весьма ограниченного числа собственников. Этот момент как раз и заметил Аристотель, когда говорил, что земля перешла к немногим людям (Pol. II, 6, 10, 1270 a 18).

Таким образом, тенденции естественного экономического развития страны, с одной стороны, и сохранение старой цензовой системы, с другой, привели Спарту к необратимым социальным последствиям. Как справедливо замечает Ю. В. Андреев, "экономический суверенитет государства здесь, как и в большинстве греческих полисов, выражался не столько в непосредственном владении каким-то имуществом... сколько в контроле и разного рода ограничительных мерах по отношению к частной собственности отдельных граждан"47. Формально все меры государства были направлены к сохранению земли как высшей ценности за всей совокупностью своих граждан. Действительно, клеры можно было отчуждать только внутри класса

- 432 -

спартиатов и только в виде дарения или завещания. Таким образом, земля как была, так и осталась после закона Эпитадея с формальной стороны собственностью государства. Но внутри этой жесткой конструкции постепенно развился процесс, полностью перечеркнувший прежний государственный суверенитет над землей и практически узаконивший частную собственность на землю со всеми вытекающими отсюда последствиями. После принятия закона Эпитадея государственная собственность на землю стала не чем иным, как принятой с молчаливого согласия всего общества фикцией.

Закон Эпитадея разрешил дарение и завещание48 клеров, но не их покупку или продажу. Причина такого маневра, по-видимому, крылась в желании властей как-то завуалировать суть дела и не шокировать своих сограждан слишком смелыми новациями. В течение столетий спартиатам внушалась мысль о невозможности каких-либо манипуляций с землей, и воспитывалось презрение к любой торговой деятельности (Plut. Mor. 238 f)49. Поэтому для правящей верхушки было весьма затруднительно все и сразу назвать своими именами. В этом сказывалось обычное для закрытых обществ фарисейство власти. Ученик Платона Гераклид Понтийский обратил внимание на моральный аспект торговых сделок, связанных с недвижимостью. По его словам, "у лакедемонян считалось позорным продавать землю" (De pol. 2, 7). Как заметила Ж. Кристьен, "в городе, где консерватизм был догмой, нужно было искать обходные методы, чтобы произвести какие-либо законные изменения"50.

- 433 -

В чьих интересах прежде всего был издан закон Эпитадея? Единодушия в решении этой проблемы нет. Подавляющее большинство исследователей, как мы показали выше, отстаивают тот взгляд, что закон Эпитадея был принят исключительно в интересах богатой верхушки51. Но позволим себе привести и другие мнения.

Так, по-своему парадоксальной нам представляется точка зрения Г. Мараско, по мнению которой "совершенно ошибочно считать, будто ретра была издана исключительно в интересах богачей". Г. Мараско не спорит с тем очевидным фактом, что "ретра была поддержана богатыми и использована ими в своих интересах". "Однако последствия применения этого закона нельзя рассматривать как доказательство цели, ради которой он был предложен"52. Наоборот, итальянская исследовательница уверена, что основная цель закона Эпитадея заключалась в том, чтобы приостановить олигантропию, разрешив богатым дарить или завещать землю своим бедным согражданам. Г. Мараско полагает также, что этот закон предусматривал возвращение гипомейонов в сословие равных с помощью процедуры усыновления и последующего наделения их клерами53. Основная ошибка Г. Мараско заключается прежде всего в том, что она представляет себе руководителей спартанского полиса свободными от каких-либо эгоистических личных и сословных интересов и забывает о том, что в аристократическо-олигархическом полисе, каким, бесспорно, была Спарта, не существовало действенных рычагов для борьбы "плебса" за свои права в рамках конституционного поля.

А. Тойнби, не отрицая принципиальной заинтересованности богатых в принятии закона Эпитадея, тем не менее считает, что и бедняки имели в нем свой интерес - они желали продать свои клеры и в обмен получить покровительство своих более удачливых сограждан. Более того, по его мнению, бедняки-клиенты имели возможность снова получить землю от своих новых патронов. Ибо для элиты спартанского общества закон Эпитадея, как полагает А. Тойнби, стал тем рычагом, с помощью которого она могла превращать в политический капитал часть своей земли, отдавая ее обедневшим согражданам. Таким образом, в Спарте, по мнению А. Тойнби, возникла клиентела наподобие той, которая существовала в западных провинциях Римской империи. Необходимость введения закона, допускавшего под видом дарения фактическую куплю-продажу

- 434 -

земли, он связывает также с развитием наемничества. Закон Эпитадея предоставлял разбогатевшим наемникам, вернувшимся на родину, возможность и право приобретать клеры в долине Еврота и тем самым вкладывать свои капиталы в землю54.

Исключительно с проблемой наемничества закон Эпитадея связывает М. Кэри. Однако в отличие от А. Тойнби он видит в этом законе "не хитроумное средство, с помощью которого богатые спартанцы лишали своих бедных сограждан их клеров, а наоборот, популярную меру, авторами которой без сомнения были бедные спартанцы"55. Таким образом, М. Кэри полагает, что закон Эпитадея был издан в интересах той части обедневших граждан, которые, покидая Спарту и становясь наемниками, хотели избавиться от земли и перевести ее в деньги. Сама по себе эта мысль в качестве спекулятивной идеи очень интересна, тем не менее она не находит подтверждения в наших источниках.

Закон Эпитадея, введенный сразу после окончания Пелопоннесской войны, хронологически совпадает с притоком денежных богатств в Спарту. Хронически финансовый дефицит, столь характерный для прежней Спарты, сменяется быстрым ростом денежных ресурсов. В начале IV в. Спарта считалась самой богатой страной в Греции, второй после Персии (Plat. Alc. I 122 d-e).

Перемены в финансовом состоянии страны повлекли за собою и перемены в законодательстве. Ведение активной внешней политики, содержание постоянного военного корпуса за границей требовали очень много денег. В связи с этим государство уже не могло довольствоваться старой денежной системой и столь же строго, как раньше, осуществлять финансовый контроль над своими гражданами. Несмотря на традиционное для Спарты неприятие всякой коммерческой деятельности и соответственно враждебное отношение к деньгам, сразу же после Пелопоннесской войны было принято решение, частично снявшее запрет с золотой и серебряной монеты56. Это означало, что власти наконец признали абсурдность

- 435 -

дальнейшего употребления архаичной национальной монеты - тяжелых железных прутьев, которые тормозили любые торговые операции и делали Спарту в глазах внешнего мира экономическим "зазеркальем". Правда, и тут спартанские власти остались верными себе, введя государственную монополию на использование иностранной валюты (Plut. Lys. 17). Принятие закона именно в такой форме еще раз показывает, что в Спарте баланс интересов личности и государства всегда разрешался в пользу государства.

Тех людей, в чьих руках аккумулировалась движимая и недвижимая собственность, Плутарх называет "сильными" (oiJ dunatoiv). Данное определение является термином с четко выраженной социальной окраской. Под dunatoiv имеются в виду люди одновременно богатые и влиятельные. Это они после введения закона Эпитадея "стали наживаться безо всякого удержу, оттесняя прямых наследников" (Agis 5). К числу таких влиятельных особ Плутарх относит и самого Эпитадея, называя его ajnh;r dunatov". После Пелопоннесской войны количество таких людей должно было увеличиться. Война помогла обогатиться многим спартанским офицерам, несущим службу за границей в качестве командующих, гармостов или их помощников. Таким образом, после войны к старой спартанской аристократии добавились "новые" спартиаты. Обе эти категории вполне подпадают под общее понятие oiJ dunatoiv. И вряд ли правомерно, как это делает П. Олива, отрицать связь между спартанской аристократией архаического периода и "влиятельными гражданами" IV-III вв.57

- 436 -

Спартанцы, обогатившиеся за время войны, по-видимому, могли вкладывать свои деньги, кроме предметов роскоши, только в землю. Это объясняется тем, что для спартанских граждан любая торговая деятельность была запрещена, а при абсолютной прозрачности частной жизни действовать через посредников, подобно римским сенаторам58, спартанские нувориши едва ли могли. Легальное инвестирование капиталов в землю путем приобретения нескольких клеров и образования из них обширных "латифундий" позволяло богатым спартиатам открыто поддерживать свою жизнь на очень высоком уровне. В результате скупка клеров после Пелопоннесской войны приняла массовые размеры, что немедленно сказалось на численности полноправного гражданского населения. К III в. по данным Плутарха в Спарте осталось не более 100 семей, владеющих землей (Agis 13). Новая плутократия, возникшая после Пелопоннесской войны, составила особую замкнутую касту, которая одна только и владела всеми богатствами страны. П. Кэртлидж, обвиняющий во всех бедах Спарты эгоизм правящего сословия, пишет по этому поводу следующее: "Если бы я мог выделить одну группу спартанцев как главных виновников гибели Спарты, этой группой стали бы те немногочисленные богатые спартиаты, подобные Агесилаю, которыми так восхищались Ксенофонт и Плутарх"59. Представление о фантастическом богатстве лидеров спартанского общества дает, например, такая цифра: царь Агис внес в общую кассу в начале реформы помимо земельных наделов огромную сумму денег - 600 талантов.

В Спарте закон Эпитадея, в сущности, представлял собою локальный вариант целой серии аналогичных законов, характерных для полисов Греции архаической эпохи. Только в Спарте он был принят не в период архаики, а уже на рубеже классики и эллинизма, и не в комплексе с целым рядом других правовых мер, как это было в Афинах, а изолированно, односторонне как частная поправка к законам Ликурга60. Совершенно очевидно, что экономические процессы

- 437 -

в Спарте шли в том же направлении, что и в Афинах, т. е. в сторону увеличения частнособственнического сектора в экономике за счет традиционного общинно-государственного, но в отличие от афинского варианта - более медленными темпами, стихийно, без контроля со стороны государства. Знаменательно в этом отношении замечание Исократа о том, что государственное устройство Спарты представляло собой сколок с древнейших Афин (Panath. 153).

Р. Пёльман в главе, посвященной спартано-критскому аграрному строю, приводит целый ряд примеров, свидетельствующих об единстве процесса ограничения земельной собственности в Греции архаического периода61. Самым характерным свидетельством общности этого процесса для всей Греции является утверждение Аристотеля в "Политике", что "во многих государствах в древнее время законом запрещалось продавать первоначальные наделы" (VI, 2, 5, 1319 a 10)62. Эти законодательные меры, как утверждает Аристотель, способствовали повсеместному сохранению существующих аграрных отношений (Pol. II, 4, 4, 1266 b; cp.: Plat. Leg. V, 741 b). Даже в Афинах, самом передовом и развитом полисе Греции, долго еще сохранялись воспоминания о том времени, когда все имущество умершего должно было оставаться только в его семье. Хотя Солон в принципе и

- 438 -

разрешил завещания, однако в более ограниченном виде, чем это сделал Эпитадей. Он допустил свободное распоряжение своим имуществом только тем, кто не имел прямых наследников (Plut. Sol. 21).

Подводя итоги, мы еще раз хотим подчеркнуть, что в Спарте, как и в других полисах Греции, естественным путем происходила концентрация собственности, т. е. обнищание одной части граждан и рост земли в руках другой. В силу запрещения купли-продажи земли в течение V в. этот процесс представлял собою как бы подводное течение, медленно и незаметно размывающее гражданский коллектив Спарты. Перекачка собственности в этот период носила характер скрытно совершавшихся кредитных операций.

Закон Эпитадея, фактически разрешивший куплю-продажу земли, мог вызвать у современников иллюзию одноактности. Казалось, что с его введением рухнула плотина и мгновенно уничтожила знаменитую ликургову систему, основанную на абсолютном равенстве граждан. Этот процесс нашел внешнее выражение в зафиксированном именно для этого периода новом термине "гипомейоны", означавшем категорию бывших граждан, потерявших свою землю и в силу этого выбывших из гражданского сословия.


Примечания

1 Не исключено, что рассказ о личных мотивах эфора Эпитадея является анекдотом, возникшим post factum на основе практического действия его ретры. Но высказать какое-либо категорическое суждение по этому вопросу мы не в состоянии.назад
2 Toynbee A. The Growth of Sparta // JHS. Vol. 33. 1913. P. 272, n. 101. назад
3 Вплоть до III в. мы не знаем ни одного случая, чтобы эфор привлекался к суду за свою прошлую деятельность. Отчет, который одна коллегия эфоров давала post factum следующей за ней коллегии, как правило, носил формальный характер (ср.: Arist. Rhet. III, 18, 1419 a). назад
4 В древности стало трюизмом сравнивать власть эфоров с тиранической властью (Xen. Lac. pol. 8, 4 - w{sper oiJ tuvrannoi; Plat. Leg. IV, 712 d; Arist. Pol. II, 6, 14, 1270 b 14: ajrchvn... ijsotuvrannon). назад
5 Об исключительном праве эфоров на законодательную власть см., например: Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. 3. Aufl. Hf. II. Mьnchen, 1926. S. 687 f.; Jones A. Sparta. Oxford, 1966. P. 22. назад
6 Васильевский В. Г. Политическая реформа и социальное движение в Греции в период ее упадка. СПб., 1869. С. 130. назад
7 Poralla P. Prosopographie der Lakedaimonier. Breslau, 1913. S. 52; Oliva P. Sparta and her Social Problems. Prague, 1971. P. 190 f.; Marasco G. La Retra di Epitadeo e la Sutuazione sociale di Sparta nel IV secolo // AC. T. 49. 1980. P. 131. назад
8 Сошлемся на авторитетное мнение А. И. Доватура на этот счет: "Законодателем в ряде случаев назван у Аристотеля несомненно Ликург, в других - возможно, Ликург, в третьих - едва ли Ликург, в четвертых - бесспорно не Ликург. Отсюда вывод: законодатель для Аристотеля - некое собирательное лицо..." (Доватур А. И. Политика и политии Аристотеля. М.; Л., 1965. С. 238). назад
9 Newman W. L. The Politics of Aristotle. Vol. II. Oxford, 1887. P. 326. назад
10 Arnheim M. T. W. Aristocracy in Greek Society. New York, 1977. P. 84 f. назад
11 Сошлемся на тех, кто придерживается этого мнения: Хвостов М. Хозяйственный переворот в древней Спарте // УЗКазУ. ХI. 1901. С. 187 сл.; Oliva P. Sparta... P. 189 и n. 1; Christien J. La Loi d'Epitadeus: un aspect de l'histoire economique et sociale de Sparte // RD. T. 52. 1974. № 3. P. 201. назад
12 Christien J. La Loi d'Epitadeus. P. 201 s. назад
13 Busolt G. GG. Bd. I. Gotha, 1893. S. 523 и Anm. 2; Beloch K. J. GG. Aufl. 2. Bd. III, 1. Berlin; Leipzig, 1922. S. 346 и Anm. 2; Glotze G. Histoire grecque. 2-иme йd. T. III. Paris, 1941. P. 32. назад
14 Porter W. H. Antecedents of the Spartan Revolution of 243 B. C. // Hermathena. 44. 1935. P. 7; Cary M. Notes on the History of the Fourth Century. I. The Rhetra of Epitadeus // CQ. Vol. 20. 1926. № 3/4. P. 186; Toynbee A. Some Problems of Greek History. III. The Rise and Decline of Sparta. London, 1969. P. 152-417; Oliva P. Sparta... P. 190; Christien J. La Loi d'Йpitadeus. P. 201; Marasco G. La Retra di Epitadeo... P. 135. назад
15 Meyer Ed. Forschungen zur alten Geschichte. Bd. I. Halle, 1892. S. 258, Anm. 3; Пёльман Р. История античного коммунизма и социализма. СПб., 1910. С. 595. С критикой их взглядов уже в начале века выступил автор статьи "Гомеи" в "Реальной энциклопедии" О. Шультесс (Schulthess O. Homoioi // RE. Bd. VIII. 1913. Sp. 2258 f.). назад
16 Clauss M. Sparta. Eine Einfьhrung in seine Geschichte und Zivilisation. Mьnchen, 1983. S. 162. назад
17 Hodkinson S. Inheritance, Marriage and Demography: Perspectives upon the Success and Decline of Classical Sparta // Classical Sparta: Techniques behind her Success / Ed. by A. Powell. London, 1989. P. 81. назад
18 Flower M. A. Revolutionary Agitation and Social Change in Classical Sparta // Georgica. Greek Studies in Honour of G. Cawkwell. Bulletin Supplement 58. 1991. P. 89 и n. 62. назад
19 Именно так понимают этот текст Аристотеля Н. И. Голубцова (Голубцова Н. И. К вопросу о внутреннем положении Спарты в нач. IV в. до н. э. // Труды Московского историко-архивного института. Т. 12. 1958. С. 248-266), П. Олива (Oliva P. Sparta... P. 189-192) и Эд. Вилль (Will Ed. Le monde grec et l'Orient. T. I. Paris, 1972. P. 441 ss.). назад
20 См., например: Лурье С. Я. История античной общественной мысли. М.; Л., 1929. С. 178 сл.; Голубцова Н. И. К вопросу о внутреннем положении Спарты... С. 247 сл. и прим. 1; Fustel de Coulanges N. D. Nouvelles Recherches sur quelques Problиmes d'Histoire. Paris, 1891. P. 115 s.; Busolt G., Swoboda H. Griechische Staatskunde. Hf. II. S. 635 f., Anm. 1; Chrimes K. Ancient Sparta. Manchester, 1952. P. 6; Oliva P. Sparta... P. 189 ff.; Will Ed. Le monde grec... T. I. P. 443; Christien J. La Loi d'Epitadeus. P. 203 ss. назад
21 Schulthess О. Homoioi. Sp. 2259. назад
22 Васильевский В. Г. Политическая реформа... С. 117, прим. 1. назад
23 Niese B. Epitadeus // RE. Bd. VI. Hbbd. 11. 1909. Sp. 217 f. назад
24 Toynbee A. The Growth of Sparta. P. 272. назад
25 Cary M. Notes on the History... P. 186 ff. назад
26 Однако этой тезе Г. Мараско противоречит хотя бы тот факт, что к середине IV в. не только не приостановился процесс размывания гражданского коллектива в Спарте, как этого можно было бы ожидать, но, наоборот, темпы его возросли. С той же целью, что и закон Эпитадея, и одновременно с ним, по ее мнению, был издан и другой закон, освобождающий от военной службы и налогового бремени отцов, имеющих трех-четырех сыновей (Marasco G. La Retra di Epitadeo... P. 144). Но из контекста Аристотеля, который один упоминает об этом установлении (Pol. II, 6, 13 1270 b 2-5), невозможно даже приблизительно определить, когда оно было принято. назад
27 В дальнейшем все расчеты учитывают только граждан призывного возраста (от 20 до 60 лет). назад
28 Интересное суждение относительно временной привязки свидетельства Геродота высказывает Е. Кавеньяк. По его мнению, эту цифру следует отнести не ко времени Греко-персидских войн, а к более раннему периоду - к VI в. - на том основании, что эти данные Геродот, скорее всего, получил из списка членов Пелопоннесской лиги. Списки же, как он полагает, будучи составленными в момент создания Пелопоннесского союза, больше не проверялись. "Очень часто в истории древних институтов, - заключает Е. Кавеньяк, - оказывалось, что первоначальные цифры оставались неизменными и их относили к более поздним периодам, без учета произошедших статистических изменений и модификаций" (Cavaignac E. La Population du Peloponnиse aux Ve et IVe siecles // Klio. Bd. XII. 1912. P. 261 s., 268). назад
29 Васильевский В. Г. Политическая реформа... С. 108 сл.; Cavaignac E. La Population du Peloponnиse... P. 270 ss. Нам представляется более аргументированной точка зрения В. Г. Васильевского, основанная на скрупулезном изучении текста Фукидида. Ведь Фукидид прямо указывает на то, что кроме 7 собственно спартанских лохов в армии было только 600 периеков из Скиритиды (V, 68, 3). О делении спартанской армии на боевые единицы и их численном составе см.: Schomann G., Lipsius J. Griechische Alterthumer. Aufl. 4. Bd. I. Berlin, 1897. S. 287 f. назад
30 Более подробно об этом см. в разделе "Неодамоды" 5-й главы настоящей работы. назад
31 Васильевский В. Г. Политическая реформа... С. 110 сл.; Chrimes K. Ancient Sparta. P. 348 ff. назад
32 Cavaignac E. La Population du Peloponnиse.... P. 270 ss.; Голубцова Н. И. К вопросу о внутреннем положении Спарты... Р. 251. Дж. Хаксли, правда без какой-либо аргументации, полагает, что в 370 г. число взрослых спартиатов не могло быть более 1500 человек (Huxley G. L. Early Sparta. London, 1962. P. 95). назад
33 По крайней мере, пятая часть из этих семисот спартиатов составляла офицерский корпус, а собственно лакедемонская пехота, свыше 1700 человек, состояла в основном из гипомейонов, неодамодов и периеков (Лурье С. Я. Комментарий // Ксенофонт. Греческая история. Л., 1935. С. 332 (к VI, 4, 12)). назад
34 Под "одним вражеским ударом" (mivan plhghvn) Аристотель, конечно, имел в виду поражение при Левктрах. Это - общепринятый взгляд. Исократ также характеризует Левктры как один удар (mia'" eijsbolh'"), оказавшийся губительным для Спарты (Archid. 56). В. Ньюмен замечает по этому поводу, что Карфагенская, Афинская и Сиракузская державы распались, по крайней мере, в результате нескольких поражений, а не одного, как Спартанская империя (Newman W. L. The Politics of Aristotle. Vol. II. P. 331). назад
35 Никогда ранее спартанцы не освобождали единовременно такое большое количество илотов. В 425 г. они отменили даже свое первоначальное решение об освобождении 2 тысяч илотов и предпочли тайно их уничтожить (Thuc. IV, 80, 4). назад
36 См., например: Cavaignac E. La Population du Peloponnиse... P. 272; Cary M. Notes on the History... P. 186; Ziehen L. Das Spartanische Bevцlkerungsproblem // Hermes. Bd. 68. 1933. S. 231 ff.; Willetts R. F. The Neodamodeis // ClPh. Vol. 49. 1954. № 1. P. 30 f. В работах западных ученых, как правило, абсолютизируются те или иные внеэкономические причины этого явления. Наоборот, экономические факторы или вовсе упускаются из виду или трактуются как второстепенные. назад
37 У нас нет никаких данных о сокращении численности периеков или илотов. По-видимому, количественного упадка в этих слоях лаконского населения не наблюдалось. Скорее наоборот, их многочисленные контингенты постепенно заменили в спартанской армии самих спартиатов. По расчетам Е. Кавеньяка (Cavaignac E. La Population du Peloponnиse... P. 268, 272), во время Греко-персидских войн в армии на одного спартиата приходился один периек (Her. IX, 28); в начале Пелопоннесской войны эта пропорция составляла соответственно 1:1,3 (ср.: Thuc. IV, 8, 1), а ко времени Ксенофонта - 6:10 (Xen. Hell. VI, 4, 12). Агесилая в его восточном походе сопровождало только 30 спартиатов. Армия же состояла из 2 тысяч неодамодов и 6 тысяч союзников (Xen. Hell. III, 4, 2). При нападении Эпаминонда на Спарту за самый короткий срок было вооружено 6 тысяч илотов (Xen. Hell. VI, 5, 28-29). В III в. этолийцы, вторгшись в Лаконию, взяли в плен 50 тысяч илотов (Plut. Cleom. 18). И таких примеров, свидетельствующих о нормальной демографической ситуации в среде периеков и илотов, можно привести немало. Что касается Греции в целом, то у нас также нет никаких данных об общем сокращении населения в рассматриваемый период (Chrimes K. Ancient Sparta. P. 348 f.). назад
38 По мнению П. Кэртлиджа, демографический эффект от такого стихийного бедствия должен был уже к 425 г. сойти на нет (Cartledge P. Sparta and Lakonia. A regional History 1300-362 B. C. London, 1979. P. 311). назад
39 Для классической эпохи нам известен только один случай наделения иностранца полными гражданскими правами. Таковые были дарованы прорицателю Тисамену, от которого зависел, как думали спартанцы, исход Греко-персидской войны. Геродот, приводя этот случай как исключительный, замечает, что Тисамен и "его брат были единственными людьми, которые сделались спартанскими гражданами" (IX, 35). назад
40 Аристотель указывает на то, что до Ликурга социальная политика государства была иной: "При первых царях, говорят, права гражданства давались и негражданам, так что в то время, несмотря на продолжительные войны, малолюдства не было, и у спартиатов некогда было до десяти тысяч человек" (Pol. II, 6, 12, 1270 a 35-38). Эти сведения Аристотель, возможно, почерпнул у Эфора, хотя последний имел в виду скорее города периеков, чем собственно Спарту. Во всяком случае, таков смысл отрывка Эфора в изложении Страбона: "Спарту Гераклиды сделали своей столицей, в остальные части они послали царей, разрешив им в силу редкой населенности страны принимать в сожители всех желающих из иностранцев" (ap. Strab. VIII, 5, 4, p. 364). назад
41 В Риме, начиная с середины II в., наблюдался тот же самый процесс - неуклонное уменьшение числа граждан, способных носить оружие. Т. Моммзен обвиняет в этом прежде всего римский нобилитет: "Когда власть находится в руках замкнутой группы родовой знати, обладающей прочным богатством и авторитетом наследственного государственного опыта, то в минуты опасности она проявляет замечательную последовательность и настойчивость... но в мирное время ее политика бывает недальновидна, корыстна и небрежна. То и другое заложено в самой сущности наследственной и коллегиальной власти... В вопросе Катона, что будет с Римом, когда ему уже не надо будет опасаться ни одной державы, заключался глубокий смысл... Правящая корпорация руководствовалась одной идеей - сохранить и по возможности расширить свои незаконно захваченные привилегии..." (Моммзен Т. История Рима. Т. II. М., 1937. С. 69 сл.). Но римское общество, в отличие от спартанского, сумело приостановить процесс деклассирования своего гражданства в результате вовремя проведенной земельной реформы Тиберия и Гая Гракхов. назад
42 Oliva P. Sparta... P. 192. назад
43 Fustel de Coulanges N. D. Nouvelles Recherches... P. 115 s. назад
44 Fustel de Coulanges N. D. Nouvelles Recherches... P. 117. В последние десятилетия точка зрения Н. Д. Фюстеля де Куланжа, полагавшего, что закон Эпитадея был принят исключительно в пользу богатых, стала преобладающей. К ее сторонникам относится, например, Эд. Вилль, по словам которого, "закон Эпитадея только утвердил практику, которая до этого уже имела место, но была нелегальной" (Will Ed. Le monde grec... T. I. P. 443). Представители англо-американской школы антиковедения М. Финли и Ст. Ходкинсон считают, что принцип равных наделов стал нарушаться в Спарте очень рано, еще в период архаики, а в V в. "перекачка" земельной собственности уже шла полным ходом (Finley M. Sparta // Idem. The Use and Abuse of History. London, 1975. P. 164 ff.; Hodkinson S. Social Order and the Conflict of Values in Classical Sparta // Chiron. Bd. 13. 1983. P. 243). См. также: Asheri D. Sulla legge di Epitadeo // Athenaeum. 49. 1961. P. 45-68. назад
45 Хвостов М. Хозяйственный переворот в древней Спарте. С. 187; Fustel de Coulanges N. D. Nouvelles Recherches... P. 116 ss. назад
46 В словарях Лиддель-Скотта и Шантрена дорийское слово ta; klavria, являющееся производным от oJ klh'ro", переводится как "долговое обязательство", "долговая расписка", "договор" со ссылкой на: Plut. Agis 13 (Liddell H. G. - Scott R. A Greek-English Lexicon. A New Edition. Vol. V. Oxford, 1930. s. v. klh'ro"; Chantraine P. Dictionnaire йtymologique de la langue grecque. T. II. Paris, 1970. s. v. klh'ro"). назад
47 Андреев Ю. В. Спарта как тип полиса // Античная Греция. Т. I. М., 1983. С. 204. назад
48 Ретра Эпитадея, разрешившая "завещать свой дом и надел кому угодно", оказалась более радикальной, чем аналогичный афинский закон, где свобода завещания была возможна только при отсутствии законных сыновей (Isaeus III, 68, p. 45). назад
49 Подобное отношение к торгово-промышленной деятельности характерно для греческой аристократии в целом. Подобная ценностная установка прослеживается как на бытовой уровне, так и на уровне философского осмысления действительности. Платон и Аристотель, например, с неодобрением относились ко всякого рода "хремастике" и считали недопустимыми для граждан любые торговые операции с землей. Платон в "Законах" призывал граждан своей утопии "не бесчестить первоначально соразмерного надела взаимной куплей или продажей, ибо не будет вам в этом союзником ни законодатель, ни Бог" (V, 741 b). Аристотель по поводу ретры Эпитадея заметил, что "законодатель поступил правильно, заклеймив как нечто некрасивое покупку и продажу имеющийся собственности..." (Pol. II, 6, 10, 1270 a). назад
50 Christien J. La Loi d'Epitadeus. P. 197. назад
51 См. прим. 44 настоящего раздела. назад
52 Marasco G. La Retra di Epitadeo... P. 135. назад
53 Ibid. P. 144 sg. назад
54 Toynbee A. Some Problems of Greek History. P. 340 ff. назад
55 Cary M. Notes on the History... P. 187. назад
56 В "Законах" Платона эта проблема решена в чисто спартанском духе. Возможно, что приводимые Платоном детали также взяты из спартанской практики. "Никто из частных лиц не имеет права владеть золотом или серебром. Однако для повседневного обмена должна быть монета... но она будет ценной лишь внутри страны, для остальных же людей не будет иметь никакого значения... Для оплаты военных походов или путешествий в иные государства - посольства, либо... всевозможных вестников... государству необходимо... обладать действительной по всей Элладе монетой. Если частному лицу понадобится выехать за пределы родины, оно может это сделать лишь с разрешения властей; по возвращении домой оно должно сдать государству имеющиеся у него чужеземные деньги, получив взамен местные деньги, согласно расчету. Если обнаружится, что кто-либо присвоил чужеземные деньги, они забираются в пользу казны; знавший же об этом и не сообщивший подвергается вместе с тем, кто ввез эти деньги, порицанию и проклятию, а также и пене в размере не менее количества ввезенных чужеземных денег" (IV, 742 a-c). Как показывает историческая практика, в государствах с сильно выраженными тоталитарными тенденциями неконвертируемость местных денег и запрет на иностранную валюту для собственных граждан являются обязательными элементами, которые, по мнению властей, наряду с прочими мерами должны обеспечить стабильное существование интровертным политическим системам. назад
57 Oliva P. Sparta... P. 188, n. 3. назад
58 По закону от 218 г. народного трибуна Гая Клавдия сенаторам были запрещены любые крупные торговые операции, связанные с морскими перевозками, под тем предлогом, что торговля для них - безусловно позорное дело (quaestus omnis patribus indecorus visus) (Liv. XXI, 63, 3-4). Но это не мешало сенаторам в дальнейшем действовать через подставных лиц, выбираемых, как правило, из числа клиентов. назад
59 Cartledge P. Sparta and Lakonia. P. 317. назад
60 Те же процессы, по-видимому, происходили и в дорийских городах Крита. Как и в Спарте, искусственно сдерживаемое экономическое развитие привело к тяжелым для общества социальным последствиям. Судя по сохранившимся документам, поворот в социально-экономическом развитии острова произошел в конце V - начале IV в. Эпиграфический материал, относящийся IV в., свидетельствует о большой продвинутости Крита в сторону развития ростовщичества, роста богатств, земельной задолженности и социальной дифференциации. По словам Л. Н. Казамановой, все эти явления, будучи связанными с земельной спекуляцией, повлекли за собой распад критской общины "равных". Как полагает Л. Н. Казаманова, закон Эпитадея в Спарте и аналогичные законодательные акты, приведшие к концентрации богатств на Крите в IV-III вв., можно считать явлениями одного порядка (Казаманова Л. Н. Некоторые вопросы социально-экономического строя критских полисов (VI-IV вв. до н. э.) // ВДИ. 1957. № 3. С. 80, 83 сл.). назад
61 Пёльман Р. История античного коммунизма... С. 44 сл. назад
62 Это зафиксировано, например, для Левкады (Arist. Pol. II, 4, 4, 1266 b). Вероятно, продажа земли была запрещена также в Коринфе и Фивах (Arist. Pol. II, 3, 7, 1265 b). В Локрах еще в IV в. существовали законы, ограничивающие продажу земли (Arist. Pol. II, 4, 4, 1266 b). В Элиде разрешался кредит под залог земли, но только такой, который бы не грозил полной ее потерей (под заклад отходила только часть земли, а не весь участок целиком (Arist. Pol. VI, 2, 5, 1319 a). назад


Назад | К оглавлению  | Вперед


(c) 2001 г. Л.Г. Печатнова
(c) 2001 Издательский центр "Гуманитарная академия"
(c) 2002 г. Центр антиковедения