Публикации Центра антиковедения СПбГУ

Эдуард Давидович Фролов

Парадоксы истории-
парадоксы античности

СПб.: Издат. дом СПбГУ, 2004. 420 с.
ISBN 5-288-03475-3

26. Итальянский историк-парадоксалист Гульельмо Ферреро1
- 367 -

Новое русское издание такого крупного исторического труда, каким является "Величие и падение Рима" Гульельмо Ферреро, - событие достаточно примечательное, чтобы послужить предметом специального комментария. В данном случае комментарий тем более необходим, поскольку, во-первых, для современного читателя само имя Ферреро мало что говорит, а во-вторых, и самый труд его отличается таким своеобразием, которое ставит его вне обычной академической традиции и, следовательно, обрекает на забвение даже в профессиональной антиковедческой среде. Чтобы судить о том, насколько это справедливо, необходимо хотя бы в общих чертах познакомиться с биографией и творчеством итальянского писателя, чье имя блистало в начале нашего столетия.

Гульельмо Ферреро родился 21 июля 1871 г. в маленьком городке Портичи на юге Италии (близ Неаполя). Образование получил в университетах Пизы и Турина. Рано стал заниматься литературой и журналистикой и еще в Турине близко сошелся с знаменитым итальянским врачом-психиатором, создателем известной теории врожденной преступности Чезаре Ломброзо (1835-1909), который привил ему вкус к глубоким психологическим изысканиям. Все более активно втягиваясь в литературные занятия, Ферреро уже в 90-е годы вырастает в крупного писателя-публициста, в чьем творчестве естественно переплетаются интересы к современной политике, личной и общественной психологии, а чуть позже и к истории. Одна за другой в Италии и параллельно во Франции выходят в свет его книги: "Преступная женщина" (1893, в соавторстве с Ломброзо), "Символы" (в том же году, с более пространным заголовком во французском издании - "Психологические законы символизма"), "Молодая Европа" (1897), "Милитаризм" (1898).

На рубеже столетий обозначается поворот Ферреро к историческим занятиям, что проявляется в новой серии публикаций, посвященных древнему Риму: пятитомный труд "Величие и падение Рима" (1902-1907), немедленно переведенный на все европейские языки и добавивший к славе автора как публициста еще и ученые лавры, "Характеры и события Римской истории от Цезаря до Нерона" (1908), "Древний Рим и современная Америка" (1914, с подзаголовком - "Сравнительное изучение морали и нравов").

- 368 -

Чуть позже к этому добавляются написанные совместно с молодым историком К.Барбагалло общие очерки римской истории: "Краткая история Рима" (в двух томах, 1918-1919) и "Древний Рим" (в трех томах, 1921-1922).

Между тем растет ангажированность Ферреро в современную политику, где он находит себе место как поборник радикальной демократии. Накануне и в период 1-й мировой войны он ратует за присоединение Италии к блоку Антанты, с которым он связывает надежды на дальнейшее развитие демократии в Европе. Война, с ее разрушительными последствиями для европейской цивилизации, вызвала у Ферреро, как и у многих других представителей тогдашней интеллигенции, чувства разочарования и пессимизма. Новое мироощущение запечатлелось в новых книгах Ферреро, посвященных теме гибели цивилизаций ("Крушение современной цивилизации", 1920; "Крушение античной цивилизации", 11-е изд., 1926), и оно же бросило их автора в объятия фашизма, отпочковавшегося к тому времени от социалистического движения: в 1922 г. популярный публицист и ученый оказался в составе первого кабинета Бенито Муссолини.

К чести нашего историка надо сказать, что это политическое помрачение длилось у него недолго. Иллюзии, которые он мог питать насчет нового режима, быстро рассеялись при ближайшем с ним соприкосновении. Ферреро порывает с Муссолини, уходит в оппозицию и, вследствие своей нелояльности, оказывается под политическим надзором, так что с 1922 до 1930 г. ему даже было запрещено покидать пределы Италии. Лишь в 1930 г. ему удается преодолеть этот запрет: он покидает родину, переезжает в Швейцарию и, благодаря своей литературной и ученой известности (до этого он уже был профессором в университетах Турина и Флоренции), получает кафедру новой истории в Женевском университете. Эту кафедру он занимал вплоть до своей смерти, которая последовала в Женеве 3 августа 1942 года.

В последние годы жизни, в связи с новым своим университетским назначением, Ферреро и в самом деле много занимался историей нового времени. Итогом этих занятий явилась, в частности, большая историческая трилогия, опубликованная на французском и английском языках: "Авантюра: Бонапарт в Италии в 1796-1797 гг." (1935), "Реконструкция: Талейран в Вене" (1940) и "Принципы власти: великие политические кризисы в истории" (1942). Тем не менее, главную ученую и литературную славу Ферреро составила не эта завершившая его творческий путь трилогия и не более ранняя серия публицистических эссе - таким ключевым звеном в его творчестве стал созданный в пору возмужания пятитомный труд по истории римской революции.

В самом деле, истинной темой ферреровского "Величия и падения Рима" была тема глобального исторического кризиса, ставшая чрезвычайно

- 369 -

актуальной в историко-философской литературе начала XX столетия, когда тучи надвигающихся катастрофических перемен - мировых войн и революций - сгустились над европейской цивилизацией, достигшей как раз к тому времени пика своего гуманистического развития. Опытное рассмотрение этой проблемы на материале древней римской истории, а именно того ее периода, в который, в рамках так называемых Гражданских войн (136-30 гг. до н.э.), свершился революционный переход от сравнительно патриархального гражданского общества и старого республиканского строя к новой системе средиземноморской Империи, - это рассмотрение, осуществленное с завидной обстоятельностью и глубиной, доставило современникам Ферреро необходимую историческую аналогию, а самому ему принесло громкую, хотя и недолгую славу писателя, умеющего актуализировать прошлое и заставить его служить современному общественному интересу.

Правда, по первоначальному своему плану Ферреро намерен был довести рассмотрение римской истории до полного ее завершения - до заключительной гибели Западной Римской империи, а вместе с нею и всей античной цивилизации в V веке (см. его предисловие к итальянскому изданию первых двух томов). Тогда, кстати, было бы уместно употребить в заголовке русского перевода слово "падение", как это сделано А.А.Захаровым, между тем как теперь, коль скоро автор ограничился рассказом о переходе от Республики к Империи, от эпохи бурного подъема классической цивилизации к времени ее умиротворения и стагнации, стоящее в итальянском заглавии слово "decadenza" правильнее было бы передать русским "упадок".

Как бы то ни было, и в настоящем своем виде книга Ферреро является вполне законченной исторической монографией, поскольку содержит описание целостной исторической эпохи, заключавшей в себе взрывной переход античного мира от одного качественного состояния к другому. Полноте впечатления способствуют вводные и заключительные главы, дающие ретро- и перспективу исторического развития: изложение включает предисторию - время формирования и роста Римского государства, самый период Гражданских войн (от выступления демократических реформаторов братьев Гракхов до завершения междоусобной борьбы полководцев за власть) и, наконец, время единоличного правления императора Августа (30 г. до - 14 г. н.э.), подведшего черту под вековым периодом смут.

Когда заходит речь о достоинствах сочинения Ферреро, то обычно в первую очередь указывают на его блестящую литературную сторону. Действительно, повествование Ферреро отличается напряженным драматизмом, насыщено современными идеями и сопоставлениями, нередко острого, парадоксального свойства, изобилует блестящими портретными

- 370 -

характеристиками (Суллы, Помпея, Красса, Лукулла, Цезаря, Цицерона, Октавиана Августа), наконец, воплощено в безукоризненную, отточенную словесную форму. Однако этой блестяшей литературной форме в полной мере соответствует и богатое внутреннее содержание. События римской истории, в частности периода Гражданских войн, изложены Ферреро с исчерпывающей обстоятельностью. При этом автор показывает себя высоким эрудитом и аналитиком, прекрасно знающим свой материал и великолепно умеющим его препарировать. Говорю это с полной ответственностью, так как однажды, читая с аспирантами нашей кафедры речи Цицерона против Марка Антония (так называемые Филиппики), я в течение всего этого времени пользовался текстом Ферреро (в третьем томе) в качестве исторического комментария и мог убедиться, с какой основательностью он прорабатывал материал своих источников.

Но дело не только в фактической полноте изложения - труд Ферреро богат также важными общими наблюдениями и идеями. Это относится прежде всего к общему пониманию самого хода римской истории, важнейшим двигателем которой он справедливо считал материальный интерес, влечение римского гражданства к богатству, роскоши и наслаждениям, а естественной формой жизнедеятельности - постоянное стремление к завоеваниям или, выражаясь современным языком, чистейшей воды империализм, тем более неукротимый, что его непрерывно стимулировала своими запросами формирующаяся демократия. Следствием этой политики было: во внешней сфере - превращение небольшой латинской общины сначала в территориальное италийское государство, а затем и в средиземноморскую державу, а в сфере внутренней - не менее радикальное перерождение патриархального гражданского общества в некое космополитическое единство, проникнутое духом предпринимательства и наживы и лишь поверхностно спаянное общим подчинением императорской власти.

Ясное понимание итальянским историком заглавной роли материального интереса и значения диктуемых им политических, социальных и психологических последствий позволяет считать его, вне всяких сомнений, приверженцем материалистической доктрины. Однако его материализм не сопряжен с детерминизмом, по крайней мере, в такой степени, как это свойственно, например, ортодоксальному марксизму. В его понимании истории достаточно места остается и для личной воли политиков, и, еше более, для тех не просчитываемых заранее комбинаций, проистекающих от сложения или столкновения отдельных воль, которые мы называем исторической случайностью. И если подчас он говорит о "столь еще таинственных законах, управляющих судьбой наций и государств" (в предисловии к французскому изданию второго

- 371 -

тома), то в этом надо видеть не какой-то особенный фатализм, а всего лишь метафорическое суждение о действительно непростых поворотах исторической жизни, -суждение такого же аллегорического плана, как и Tyche (судьба) великого греческого историка Полибия (II в. до н.э.). Последний также сводил исторический поиск к установлению и разграничению таких вполне реальных моментов, как повод, причина и начало событий, и вводил понятие судьбы лишь в тех случаях, когда от историка ускользала объективная связь явлений.

Такая общая реалистическая установка, в сочетании с глубоким, можно сказать, изощренным психологизмом, позволила Ферреро дать если и не совершенно убедительное, то все же весьма оригинальное истолкование деятельности и значения непосредственных творцов римской истории - выдающихся политиков времени Гражданских войн. В какой степени при этом он сумел показать себя глубоким знатоком человеческой природы, как верно по многим параметрам смог оценить мотивы и свершения главных героев той великой исторической драмы, которая разыгрывалась в античном мире на исходе старой эры, - об этом лучше всего можно судить при сопоставлении его суждений с мнениями его главного предшественника, непререкаемого авторитета в вопросах римской истории и признанного корифея немецкого и всего европейского антиковедения XIX в. - Теодора Моммзена.

С трудом Ферреро непосредственно соприкасаются второй и третий тома "Римской истории" Моммзена, изданные соответственно в 1855 и 1856 гг. При сличении мы можем обнаружить у итальянского историка много сходного с Моммзеном как в понимании общего хода римской истории, так и в трактовке отдельных ее значимых персонажей. Но более бросаются в глаза и более интересны расхождения. Так, в отличие от Моммзена, признававшего известное историческое значение за деятельностью Суллы, Ферреро выносит более суровый приговор этому диктатору, пришедшему к власти на волне консервативной реакции против ширившегося демократического движения. Сулла, по его мнению, был всего лишь "руководителем гигантской полицейской операции для восстановления порядка, обдуманной им с большой предусмотрительностью и выполненной с энергией. Эта полицейская операция была, быть может, необходима в данный момент для спасения империи и античной цивилизации от разрушения, которым угрожало отчаянное восстание стольких угнетенных Италии и Азии; но ее историческая ценность не превосходит ценности всех полицейских операций" (т.II, гл.5).

Но особенно ярко проступает отличие суждений Ферреро от моммзеновских в случаях с Цезарем и Цицероном. Для Моммзена Цезарь был наиболее результативным политиком древнего мира, конструктивным

- 372 -

строителем новой монархической системы - Империи, пришедшей на смену отжившей Республике. Ферреро признает за ним роль лишь разрушителя старого порядка, правда, разрушителя самого крупного. "Историческая роль Цезаря, - пишет он, - не была ролью великого государственного человека, призванного внести порядок в хаос эпохи. Это была роль великого человека действия, предназначенного олицетворять и привести в движение в борьбе с традициями старого земледельческого общества все революционные силы торговой эпохи: религиозное неверие, моральный индифферентизм, отсутствие семейного чувства, политический оппортунизм и недисциплинированность, презрение к традициям, восточную роскошь, хищный милитаризм, спекуляцию, подкуп, демократический дух, умственную утонченность, первое смягчение варварской жестокости, страсть к искусству и знанию. Я не думаю, чтобы можно было понять Цезаря, если не признать, что его роль, подобно роли Помпея, Красса и всех их имевших успех современников, была в особенности ролью разрушителя... Это поколение подготовило трансформацию древнего мира в великое единство империи, ибо своей борьбой и усвоением новых нравов оно ускорило в Италии падение старого латинского общества, а в провинциях своими войнами и грабежем вызвало разрушение древних политических и социальных организаций, очистив таким образом почву для принятия нового единого строя. Цезарь был великим человеком этого ужасного исторического момента. Я иду даже далее; я утверждаю, что если Цезарь более всех своих современников содействовал возрождению древнего мира, то лишь потому, что разрушил более всех прочих..." (т.II, гл.18).

Если, таким образом, в отличие от Моммзена, Ферреро несколько развенчивает Цезаря, то для Цицерона он, напротив, и опять-таки в противоположность своему немецкому предшественнику, находит высокие и мудрые слова защиты и реабилитации. "Современные историки, - замечает он, - находятся в выгодном положении, когда стараются показать нам слабости, колебания и противоречия Цицерона; но они забывают, что то же самое можно сазать и о многих его современниках, даже о самом Цезаре, и что это легче сделать с Цицероном лишь потому, что он сам рассказывает нам об этом. Можно, однако, видеть в Цицероне и в его исторической роли нечто другое. В римском обществе, где в течение столетий лишь знатное происхождение, богатство или военные таланты открывали дорогу к политической власти, Цицерон первый, несмотря на то, что не был ни знатным, ни богатым, ни военным, вступил в правящий класс, занимал высшие должности и управлял республикой вместе с знатными, миллионерами и полководцами лишь потому, что был удивительным литератором и оратором,

- 373 -

умевшим очень ясно объяснить широкой публике сложные и глубокие идеи греческой философии. В римской истории, а следовательно и в истории европейской цивилизации, началом которой был Рим, он был первым государственным человеком, принадлежавшим к интеллигентному классу и следовательно главой династии, если угодно подкупной, порочной и злонамеренной, но о которой историк, даже и презирая ее, должен признать, что она продолжалась дольше династии Цезарей, ибо от Цицерона до наших дней она никогда не переставала управлять Европой в продолжении двадцати столетий. Цицерон был первым из тех людей пера, которые во всей истории нашей цивилизации были то поддержкой государства, то творцами революции, риторами, юрисконсультами, публицистами в языческой империи, затем апологетами и отцами церкви; монахами, легистами, теологами, докторами и читателями в средние века; гуманистами в эпоху Возрождения; энциклопедистами во Франции XVIII века, а в наши дни адвокатами, политическими писателями и профессорами. Цицерон мог совершать крупные политические ошибки, но его политическое значение тем не менее равняется значению Цезаря и лишь немного уступает значению св.Павла или Блаженного Августина..."

И чуть дальше, в том же пассаже, он указывает конкретно на то положительное начало, которое старался привнести великий римский оратор в политическую жизнь своего охваченного кризисом государства: "Из всех людей, управлявших тогда римским миром, один Цицерон не потерял всецело в ужасной политике этой эпохи того различия добра и зла, которое если и не освобождает человека от мелких слабостей, то все же препятствует совершению крупных преступлений. Он один попытался управлять миром не с глупым упорством Катона или циническим оппортунизмом прочих современников, а разумно, стараясь посреди беспорядков своего времени оставаться верным республиканским традициям, примирить суровые латинские доблести с искусствами и мудростью Греции, распространить во всем римском обществе дух справедливости и милосердия, который делает всюду более гуманным часто слишком слепое и грубое применение права сильного. Историки могут насмехаться над Цицероном за его утопии; его современники должны были судить о них иначе, ибо через пятнадцать лет они стремились реализовать большую часть этих так называемых утопий" (т.III, гл.11).

Трудно переоценить значение этих развитых Ферреро идей. До какой степени он верно уловил возможности нового подхода к весьма непростой теме Цицерона, показывает последующее научное движение в этом направлении. Роль Цицерона в политике как первого выдающегося представителя формирующегося слоя римской интеллигенции

- 374 -

подчеркивал видный советский историк античности С.Л.Утченко (см. его книгу "Цицерон и его время", опубликованную в 1972 г.), а возможность переклички политического творчества Августа с идеями великого республиканского оратора не исключал и такой великий ученый, представитель следующего за Моммзеном поколения немецких антиковедов, как Эдуард Мейер. Мы имеем в виду его изданную впервые в 1918 г. монографию "Монархия Цезаря и принципат Помпея", где высказано предположение, что Август был продолжателем дела не столько своего старшего сородича и непосредственного предшественника - Юлия Цезаря, сколько его оппонента - Помпея, чья политика как раз и была созвучна программе Цицерона.

Впрочем, результативность реставрационной или консервативной политики самого Августа Ферреро оценивал весьма скептически: "Его (т.е. Августа. - Э.Ф.) попытка организовать правительство, о котором мечтали Аристотель, Цицерон, Вергилий, Гораций, произвела только чудовище. Он оставлял после себя гибридное правительство, дать определение которому было бы трудно самому тонкому политику: это была испорченная республика, недоношенная монархия, выродившаяся аристократия, бессильная демократия" (т.V, гл.10). Намерение Августа возродить под собственною эгидою старую аристократическую республику оказалось всего лишь очередной исторической химерой: "Христофор Колумб, желавший достигнуть Индии, плывя на запад, и встретивший на своем пути Америку, хорошо символизирует одно из наиболее постоянных исторических явлений. Поколение Августа также отплыло в фантастическое путешествие к прошлому и высадилось на первой встретившейся земле, не узнавая ее" (там же). Хаотическое, исполненное внутреннего противоречия правление Августа лишь ослабило центральную власть в Риме, но именно это ослабление центра, после нивелирующей работы римских завоеваний и междоусобиц, открыло новые возможности для подъема жизни в провинциях, что стало основой для продолжения существования античного мира еще на ряд столетий.

Конечно, совершенно необязательно соглашаться со всеми развитыми в труде Ферреро идеями. Подчас они носят слишком парадоксальный или нарочито заостренный характер, как это видно на примере его суждений о Цезаре и Августе, за которыми он не желает признавать роли конструктивных творцов новой политической системы. Однако в любом случае ему нельзя отказать в остроте взгляда, в способности по новому взглянуть на давно, казалось бы, изученные и известные явления исторической жизни. Нельзя также не отдать должного его великолепному литературному стилю - полнокровию периодов, богатству и сочности языка, меткости метафор, остроумию

- 375 -

исторических сопоставлений. Но вот тут-то мы и вступаем на почву, породившую более всего споров вокруг творчества Ферреро.

В самом деле, на страницах его произведения читатель непрерывно сталкивается с режущими глаз сопоставлениями явлений или персонажей древней римской истории с явлениями жизни современной (приводим примеры по подборке Мориса Бенье, воспроизведенной в статье А.А.Захарова): пастухов первобытного Лациума он сравнивает с ковбоями Техаса, избирателей времени римской Республики - с космополитическим гражданством США, самый Рим - то с Лондоном, то с Парижем, то с Нью-Йорком, Лукулла сопоставляет с Наполеоном, Юлия Цезаря - с социалистическими лидерами нового времени и т.д. Режет глаз и непрерывное использование при характеристике античного общества таких современных понятий, как капитализм и империализм, парламентаризм и феминизм, клубы, митинги и т.п.

Эта манера итальянского историка возбудила более всего неудовольствия у строгих ценителей античных форм, у приверженцев того вспоённого европейским Возрождением и классицизмом взгляда, согласно которому классическая греко-римская древность была цивилизацией sui generis, ни в чем не схожей с последующими эпохами. Отсюда - распространенные в научной литературе обвинения Ферреро в крайнем модернизаторстве, совершенно исказившем лик античного общества, в претенциозности и декларативности главных его положений, свидетельствующих о незнакомстве автора со строгим научным методом, а следовательно, и о его дилетантизме.

Как водится в ученом мире, этот вердикт был вынесен с тем большей беспощадностью, что сам Ферреро не сдерживал себя в полемических выходках, обличая цеховую науку об античности, и прежде всего ее тогдашних лидеров - немецких классиков, то в недомыслии, то в узости или предвзятости взгляда. Не случайно, что обвинение в дилетантизме было сформулировано одним из самых видных представителей академической школы в Италии, адептом немецкой школы (он был учеником К.Ю.Белоха) Гаетано Де Санктисом.

Не касаясь тональности открывшейся между Ферреро и его оппонентами полемики, выскажем главное: по существу мы решительно не согласны с предъявленными ему обвинениями. О фактической основательности и аналитическом мастерстве Ферреро мы уже говорили выше: они стоят на должной высоте. Теперь мы ответим на другой, важнейший упрек в его адрес - по поводу злонамеренной модернизации и искажения общего представления о классической древности. Во-первых, справедливости ради, заметим, что грех модернизации был свойствен и другим, в том числе и таким корифеям новейшего антиковедения, как те же Теодор Моммзен и Эдуард Мейер, к которым в этой

- 376 -

связи надо добавить и нашего сооотечественника, тоже звезду первой величины в науке об античности - М.И.Ростовцева. Не должно ли это упорное, повторяющееся из поколения в поколение модернизаторское "прегрешение" самых крупных ученых нового времени наводить на размышление о закономерности самой этой линии, верность которой апробирована их титаническим трудом?

Мы убеждены, что дело обстоит именно так, иными словами, - что в природе античности и новой западноевропейской цивилизации действительно заключено много общего, начиная с развитой городской жизни и соответственного товарно-денежного обращения и кончая принципами гражданского общежития и изощренным интеллектуализмом. Поэтому сопоставление явлений античной и современной жизни, диктуемое, помимо всего прочего, также и проникающим нашу науку сравнительно-историческим методом, возможно по многим и многим пунктам (как, впрочем, по многим другим необходимо и тщательное различение). Отрицать эту истину могут лишь упорные приверженцы традиционного классицизма или сторонники новейшего, исходящего из других - не эстетических, а социально-экономических - посылок, примитивизирующего античность взгляда, развитого на рубеже столетий немецким экономистом Карлом Бюхером и поддержанного в недавнее время лидером англо-американского антиковедения М.Финли.

Для современного русского читателя, старающегося разобраться в хаосе происходящих в настоящее время перемен и ищущего для этого необходимые точки опоры, которыми могут быть также и исторические параллели и аналогии, проникнутое интересами нового времени сочинение Ферреро о гражданских смутах в Риме во всяком случае может представлять большой интерес. На русский язык это сочинение было переведено видным отечественным исследователем античности А.А.Захаровым, который в начале нашего столетия (вплоть до конца 20-х годов) продуктивно работал и много публиковал рецензий, переводов и оригинальных статей по истории, археологии и античному искусству. Выполненный Захаровым перевод Ферреро отличается высокой точностью и прекрасными литературными качествами. К переводу он добавил собственный "Очерк изучения римской истории во второй половине XIX и начале ХХ века", весьма полезный для ориентации в литературе по истории древнего Рима и для суждения о месте, которое занимает в ней труд Ферреро. Перевод, опубликованный впервые в 1915-1923 гг., переиздается теперь в полном объеме, с сохранением составленных переводчиком приложений - статьи и подробных указателей.


Примечания

1Публикация: Ферреро Г. Величие и падение Рима /Пер. с франц. А.А.Захарова, кн.I. СПб., 1997, с.VII-ХV (вступительная статья к новому русскому изданию Ферреро).назад
(c) 2004 г. Э.Д. Фролов
(c) 2004 г. Издат. дом СПбГУ
(c) 2006 г. Центр антиковедения
office@centant.pu.ru