Сетевой издательский проект ARISTEASСетевой издательский проект"ARISTEAS"

ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение
Принципат как политическая система

Глава 1.
Принципат Тиберия в трудах античных и современных историков

1. Античная традиция о принципате Тиберия. Образ императора в "Анналах" Корнелия Тацита и проблема его достоверности
2. "Анналы" Тацита перед судом исторической критики (вторая половина XIX - XX вв.). Реабилитация Тиберия.
Глава 2.
Либеральный период принципата Тиберия (до смерти Германика в 19 г.).

1. Проблема престолонаследия в римской монархии. Роль персонального фактора (auctoritas)
2. Заседание сената 17 сентября 14 г. и его историческое значение.
3. Политическая ситуация в Риме в первые годы принципата Тиберия.
Глава 3.
Практика закона об оскорблении величия (lex majestatis) при Тиберии. Политические процессы 15 - 31 гг.

1. Республиканские leges de majestate. Изменения в практике закона при Августе.
2. "Lex majestatis" в первые годы принципата Тиберия (до смерти Друза в 23 г.). Превращение закона об оскорблении величия в орудие политических преследований.
3. Династический кризис 23 г. и его последствия. Репрессии 23-31 гг.
Глава 4.
Падение Сеяна и террор последних лет правления Тиберия. Воздействие политических репрессий на римское общество.

1. "Isdem artibus victus est". Заговор Сеяна и контр-заговор Тиберия.
2. Террор 31-37 гг. Конец принципата Тиберия.
3. Воздействие политических репрессий на римское общество. Формирование психологии подданного.
Глава 5.
Тиберий и Римская империя.

1. Римская империя в первые десятилетия новой эры. Управление провинциями при Тиберии.
2. Принципат и римская армия в правление Тиберия.
3. Тиберий и Германик: две линии во внешней политике ранней империи.
4. Провинциальные восстания и выступления рабов в период принципата Тиберия.
Заключение
Библиография
Список сокращений




ВЕРЖБИЦКИЙ Константин Викторович | Развитие системы принципата при императоре Тиберии (14 - 37 гг. н. э.).

Монография составлена на основании диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Специальность 07.00.03 - Всеобщая история (История Древнего Рима), защищенной на историческом факультете Санкт-Петербургского Университета в 2001 г. (c) 2002 г. К.В. Вержбицкий; (c) 2002 г. Центр Антиковедения СПбГУ

ГЛАВА IV

Падение Сеяна и террор последних лет правления Тиберия. Воздействие политических репрессий на римское общество.

Уже самим древним римлянам падение всесильного временщика представлялось неразрешимой загадкой. "За какое преступление он был наказан? Кто донёс на него, и кто выступил свидетелем?" - вопрошает Ювенал (Sat., X, 69-70). Официальная версия, которую передает Светоний, ссылающийся на мемуары Тиберия, гласит, что император покарал префекта за то, что тот кознями погубил детей Германика (Tib., 61). Автор "Жизнеописания двенадцати Цезарей" не верит в это, но некоторые современные исследователи, и в частности Ф. Б. Марш, считают возможным разделять эту точку зрения.1 Ф. Б. Маршу возражает Ч. Э. Смит, рассматривающий падение префекта в контексте сложившийся к 31 г. н. э. династической ситуации, причём главным мотивом для Тиберия, по мнению американского учёного, было стремление обеспечить безопасный переход власти к Гаю.2

Светоний также передает, что Сеян готовил переворот, но не приводит каких-либо фактов, свидетельствующих об этом (ibidem, 65). Сообщение Иосифа Флавия (A. J., XVIII, 6, 6) навело современных исследователей на мысль, что смещение и казнь префекта были связаны с борьбой в правящих кругах: Тиберий решился на этот шаг под давлением некой влиятельной группы.

Р. Сайм считает, что нечто подобное могло иметь место.3 Тем не менее, главным инициатором расправы с впавшим в немилость префектом претория выступает у Р. Сайма именно император. Причину столь резкого охлаждения принцепса к своему фавориту, по мнению выдающегося английского учёного, следует видеть в претензиях Сеяна на роль преемника Тиберия.4

Схожим образом интерпретируют драматические события 31 г. и некоторые другие исследователи, в частности, Р. Сили и Ж. Гаже. Подобно Р. Сайму, они видят в истории падения фаворита Тиберия одного главного инициатора - самого принцепса. Р. Сили высказывает мнение, что Сеян использовал положение доверенного лица Тиберия, чтобы продвигать на ответственные посты своих сторонников. Это и стало основной причиной, побудившей императора избавиться от него.5 Ж. Гаже видит в падении Сеяна яркий пример абсолютного характера той власти, которой располагали римские императоры, замечая, что второй человек в государстве был устранён практически по мановению руки Тиберия.6

Гораздо дальше заходит в своих предположениях А. Боддингтон. По мнению исследовательницы, Тиберий намеревался объявить своим наследником Гая Цезаря, а Сеяна - регентом при нём, так как Калигула был слишком молод и нуждался в опытном и надёжном советнике.7 Но среди правящей элиты нашлись влиятельные силы, решительно воспротивившиеся этим планам. Против Сеяна выступили бывшие союзники префекта претория легат Нижней Германии Луций Апроний и его зять легат Верхней Германии Гней Корнелий Лентул Гетулик. Хотя ранее они поддерживали Сеяна, видя в нём ценного партнёра, перспектива превращения в его подчинённых их не устраивала.8 Не считаться с мнением этого клана Тиберий не мог, так как за Гетуликом и его тестем стояли рейнские легионы. Враги префекта возвели на него тяжкие обвинения, главным из которых было разжигание вражды в императорской семье, но, безусловно, не это было причиной его падения, что бы ни писал в своих мемуарах Тиберий.9

Похожей точки зрения придерживается Х. У. Бирд, посвятивший Сеяну две статьи, в которых он рассматривает карьеру префекта, его политические связи и отношения с Тиберием. Автор уверен, что Сеян столкнулся с сильной оппозицией, сумевшей, в конечном счёте, получить от императора "добро" на его устранение.10 Но, пожалуй, с наибольшей полнотой новый, не традиционный взгляд на Сеяна, его деятельность и причины падения выражен в монографии Д. Хеннига "Л. Элий Сеян".11

Немецкий исследователь считает версию событий, предшествовавших падению Сеяна, в античной традиции, в целом, недостоверной, а обвинения в заговоре против принцепса - недостаточно мотивированными. Сеян хотел играть при Тиберии ту же роль, что и Марк Агриппа при Августе, а после его смерти рассчитывал стать регентом при малолетнем Тиберии Гемелле. Отстранение императора от власти было ему невыгодно, так как его политическое положение основывалось не на собственном влиянии и весе, а на доверии, которое питал к нему Тиберий. К несчастью для Сеяна в лице Квита Сутория Макрона у него появился опасный конкурент, с помощью наветов и интриг убедивший принцепса в необходимости сместить префекта в тот самый момент, когда до осуществления его планов оставался всего один шаг.12

Таким образом, между современными учёными нет единства относительно тех причин, которые повлекли за собой падение всесильного временщика Тиберия. Исследователи спорят о том, кто был истинным виновником гибели Сеяна и уничтожения его семьи, причём наиболее критически настроенные отрицают сам факт существования опасного антиправительственного заговора во главе с префектом претория.

Сомнения в реальности заговора Сеяна и поиски в связи с этим иных причин трагической гибели императорского фаворита возникают в основном из-за отсутствия в нашей традиции какой-либо информации о его деталях. Сам по себе этот факт легко объясняется утратой большей части V книги "Анналов". Тем не менее, будет не лишним разобрать этот вопрос немного подробнее.

Возьмём для сравнения такое достаточно хорошо освещённое в источниках событие как заговор Катилины. Благодаря главным образом Саллюстию и Цицерону нам известно немало подробностей, но предположим, что ближайшие по времени источники не сохранились, и мы вынуждены судить о нём лишь на основании сообщений Плутарха, Аппиана и ещё более поздних авторов. Вряд ли получившуюся в таком случае картину можно будет назвать полной. Но и так в истории движения катилинариев существует немало неясностей и тёмных мест. Вообще, заговоры, тайные общества и движения как предмет изучения представляют серьёзную проблему вследствие конспирации, к которой, естественно, вынуждены прибегать их участники. Поэтому, было бы наивным думать, что в случаях, подобных заговору Сеяна, можно добиться полной ясности, как бы нам этого ни хотелось.

Очевидно, что состояние дошедшей до нас традиции не позволяет восстановить развитие конфликта между императором и его фаворитом во всех деталях. Данное обстоятельство открывает перед историками широкий простор для различного рода догадок и предположений. Попытку реконструировать те события, которые могли быть описаны в утраченной части V книги "Анналов" Корнелия Тацита предпринимает, в частности, немецкий учёный Э. Кёстерманн.13 Предлагаемый ниже наш вариант реконструкции драматических событий 31 г. н. э. основан на замечании римского историка Корнелия Тацита о том, что Сеян, проложивший себе дорогу наверх с помощью хитрости и коварства, был побеждён тем же оружием: "isdem artibus victus est" (Ann., IV, 1).

1. "Isdem artibus victus est". Заговор Сеяна и контр-заговор Тиберия.

Рост в 20ые гг. числа политических процессов способствовал увеличению роли Сеяна как их непосредственного организатора. В это время формируется партия префекта: многие искали покровительства человека, бывшего доверенным лицом императора, а он, в свою очередь, нуждался в сотрудниках и помощниках для организации травли Агриппины и её детей. Своим клиентам Сеян добывал почётные должности и доходные места в провинциях, он был популярен среди воинов столичного гарнизона и пытался наладить контакты с германскими легионами, солдаты которых в 14 г. выступили против Тиберия.14 Наконец, к его партии примыкали многие известные деляторы. Тиберий, нуждавшийся в Сеяне и до поры до времени слепо ему доверявший, во всем потворствовал своему любимцу и допускал, чтобы в театрах, на городских площадях и преториях в расположении воинских частей воздавались почести его статуям (Tac. Ann., IV, 2; Suet. Tib., 65; Dio, LVII, 4-5).

Но после того как сторонники Германика из страха перед опалой покинули его жену и детей, и возникла реальная угроза полного уничтожения сыновей Агриппины, доверительные отношения между Тиберием и Сеяном, до сих пор державшиеся на общности их целей, не могли сохраниться долго. Префект был больше не нужен Тиберию, а его популярность, могущество и многочисленные сторонники делали Сеяна еще и очень опасным (Dio, LVII, 4). Тиберий был уже старик, его внук - ребенок, и вопрос о преемнике стоял очень остро. Сеян, к тому времени фактически второй человек в государстве, мог считать себя вполне подходящей кандидатурой: сам император не раз публично признавал его заслуги; он не был знатен, но ведь и Марк Агриппа, друг Августа и один из его соправителей, тоже не мог похвастаться знатными предками.

В этих условиях Сеян, для которого всё складывалось пока как нельзя лучше, пожелал стать соправителем Тиберия с тем, чтобы после его смерти занять престол, и попытался с этой целью оказать на него давление. Однако властолюбивые амбиции префекта на этот раз встретили отпор со стороны императора, решившего сохранить власть за представителями своего рода. Летом 31 г. он вызвал в императорскую резиденцию на Капри младшего из сыновей Германика, Гая Цезаря, против которого обвинитель Секстий Пакониан уже готовил процесс (Tac. Ann., VI, 3; Suet. Calig., 10). Действия Тиберия были поддержаны некоторыми уцелевшими сторонниками Германика и аристократами во главе с Антонией Младшей,15 которая фактически возглавила оппозиционную Сеяну придворную группировку.

Появление на римской политической сцене знатных дам, пользующихся большим влиянием, таких как Ливия Августа, Агриппина Старшая, Антония или Агриппина Младшая, было важной новацией эпохи принципата. Октавиан под именем Августа сделался первым гражданином Вечного Города, и дом Цезарей оказался, таким образом, во главе римской аристократии. Отношения внутри императорской фамилии, в которых далеко не последнюю роль играли женщины, естественно, самым непосредственным образом влияли на большую политику. Первое место среди женщин императорского дома после смерти матери принцепса прочно заняла Антония, внучка Августа и вдова Друза, брата Тиберия; соответственно своему положению она, по примеру Ливии, стремилась играть роль охранительницы семьи и династических интересов Юлиев-Клавдиев, взяв под своё покровительство юного Калигулу и его сестру Друзиллу.16

Сплотившиеся вокруг Антонии приближённые принцепса составили противовес Сеяну и его ставленникам. Между тем префект не прекращал попыток полностью уничтожить детей Германика: Светоний сообщает, что агенты Сеяна и на Капри не оставляли Гая в покое, разными способами пытаясь вытянуть из него возмущение участью старших братьев, но Гай соблюдал осторожность и не поддался ни на какие провокации (Calig., 10-11). Письмо Антонии, доставленное в императорскую резиденцию на Капри её доверенным слугой Палласом указывало на исходившую от Сеяна угрозу и, по-видимому, призывало императора вмешаться и защитить своего племянника и внука (Joseph., AJ., LVIII, 6, 6).17 Однако Тиберий и без него должен был прекрасно понимать, что обеспечить безопасность своих наследников Гая и Гемелла он может, только устранив своего ставшего слишком могущественным фаворита.

Всё же, именно письмо Антонии послужило первотолчком,18 побудив императора к активным действиям. Оно дало в руки Тиберию достаточное доказательство того, что в его окружении немало людей, чьё недовольство Сеяном послужит ему надёжной опорой в борьбе против префекта. Если раньше он мог сомневаться в этом, то теперь все колебания были отброшены, все сомнения забыты, а трагическая развязка конфликта стала неизбежной.

В свою очередь Сеян начинает готовить заговор с целью либо шантажом добиться провозглашения соправителем, либо лишить Тиберия власти. Этот заговор был пресечен "контр-заговором" Тиберия еще в зародыше, чем, по-видимому, наряду с утратой большей части пятой книги "Анналов", объясняется скудость информации о нем в источниках.

Принцепс принял меры к тому, чтобы усыпить бдительность префекта, обещаниями предоставить трибунскую власть поддерживая в нем надежду на соправительство. Новым командиром гвардии был тайно назначен Квинт Суторий Макрон, начальник городских когорт, в начале своей карьеры принадлежавший к партии Сеяна, но теперь перешедший в стан его врагов.

Современные учёные, исследовавшие роль Макрона в событиях 31 г. (Ф. де Виссер, Д. Хенниг), подчёркивают, что в развернувшейся борьбе за власть бывший выдвиженец Сеяна преследовал собственные цели, и даже приписывают падение всесильного временщика его влиянию.19 Роль, которую этот человек сыграл в "контр-заговоре" Тиберия и в самом деле была чрезвычайно велика: именно ему принцепс передал письмо с обвинениями в адрес Сеяна и подробные устные предписания относительно того, что надлежало предпринять. На случай, если события примут неблагоприятный для принцепса оборот, Макрону было поручено освободить из-под стражи содержавшегося на Палатине Друза и провозгласить императором сына Германика. Как последнее средство спасения были приготовлены корабли, на которых Тиберий мог в случае необходимости бежать из своей островной резиденции (Tac. Ann., VI, 23; Suet. Ti., 65; Dio, LVII, 9, 13).

Безусловно, Макрон не был пешкой в руках Тиберия, простым инструментом, с помощью которого принцепс убрал своего впавшего в немилость фаворита. Наряду с императором, Сеяном, Антонией, Макрон выступает в тот момент в качестве одного из главных игроков на политическом поле: у него были собственные цели и далеко идущие замыслы, как, впрочем, были они и у других участников этой драмы. Целью Сеяна было - добиться официального признания соправителем и будущим наследником Тиберия, а в случае неудачи силой захватить власть; целью Макрона - устранив префекта, самому занять место второго человека в государстве, а после смерти Тиберия руководить действиями его молодого преемника, Гая. Антония Младшая видела свою задачу в спасении последнего отпрыска Германика и мести врагу семьи потомков Друза, а Тиберий - в том, чтобы отделаться от ставшего слишком опасным фаворита и сохранить власть за представителями своего дома. Подобное тесное переплетение устремлений различных действующих лиц в политике не редкость и не может служить достаточным основанием, чтобы отрицать очевидный для нас факт: какие бы политические силы не были заинтересованы в том, чтобы отстранить Сеяна от власти, политическое решение принял один человек - император Тиберий.

Тактика, избранная Тиберием, для устранения своего ставшего слишком опасным фаворита подробно проанализирована в статье Д. С. Шоттера. Автор высказывает предположение, что план Тиберия не предусматривал провозглашения Друза императором. Самое большее, на что принцепс мог пойти - это назначить Друза префектом столицы для наведения порядка в городе.20

Нам кажется, что в критическую минуту Тиберий не остановился бы и перед провозглашением сына Германика своим соправителем, чтобы таким образом сыграть на популярности его имени. То обстоятельство, что Тацит (Ann., VI, 23) называет Друза dux, а не princeps (обычное наименование правителя империи у Тацита) или, скажем, imperator не имеет такого значения, какое ему придаёт Д. С. Шоттер. Во-первых, у римских императоров не было строго установленной официальной титулатуры. В зависимости от обстоятельств главу государства называли по-разному: imperator, princeps, dominus, Caesar и т. д. Титул первого гражданина (princeps civitatis) был лишь наиболее употребительным в гражданском обиходе обозначением носителя высшей власти, но никак не официальным титулом (Dio, LVII, 8).21 Во-вторых, Тацит, как, как, впрочем, и любой древний историк, прежде всего, писатель, художник и мы не вправе требовать от него абсолютной терминологической точности.

Вместе с тем, общую оценку Д. С. Шоттера можно принять. Тиберий тщательно подготовил акцию 18 октября 31 г. и правильно выбрал момент для нанесения решающего удара.22 Инициатива в конфликте была перехвачена принцепсом, и, с этого момента, Сеян был фактически обречён.

В ночь с 17 на 18 октября Макрон прибыл в Рим, где встретился с префектом ночной стражи Грецинием Лаконом и другом принцепса Меммием Регулом, консулом-суффектом 31 г. Вместе они согласовали общий план действий и оговорили роль каждого из них. Когда на другой день 18 октября в храме Апполона собрался сенат, Макрон объявил охранявшим курию преторианцам о своем назначении их командиром и приказал вернуться в казармы, добавив, что привез письмо Тиберия о наградах гвардейцам. Вслед за тем преторианцев сменили подчиненные Грециния Лакона. Сеяна, встревоженного отсутствием известий от Тиберия на счёт обещанной ему трибунской власти, Макрон хитростью заманил на заседание сената, после чего, передав послание императора консулам, поспешил в преторианский лагерь, чтобы предотвратить возможную попытку мятежа. Кто-то из консулов зачитал письмо. Ошеломлённый Сеян был немедленно арестован и в сопровождении Регула, Лакона и других должностных лиц и магистратов доставлен в тюрьму, где его без промедления казнили (Tac. Ann., Iv, 2-4; Suet. Tib., 65; Dio., LVIII, 9-11).

В отношении Сеяна была осуществлена обычная в таких случаях процедура damnatio memoriae: имя префекта вычеркнули из консульских фаст (Fasti Ostiens. Inscr., XIII, 187), его статуи были разрушены (Juv. Sat., X, 58-68). На части бронзовых монет, выпущенных некоторыми провинциальными общинами в честь консулов 31 г. (Cohen, I, p. 198, no. 97; Eckhel, VI, 196; Rushforth, p. 69, no. 52), имя Сеяна стёрто: внезапная казнь императорского любимца вызвала столь сильный резонанс во всей империи, что даже жители самых отдалённых её уголков поспешили уничтожить любую память о нём.23 День 18 октября объявили общественным праздником: по всей империи возносились благодарственные молитвы богам за спасение Августа (salus Augusti) и вырезались надписи в честь императорской providentia, избавившей государство от грозного врага (CIL., XI, 4170, 9f; ILS., 157, 158).24

Таким образом, главные действующие лица драматических событий 31 года, Сеян и Тиберий, оба оказываются одновременно заговорщиками и жертвами заговора: заговору Сеяна противостоял контр-заговор Тиберия. Подобной точки зрения, вероятно, придерживался и Тацит, писавший, что Тиберий одолел Сеяна его же оружием (Tac. Ann., IV, 1).25

Подводя итог, можно сказать, что драматические события 31 года имели под собой династическую подоплеку и могут рассматриваться как борьба императора за сохранение власти в роду Юлиев-Клавдиев.26 Важно отметить, что казнь фактического создателя репрессивной системы не только не внесла каких-либо изменений в проводимый политический курс, как можно было бы ожидать, но сыграла в процессе ужесточения императорского режима роль катализатора (Suet. Tib., 61).

2. Террор 31-37 гг. Конец принципата Тиберия.

Падение Сеяна, с именем которого историки связывают развитие авторитарных, деспотических тенденций в правление Тиберия (ibidem),27 вызвало в Риме волну террора, обрушившуюся на головы тех, кто, как казалось императору, мог быть сообщником казненного префекта. В страхе упустить реальных заговорщиков принцепс жестоко карал по малейшему подозрению; обвиняемые, пытаясь смягчить свою участь, запутывали в дело других, и террор приобрел широкий размах, оставив далеко позади репрессии против семьи Германика.28

Для 31 г. Тацит сообщает только о четырех процессах, что объясняется утратой большей части текста. Были казнены дети Сеяна (24 и 26 октября) (CIL., XIV, 4533, 15ff), его родственник Элий Галл, казнена или принуждена к самоубийству Ливилла. В начале следующего года сенат принял суровые постановления против её памяти: damnatio memoriae, разрушение статуй и т. д. (Tac. Ann., VI, 2). Увидев на Лестнице Рыданий тела детей, покончила с собой Апиката. Вскрыл себе вены Публий Вителлий, в прошлом - легат в войске Германика, дядя будущего императора Вителлия, обвиненный доносчиками в том, что, заведуя казначейством, он предоставил в распоряжение Сеяна государственные средства для подготовки переворота. Помпонию Секунду, в садах которого некоторое время скрывался Элий Галл, каким-то чудом удалось избежать наказания. Следствие по делу о заговоре шло полным ходом, и римляне с достойным лучшего применения рвением разоблачали всё новых и новых сообщников казнённого префекта. Пример им подали консулы Трион и Регул, в конце того же года обвинившие друг друга в причастности к заговору Сеяна (Tac. Ann., V, 6-9, 11; Dio, LVIII, 11).

В 32 г. за оскорбление величия был привлечен к суду известный оратор, друг Овидия (Ovid. Epist., IV, 11) и Сенеки Старшего, Луций Юний Галлион, а также Секстий Пакониан, клиент Сеяна, благодаря высокому покровительству достигший преторской должности. Пакониан сам был известным делятором, и потому прекрасно понимал, каким способом легче всего избежать наказания или, по крайней мере, добиться его существенного смягчения. Находясь уже под следствием, он обвинил в свою очередь Лукания Лациара, стяжавшего себе печальную известность доносом на Тития Сабина (Tac. Ann., IV, 68-70). Ещё один друг Овидия (Ovid. Epist., I, 7; II, 2), знаменитый делятор и выдающийся судебный оратор, консул 20 г. (Tac. Ann., III, 2) Марк Аврелий Котта Мессалин, обвиненный в распространении порочащих Гая Цезаря слухов, был спасен от суда вмешательством принцепса (ibidem, VI, 3-5).

В том же году в сообщничестве с Сеяном были обвинены бывший претор и в прошлом приближённый Германика Квинт Сервей и друг Сеяна всадник Минуций Терм, которые, уже осужденные, запутали в дело Юлия Африкана, отца знаменитого в правление Клавдия оратора (Tac. De orat., 14-15), и Сея Квадрата. Всадник Марк Теренций благодаря смелой защите был оправдан. Вскрыл себе вены Секст Вистиллий, бывший претор, фаворит брата Тиберия Друза, а затем - приближённый Тиберия. Он обвинялся в написании какого-то сочинения в стихах или в прозе против Гая Цезаря. К решению уйти из жизни его подтолкнуло гневное письмо принцепса. На основании lex majestatis были привлечены к ответственности консуляр Анний Поллион и его сын Винициан, консул 28 г. Аппий Силан, Мамерк Скавр консул-суффект 21 года, известный автор трагедий и знаменитый оратор (Tac. Ann., VI, 29), а также консул 26 г. Кальвизий Сабин. Один из обвинителей, трибун городской стражи Юлий Цельс, выручил из беды Аппия и Кальвизия. Какие мотивы побудили его отозвать обвинение, неясно. Нередко таким способом деляторы вымогали у обвиняемых крупные суммы денег, но в данном случае Тацит ничего об этом не пишет. Рассмотрение дела Поллионов, отца и сына, было отложено, также как и дело Мамерка Скавра. Кальвизий благополучно пережил Тиберия, но при Гае Цезаре против него было возбуждено судебное дело. Не дожидаясь исхода процесса Гай Кальвизий и его жена покончили с собой (Tac. Hist., I, 48; Dio, LIX, 18).

О жесточайшем характере репрессий в этот период свидетельствует судьба некой Витии, престарелой матери Фуфия Гемина, по всей видимости, одного из казнённых по обвинению в соучастии в заговоре Сеяна. Её предали смерти только за то, что она носила траур по своему несчастному сыну. По личному распоряжению принцепса были казнены двое его приближённых Вескуларий Флакк и Юлий Марин. И тот и другой были давнишними друзьями Тиберия: они последовали за ним в изгнание на Родос и провели там целых семь лет, в течение которых будущему повелителю империи не раз приходилось опасаться за свою жизнь (Suet. Tib., 12). Вместе с Тиберием они вернулись в Рим в конце 2 г., и, наверное, радовались за своего друга в час его торжества, когда он был провозглашён сыном и наследником Августа. Став императором, Тиберий допустил их в свой "ближний круг" и в 26 г. в числе немногих избранных взял с собой на Капри. Трудно представить, чтобы эти люди, ни в горе, ни в радости не покидавшие своего царственного покровителя, могли быть причастны к заговору против него. Впрочем, Тацит не особенно горюет об их участи, так как оба они запятнали своё имя участием в политических процессах: Флакк выступал как один из обвинителей на процессе Либона Друза в 16 г., а Марин помог Сеяну расправиться с Курцием Аттиком (Tac. Ann., VI, 7-10; Dio, LVIII, 18).

В конце того же года погибли римские всадники Геминий, Цельс и Помпей; покончил с собой трибун Юлий Цельс. Скорее всего, с ним рассчитались за снисходительность к врагам принцепса, так некстати проявленную Цельсом в истории с обвинением Аппия и Кальвизия. Обстановка в государстве была такая, что Рубрий Фабат собрался бежать к парфянам, предпочитая жизнь в варварской стране полному тревог и страха существованию в Риме, где свирепствовал Тиберий (Tac. Ann., VI, 14; Dio, LVIII, 18).

В следующем году (33 г.) преследованиям подверглись бывший претор Консидий Прокул и его сестра Санция, Помпея Макрина вместе с отцом и братом, а также богатый испанец Секст Марий (Tac. Ann., VI, 18-19; Dio, LVIII, 22).29 Четверо последних представляли собой знатных провинциалов, по-видимому, имевших римское гражданство. Таким образом, перед нами ценное свидетельство, которое показывает, что императорский террор в периоды его наибольшего разгула не ограничивался только римской аристократией, но ударял и по провинциальной элите. Светоний (Suet. Tib., 49) сообщает, что Тиберий конфисковал имущество первых людей Испании, Галлии, Сирии и Греции. Секст Марий и, вероятно, знатные ахейцы Арголик и Лакон, соответственно муж и тесть Помпеи Макрины, с которыми Тиберий расправился ранее,30 были, по-видимому, из их числа. Террор, таким образом, не ограничивался только столичной аристократией: репрессии 30ых гг. затронули также и провинциальную элиту.

Большой интерес представляет та причина, которую приводит биограф Тиберия для объяснения репрессий против знатных и богатых провинциалов: некоторые из них погибли, пишет он, потому что часть своих средств держали в наличных деньгах (ibidem). В 32 г. Тиберий попытался претворить в жизнь строгие законы против ростовщичества, формально действовавшие, но никогда в полном объёме не применявшиеся на практике. В результате Рим поразил серьёзный финансовый кризис: меры, принятые правительством, привели к тому, что все долги были востребованы одновременно. Как следствие, был подорван кредит и возник острый дефицит наличных денег, который Цезарь покрыл, распределив по меняльным конторам, игравшим в Древнем Риме роль банков, сто миллионов сестерциев (Tac. Ann., VI, 16-17; Suet. Tib., 48).

К концу правления Тиберия террор сделался важным инструментом правительственной политики, в том числе и в финансовой области: конфискация крупных денежных сумм, хранившихся "в кубышках" у частных лиц и ввод их в оборот была центральным элементом комплекса мер, направленных на преодоление кризисной ситуации. Явная связь части репрессий с денежным голодом и его последствиями позволяет нам с уверенностью говорить об этом. Позднее к процессам об оскорблении величия и конфискациям как к средству против финансовых затруднений не раз прибегали и Калигула, и Нерон, и Домициан (Suet. Cal., 38; Nero., 32; Dom., 12), но первый пример подобной практики был подан Тиберием.

Секст Марий, которому, как и многим другим, его дружба с Тиберием не принесла ничего хорошего, обвинялся в интимной связи с собственной дочерью (Dio, LVIII, 22). Если расправа с ним была оформлена как процесс об оскорблении величия, то его дело может считаться ярким примером полного произвола в толковании этого понятия, до которого дошли в последние годы принципата Тиберия. К сожалению, сообщения источников об обстоятельствах его гибели недостаточно точны в деталях, а потому сослагательное наклонение в данном случае неизбежно.

В том же году в заточении умерли Азиний Галл и сын Германика Друз: Тиберий попросту уморил их голодом. Возможно, впрочем, что они ушли из жизни добровольно, отказавшись принимать пищу. Тогда же в ссылке скончалась Агриппина, с которой её тюремщики обращались чрезвычайно сурово.31 Вновь состоялся процесс Планцины, жены Кальпурния Пизона, возможного убийцы Германика (Suet. Tib., 52; Cal., 2), и на этот раз она была осуждена. Наконец, в Гемониях были перебиты все, содержавшиеся под стражей по обвинению в причастности к заговору Сеяна (Tac. Ann., VI, 18-19, 23, 25-26; Dio, LVIII, 19, 22-23).

Во всём Риме ни один человек не мог чувствовать себя в безопасности в это страшное время. Ни близость к власти. Ни дружба с Тиберием не казались гражданам Вечного Города достаточной гарантией безопасности, после того как на их глазах жертвами гнева принцепса или враждебности его приближённых пали столь многие выдающиеся люди. Близкий друг императора консуляр Кокцей Нерва, дед будущего императора Нерона, один из немногих высокопоставленных римлян, постоянно находившихся на Капри рядом с Тиберием, принял решение добровольно уйти из жизни и прекратил принимать пищу. Уговоры навестившего Нерву Тиберия не помогли, и он скончался, хотя его положение при дворе нисколько не пошатнулось, и друг принцепса не страдал никаким неизлечимым недугом. "Люди, знавшие его мысли, передавали, что чем ближе он приглядывался к бедствиям римского государства, тем сильнее тревога и негодование толкали его к решению обрести для себя, пока он невредим и его не тронули, достойный конец" (Tac. Ann., VI, 26).

31 - 33 гг. стали пиком репрессий при Тиберии: за два с небольшим года террор унес жизни большего числа людей, чем погибло в течение предшествующих шестнадцати лет, считая только те дела, о которых есть сообщения в источниках. Именно к периоду "большого террора" следует относить сообщение Светония о злоупотреблениях императорским культом.32 Смертным грехом стало считаться, если кто-нибудь перед статуей Августа бил раба или переодевался, отзывался без похвалы о каком-нибудь его слове или деле, приносил кольцо или монету с его изображением в отхожее место или публичный дом и т.д. Наконец, был казнен человек, позволивший своим согражданам оказать ему почести в тот же день, в какой когда-то они были оказаны Августу (Suet. Tib., 58).

Косвенным свидетельством широкого размаха террора является сообщение источников о том, что тела убитых не хоронили, а сбрасывали в Тибр, очевидно, за недостатком времени. Светоний передает рассказ о жутких казнях и пытках на Капри в ходе следствия о смерти Друза, причём, по свидетельству Диона Кассия, пыткам при Тиберии подвергались не только рабы, но и свободные люди, и даже римские граждане (Tac. Ann., VI, 29; Suet. Tib., 61-62; Dio, LVII, 19; LVIII, 16).

Судебные процессы над обвиняемыми в оскорблении величия оставались главной формой осуществления политических репрессий, но наряду с ними всё большее распространение получают расправы без суда и следствия. В этом отношении последние годы принципата Тиберия уже очень сильно напоминают времена Калигулы и Нерона. Преемники Тиберия не утруждали себя необходимостью соблюдать даже видимость законности, а просто посылали к человеку, смерти которого они желали, преторианского центуриона с приказом вскрыть себе вены (Tac. Ann., XIV, 51, 53-55; Suet., Cal., 35; Dio, LVIII, 25).33

Роль верховного суда, или вернее судилища, по делам о laesa majestas был вынужден играть римский сенат. Запуганные сенаторы состязались друг с другом в проявлениях энтузиазма по поводу казни очередного "сообщника" Сеяна, хотя многие из тех, кого они осуждали на смерть, были их коллегами, родственниками, друзьями, а тот, кто сегодня выступал с обвинениями, завтра сам мог оказаться в роли подсудимого (Tac. Ann., VI, 2-3). От "партнёрских" отношений начала правления не осталось, таким образом, и следа: сенат превратился в послушное орудие террористической системы.

С середины 30ых гг. волна террора идет на убыль. Под 34 г. наши источники сообщают лишь о четырёх процессах, в ходе которых, в частности, покончили с собой Помпоний Лабеон, обвинявшийся в дурном управлении Мезией, и его жена Паксея. Из жизни они ушли, перерезав вены. Так же поступили Мамерк Скавр, для которого ненависть к нему Макрона оказалась столь же гибельной, как ненависть Сеяна для Кремуция Корда, и его супруга Секстия. Поводом к обвинению в оскорблении величия стало литературное творчество Скавра: он написал трагедию "Атрей", некоторые стихи которой могли быть, при желании, отнесены к Тиберию. Процесс против Скавра начался ещё в 32 г., но тогда дело было отложено (Tac. Ann., VI, 9). Деляторы Сервилий и Корнелий, отказавшиеся от обвинения Вария Лигура после того как получили от него крупную сумму денег, были наказаны лишением воды и огня. Бывший эдил Абудий Рузон был выслан из Рима за донос на командующего верхнегерманскими войсками Лентула Гетулика, про которого Тацит говорит, что он единственный из близких Сеяну людей остался цел и пережил Тиберия (Tac. Ann., VI, 29-30; Suet. Tib., 61; Dio, LVIII, 24-25).

Ещё четыре процесса об оскорблении величия могут быть датированы 35 г. Видной фигурой среди жертв этого года является Фульциний Трион, один из консулов 31 г. (Tac. Ann., V, 11), по-видимому, обвинявшийся в связях с Сеяном и совершивший самоубийство. После себя он оставил предсмертное письмо, в котором живописал многочисленные злодейства Макрона и главных вольноотпущенников Тиберия. Сенатор Граний Марциан, обвинённый Гаем Гракхом в оскорблении величия, сам пресёк себе жизнь, а бывший претор Тарий Грациан на основании того же закона был приговорён к смерти. Покончил с собой Требелен Руф; Секстий Пакониан, три года назад осуждённый и брошенный в темницу, уже в заключении сочинил стихи против Тиберия, за что по распоряжению принцепса был удавлен. Нового суда над ним в 35 г. не было (Tac. Ann., VI, 38-39).

Для 36 г. нам известны три дела о laesa majestas. Чем закончилось одно из них, процесс Луция Арузея, неясно из-за лакуны в тексте Тацита. Впрочем, общая тональность сообщения заставляет предполагать трагический исход. Ещё один обвиняемый, всадник Вибулен Агриппа покончил с собой прямо в курии во время слушанья его дела, приняв спрятанный в перстне яд. Был казнён бывший правитель Армении Тигран; Тацит называет его подсудимым (reus), но, по-видимому, фигурально: скорее всего, с ним расправились на основании личного приказа Тиберия. Консуляр Гай Гальба, дядя Сеяна Юний Блез и его сын Блез Младший покончили с собой, хотя никаких обвинений против них не было выдвинуто. Знаки немилости со стороны принцепса они восприняли, как приказание умереть. Эмилия Лепида, женщина знатного рода, обвинённая в прелюбодейной связи с рабом, самоубийством упредила неизбежный приговор (Tac., Ann., VI, 40; Dio, LVIII, 21).

Наконец, пять процессов состоялись в 37 г. - последнем году принципата Тиберия. В частности, за оскорбление величия была осуждена Акуция, бывшая жена Публия Вителлия, покончившего с собой в 31 г. Она оказалась не единственной пострадавшей по этому делу: вместе с ней преследованию подвергся трибун Юний Отон, использовавший своё право veto, чтобы не допустить награждения обвинителя Акуции, Лелия Бальба. Тот не простил трибуну его вмешательства: Бальб был известным оратором и, по совместительству, делятором - явление в те времена обычное. По-видимому, он обвинил молодого человека в оскорблении величия, но точной формулировки обвинения мы не знаем. Тогда же к суду была привлечена вдова Сатрия Секунда Альбуцилла, широко известная своими любовными связями. Её обвинили в impietas по отношению к принцепсу; в качестве её сообщников и любовников в деле фигурировали Гней Домиций, Вибий Марс и Луций Аррунций, консул 6 г., государственный деятель и историк. По свидетельству Тацита, дело было сфабриковано Макроном, чтобы погубить ненавистного ему Аррунция. Марс и Домиций с помощью разного рода затяжек и проволочек смогли, в конце концов, избежать наказания: суд над ними не состоялся из-за смерти Тиберия. Аррунций решил не ждать, и вскрыл себе вены. Было бы весьма интересно узнать, что именно инкриминировали Аррунцию как impietas. Вероятнее всего, ему вменили в вину какие-нибудь неосторожные слова, сказанные не в той компании, или написанные в личном письме, случайно попавшем в чужие руки. Однако, поскольку Аррунций был известным историком, не исключено, что impietas содержалась в каком-то из его сочинений. К сожалению, точная формулировка обвинения нам не известна. Сама Альбуцилла была брошена в тюрьму, и её дальнейшей судьбы мы не знаем. Карсидия Сарцедота приговорили к ссылке на остров, и к такому же наказанию - Лелия Бальба (Tac. Ann., VI, 47-48; Dio, LVIII, 27).

Вот, собственно говоря, и всё, что нам известно о процессах об оскорблении величия в период принципата Тиберия. Часть современных исследователей пытается доказать, что сведения, которые мы получаем из источников, начисто разрушают созданную Тацитом картину широкомасштабного террора. Наибольшее распространение различные варианты реабилитации этого императора получили в западной историографии, но нельзя сказать, чтобы указанная тенденция была совершенно чужда отечественному антиковедению.

Так Г. С. Кнабе в монографии, посвященной творчеству Тацита, указывает на явное несоответствие между объективными фактическими данными о политических процессах и тем впечатлением, какое они произвели на историка, и которое он хочет передать читателю. Годы Тиберия представляются автору временем глухой политической борьбы и острой социальной ломки, эпохой, когда старая аристократия еще сохраняла сильные позиции и могла оказывать принципату действенное сопротивление.34

Нам кажется, что оснований для подобного утверждения нет. Реальное число процессов значительно превосходит то, которое известно нам из источников, и в этом смысле данные Тацита могут служить, в лучшем случае, лишь показателем относительного роста или спада репрессий в тот или иной период принципата Тиберия. Судить об их общем количестве на основании лишь тех дел, о которых есть сведения в источниках, так же невозможно, как нельзя судить об истинных размерах айсберга по величине его надводной части. Во-первых, ни Тацит, ни Дион, ни тем более Светоний не ставят перед собой цель рассказать о каждом эпизоде политических репрессий, тем более что это физически невозможно сделать в рамках одного сочинения. Поэтому они упоминают некоторые, наиболее яркие, в которых фигурируют, как правило, известные люди: бывшие курульные магистраты (Секстий Пакониан, Котта Мессалин, Квинт Сервий, Секст Вистилий, Анний Поллион, Аппий Силан, Кальвизий Сабин, Мамерк Скавр, Фульциний Трион, Тарий Грациан, Гай Гальба, Луций Аррунций, Луканий Лациар), крупные военноначальники и наместники провинций (Лентул Гетулик, Помпоний Лабеон), выдающиеся представители всаднического сословия (Вескуларий Флакк и Юлий Марин), богатые и влиятельные провинциалы (Лакон, Арголик), гвардейские офицеры (Юлий Цельс), женщины из знатных римских или провинциальных семейств (Эмилия Лепида, Помпея Макрина). Кроме того, некоторые из упомянутых в "Анналах" лиц в своё время приобрели известность на литературном поприще, другие стяжали себе славу непревзойдённых мастеров красноречия, не брезгуя, в том числе, и политическими доносами. Во-вторых, lex majestatis на основании которого эти репрессии осуществлялись, действовал не только в Риме, но и в провинциях, причем, и это в-третьих, императорский террор не ограничивался исключительно элитой общества, тогда как внимание Тацита, Светония и Диона Кассия, как, впрочем, и любого римского автора, приковано исключительно к столице и высшим кругам.35 Широкое распространение в последние годы принципата Тиберия внесудебных расправ также заставляет предполагать большое количество неучтённых жертв: одна только резня в Гемониях, учинённая по приказу принцепса в 33 г. унесла, должно быть, жизни нескольких сотен людей.

По подсчётам А. Б. Егорова всего в источниках содержится информация о 79 процессах об оскорблении величия.36 Этот же исследователь в работе "Политическое развитие системы принципата при Тиберии", указывает, что, по крайней мере, в 17 из известных нам судебных дел налицо явный выход за рамки традиционного lex majestatis. Еще в 19 случаях мы не в состоянии точно определить характер обвинений, и, таким образом, получается, что более чем каждый четвёртый процесс при Тиберии противоречил действовавшим законам.37

Производить собственный подсчёт числа тех процессов и их жертв, о которых есть упоминания в источниках, мы не стали, так как, по изложенным выше причинам, сделанную Тацитом выборку никак нельзя назвать представительной. Невозможно даже приблизительно сказать, какую часть судебных дел о laesa majesatas, имевших место в том или ином году, он упоминает, но это не означает, что в "Анналах" вовсе нет указаний, по которым мы могли бы судить о масштабах репрессий Тиберия. Таким указанием для нас служит, прежде всего, точка зрения самого Тацита, в основе которой, как представляется нам, лежит огромный фактический материал, обработанный и систематизированный римским историком в процессе работы над "Анналами". Эта предварительная работа скрыта от наших глаз, но у нас есть её результат - исторический труд Тацита.

Что касается заговоров, против которых будто бы действовал закон об оскорблении величия,38 то дела Клутория Приска, Кремуция Корда, Вотиена Монтана, Секста Вистилия, Мамерка Скавра, Луция Аррунция и другие им подобные не могут быть подведены под определение "заговор", так как умысел против принцепса никак не фигурирует ни в формальном содержании обвинения, ни среди причин возбуждения дела. В ряде случаев под понятие "заговор" попадала магия, словесные высказывания и другие нейтральные действия. Единственным реальным заговором, с которым Тиберию пришлось столкнуться, был заговор Сеяна, и именно с ним связан апогей террора в начале 30ых гг. Однако, как явствует из сообщения Диона Кассия (Dio, LVIII, 14), вина большинства обвиняемых состояла лишь в том, что они всеми силами добивались расположения человека, которого принцепс вознес выше всех прочих граждан и почти вровень с собой. Под суд шли те, кто был связан с казненным префектом дружбой или родством, льстил ему и предлагал в сенате почести любимцу Цезаря.

Тиберий успел пресечь готовящийся против него заговор на стадии формирования, и число лиц, осведомленных о планах префекта, не могло быть в тот момент велико. "Заговорщики" - это те, кто, видя в какой милости Сеян у принцепса, искали его покровительства и дружбы. Большинство обвиняемых поспешило упредить жестокий приговор самоубийством, рассчитывая ценой добровольного ухода из жизни сохранить свое имущество для наследников, а свои тела - для погребения (Tac. Ann., VI, 29; Dio, LVIII, 15). Немногие отважились явиться в судилище, чтобы отстаивать свою невиновность. Одним из этих мужественных людей был Марк Теренций, речь которого в сенате, даже если она сочинена Тацитом, показывает, кого в действительности карал Тиберий под именем заговорщиков и соучастников преступного замысла Сеяна (Tac. Ann., VI, 8; Dio, LVIII, 19).

В виду важности данного отрывка "Анналов" мы позволим себе привести его текст в русском переводе, выполненном А. С. Бобовичем.39 "Вероятно, для меня менее выгодно согласиться с предъявленным мне обвинением, чем постараться опровергнуть его" - так начал свою речь Марк Теренций. "Но как бы дело не обернулось", - продолжал он, - "я всё же признаюсь, что был другом Сеяна, домогался им стать и радовался, когда достиг этого. Сначала я видел, что он и его отец стоят во главе преторианских когорт, а позже - ещё и то, что, неся обязанности военачальника, он одновременно управляет городом Римом. Его родственники и свойственники были осыпаемы почестями; всякий, кто был другом Сеяна, тем самым удостаивался расположения принцепса; напротив, те, к кому он питал неприязнь, обрекались на вечный страх и жалкое прозябание. Я не стану никого называть в подтверждение своих слов; попав в беду, я буду защищать всех, кто, подобно мне, непричастен к его последнему замыслу. Ведь мы почитали не Сеяна из Вульсиний, но того, кто породнился с Клавдиями и Юлиями, с которыми он был связан свойством, твоего, Цезарь, зятя, твоего товарища по консульству, исполнявшего в государстве общие с тобой обязанности. Не нам обсуждать, кого ты вознёс над другими, и по каким причинам ты это сделал: боги вручили тебе верховную власть, а наша слава - лишь в повиновении твоей воле. Мы знаем только то, что у нас на виду: кого ты одарил богатством и почестями, кто властен оказывать покровительство, или вредить; и нет никого, кто решился бы отрицать, что всё это было в руках у Сеяна. Пытаться проникнуть в сокровенные мысли принцепса, доискиваться, что он втайне в себе вынашивает, и непозволительно, и опасно; да и достигнуть этого невозможно. Вспомните, почтеннейшие сенаторы, что представлял собою Сеян не в последний день его жизни, а в течение шестнадцати лет. Ведь мы благоговели даже перед Сатрием и Помпонием;40 свести знакомство с вольноотпущенниками Сеяна, с его рабами-привратниками почиталось великим счастьем! Что же, моя защита распространяется на всех без разбора? Никоим образом: пусть она имеет силу лишь в должных пределах. Козни против государства и умысел умертвить императора подлежат каре; но да будет нашим оправданием то, что дружбу с Сеяном и услуги ему мы прекратили, Цезарь, одновременно с тобой" - "de amicitia et officiis idem finis et te, Caesar, et nos absolverit" (Tac. Ann., VI, 8).

Среди пострадавших в последний период правления Тиберия не мало было и деляторов, услугами которых принцепс и Сеян пользовались прежде: преемник Августа имел обыкновение отделываться таким образом от ставших ему ненужными людей (Tac. Ann., IV, 71). Наконец, многих погубила враждебность к ним новых фаворитов принцепса Макрона и Лакона.

Очевидно, что даже в том единственном случае, когда Тиберий действительно был вынужден защищаться, меры, принятые им для обеспечения собственной безопасности, нельзя расценить иначе, как неадекватные и неоправданные. Ради того, чтобы покарать нескольких заговорщиков, принцепс и его подручные развязали кампанию террора, в ходе которой пострадало множество ни в чем неповинных людей.41

Террор произвёл на современников Тиберия сильнейшее впечатление: годы его принципата запомнились римлянам бесчинствами доносчиков и страхом, отравлявшем жизнь даже самым богатым и знатным из граждан. Сенека Младший, молодость которого прошла при Тиберии, писал позднее, что в то время умение прятаться почитали за умение жить (Senec. Epist., LV, 3; De benef., 26; Suet. Calig., 30). Корнелий Тацит, имевший в своём распоряжении весь корпус не дошедших до нас источников (стихи, политические памфлеты, письма, исторические сочинения, в том числе и принадлежащие перу оппозиционных историков, многочисленные документы и т. д.) перенёс это впечатление на страницы своего труда, и Тиберий остался в памяти потомков тем, кем он и был на самом деле - основоположником традиции деспотизма, развитой впоследствии Калигулой и Нероном.

Годы после казни Сеяна стали самым мрачным периодом принципата Тиберия. Принцепс старел, подозрительность, и прежде свойственная ему, с возрастом развилась в своего рода манию. В своей подозрительности этот император под конец жизни дошёл до того, что с помощью астрологов и магов гадал о будущей судьбе внушавших ему опасения людей и казнил тех из них, кому гадатели предсказывали высшую власть (Dio, LVII, 19). Терзаемый страхами, которые усердно разжигал в нём Макрон, и посещавшими порой его душу угрызениями совести, Тиберий искал забвения в разврате (Tac. Ann., VI, 6; Suet. Tib., 43-45, 67).

Он всё более упускал из рук бразды государственного управления, и контроль над ситуацией постепенно переходил в руки префекта преторианцев. Согласно завещанию Тиберия, составленному в 35 г., внуки принцепса Гай и Гемелл становились его равноправными наследниками (Suet. Tib., 76; Calig., 14). Макрон сделал ставку на старшего из них, Гая. Его жена Энния по приказу мужа стала любовницей Калигулы, и тот даже обещал на ней жениться (Tac. Ann., VI, 45-46; Suet., Calig., 12).

В начале 37 г. Тиберий заболел и к марту стал очень плох. Врач принцепса Харикл обещал Гаю и Макрону, что император не протянет и двух дней (Tac. Ann., VI, 50). Они поспешили объявить сбор своих сторонников и разослали гонцов к войскам и наместникам. 16 марта 37 года с Тиберием случился обморок: Гай уже принимал поздравления, как вдруг старый император очнулся. Гай растерялся, среди собравшихся началась паника, но Макрон, сохраняя присутствие духа, приказал задушить Тиберия.

Таков, если верить Тациту, был конец Тиберия (Tac. Ann., VI, 50). Его преемником стал Гай Цезарь. Редко какого принцепса так восторженно приветствовали, и лишь на немногих возлагали столько надежд, как на него (Suet. Calig., 13-14), но все надежды римлян были безжалостно разбиты. Тиберий оказался, таким образом, родоначальником целой династии императоров-деспотов, правивших Римом в течение большей части I в. н. э.

3. Воздействие политических репрессий на римское общество. Формирование психологии подданного.

Процесс ужесточения императорского режима, усиления его авторитарного характера после смерти Тиберия продолжился. И дело здесь отнюдь не в личных качествах его наследников, хотя и они, разумеется, играли определённую роль. Эволюция системы принципата носила объективный характер и была порождена самой сущностью этого режима, в котором реальное полновластие императора, бывшего фактическим хозяином положения, сочеталось с юридическим дуализмом и господством консервативной республиканской идеологии. В этих условиях политические репрессии в руках уже по сути монархического правительства империи оказались сильнейшим средством давления на общество, давления, с помощью которого властелины Рима стремились вытравить из сознания своих подданных последние республиканские иллюзии. Римская монархия вышла из младенческого возраста: окрепнув и возмужав, она должна была расстаться с республиканизмом, в который долгое время была закутана как грудное дитя в пелёнки.

Воздействие террора Тиберия и его преемников на римское общество было чрезвычайно сильным. Древние авторы и в первую очередь Тацит, всячески подчёркивают то разрушительное влияние, которое политические преследования оказали на римские нравы. В описании процессов о laesa majestas у Тацита буквально всё поражает и ужасает читателя: подлость доносчиков, невероятный характер сфабрикованных обвинений, бессилие подсудимых и та поистине нечеловеческая покорность, с которой получившие от принцепса приказание умереть спешили уйти из жизни. Однако террор имел и другие важные последствия, и на некоторых из них нам хотелось бы остановиться подробнее.

Переход от республики к империи - событие революционного значения для римской истории42 - вовсе не казался таковым современникам Августа. Те несомненные и ощутимые для каждого блага, которые принёс принципат, гражданский мир, личная безопасность, экономическое процветание, как бы заслонили собой свершившиеся политические перемены.

Веллей Патеркул (II, 89) без тени сомнения пишет о восстановлении Августом старинного государственного строя, то есть - республики. Гораций Флакк, бывший солдат республиканской армии Брута и Кассия (Hodes, II, 7, 1-16), принял режим принципата, принесший мир на измученную войной италийскую землю. Обращаясь к Августу в своих "Одах", он прославляет его как человека, в руках которого находятся благополучие и процветание Рима. Залог спокойствия и счастья римлян - власть Цезаря; никакая опасность не страшна, пока он жив (ibidem, III, 14, 1-16; IV, 5; IV, 14, 1-6; IV, 15). Восхищение, которое вызывал Август у Горация, было, по-видимому, искренним: переживший ужасы гражданской войны поэт испытывал глубокую благодарность к императору-миротворцу.43

Осознание всей глубины переворота пришло далеко не сразу. Понадобились несколько десятков лет августова мира (Pax Augusti), в условиях которого ставшая привычной политическая стабильность частично утратила в глазах римлян статус безусловной ценности. Необходимость сохранения власти Цезарей во имя общественной безопасности была куда менее очевидна тому поколению, молодость которого прошла при Августе.

Параллельно изменению отношения римского общества к созданному Августом режиму единоличной власти менялся и сам этот режим, и люди, его представлявшие. По мнению Ж. Гаже, уже преемник Августа Тиберий в период своего правления находился под воздействием новой концепции императорской власти, воспринимая самого себя как живое воплощение величия римского народа (majestas populi Romani).44 Из первого гражданина принцепс превращается в неограниченного повелителя, вознесённого на недосягаемую для простых смертных высоту и с этой высоты самовластно распоряжающегося судьбами миллионов людей, как провинциалов, так и римских граждан.

Таким образом, авторитарная сущность системы принципата, которую его основателю удалось искусно замаскировать, выступает рельефно в век Юлиев-Клавдиев. В условиях террористического режима (20 - 60ые гг. I в. н. э.) республиканизм, за который в силу установившейся политической традиции продолжают цепляться властители империи, превращается в фикцию, которая никого уже не могла ввести в заблуждение. Те, кто пережил репрессии Тиберия, безумства Калигулы, самодурство Нерона, не могли не понимать, что государственный строй Рима в эпоху Августа и его преемников претерпел коренные изменения и само это время начинает осознаваться как исторический рубеж, отделяющий республику сената и римского народа (Senatus Populusque Romanum) от империи Цезарей.

Весьма характерно в этой связи, что противопоставление принципата и республиканского строя впервые ясно обозначено у Сенеки Младшего, юность которого прошла при Тиберии (Senec. De clem., I, 9, 1).

Представление о том, что государственный строй Рима на рубеже старой и новой эры претерпел коренные изменения, получило затем дальнейшее развитие у историков II в. н. э., Корнелия Тацита и Аппиана (Tac. Hist., I, 1; Ann., I, 1-2; App. B. C., I, 5-6). Для Диона Кассия, Геродиана и других авторов III-V вв. н. э. история Рима уже чётко разделена на периоды республики и империи (Dio, LI, 1-2; LII, 13-18; Amm. Marc., I, 6, 4-7; Herod., I, 1; Zos., I, 5, 2-4). В историографии Возрождения и Просвещения эта дефиниция сделалась традиционной45 и безраздельно господствовала в исторической литературе вплоть до выхода в свет "Римского государственного права" Т. Моммзена.

Те изменения, которые произошли в отношениях принципата с римским обществом, открыли римлянам глаза, став для них чем-то вроде отрезвляющего холодного душа. На смену удовлетворённости существующем положением вещей, свойственной общественным настроениям эпохи Августа,46 приходит совершенно иное мировосприятие. Мужественная стоическая философия приобретает широкую популярность и в какой-то момент при Нероне и Флавиях даже становится идеологическим знаменем сопротивления императорскому режиму со стороны аристократии, связанной с республиканскими традициями.47

Моральная философия стоиков - явление, столь же показательное для римского общества времён Сенеки и Тацита, как легкомысленная поэзия Овидия - для времени Августа. Римский мир, ещё недавно казавшийся воплощением гармонии, обернулся своей теневой стороной - бессилием и беспомощностью личности пред могуществом авторитарной власти. Хуже всего было то, что на этой тирании по существу и покоился Orbis Romanus: огромному государству, созданному в результате длившихся не одно столетие завоевательных войн, требовалась твёрдая рука единовластного правителя. Прежняя аристократическая республика с её перманентными гражданскими распрями, с не прекращающейся ни на миг борьбой кланов и партий, не могла обеспечить даже внутреннюю стабильность, не говоря уже о решении таких задач, как сохранение и, по возможности, расширение империи, или интеграция всех римских владений в единое политическое целое. Лучшие умы Рима отчётливо сознавали, что никакой альтернативы империи Цезарей нет (Tac. Hist., I, 1), и, тем не менее, этот строй, в том виде, какой он принял при преемниках Августа, был для них непереносим.

Стоическая философия с её идеями о внутренней свободе человека, независящей от внешних, в том числе и политических, условий, была просто создана для того, чтобы служить учительницей жизни этим людям, одинаково неспособным принять крайности республиканской свободы и ничем не ограниченного деспотизма. Впрочем, пресловутая внутренняя свобода (????????) на практике нередко оказывалась лишь свободой уйти из жизни: для эпохи раннего принципата нам известно немало подобного рода самоубийств.48 Однако владыки империи пытались посягнуть и на это последнее право своих подданных, считая, без сомнения, что римляне должны не только жить, но и умирать, как им хочется (Suet., Tib., 61).

Террор нанёс сильный удар старой аристократии: в числе

пострадавших было немало представителей знатных фамилий: Аврелиев, Домициев, Кальпурниев, Эмилиев, Скрибониев, Элиев. Впрочем, и без него старый нобилитет рано или поздно сошёл бы со сцены, уступив место новым социальным силам. Важнее другое: в условиях террористического режима Юлиев-Клавдиев успело вырасти целое поколение, то самое, которое будет определять облик империи в близкую уже эпоху её расцвета - в годы Флавиев и Антонинов.

Каких же людей создавало это время? Какой тип римлянина, человека и гражданина, стал её положительным итогом? К счастью, у нас есть биография человека, которого с полным правом можно назвать героем этой эпохи. Имя этого человека - Гней Юлий Агрикола.

Тесть Тацита Юлий Агрикола родился 13 июня 40 г. в древней и знаменитой колонии Форум Юлия в Галлии, а умер - 23 августа 93 г. Время его жизни, таким образом, охватывает почти весь период террора: его детство прошло при Клавдии, юность - при Нероне; застал он и последний рецидив репрессивной системы, правление Домициана. Его семья пострадала от политических преследований при Гае Цезаре: отец Агриколы сенатор Юлий Грецин, известный в своё время судебный оратор, получив от Калигулы приказание выступить с обвинительной речью против Марка Силана, отца первой жены императора, отказался и впоследствии сам был предан смерти (Tac. Agr., 4).

Уже в раннем детстве мальчик должен был узнать из семейных преданий о существовании в окружающем его мире страшной силы, олицетворением которой был принцепс. Пройдёт ещё несколько лет, и подросший Агрикола узнает, что служить этой силе всю жизнь - его обязанность как гражданина и римлянина.

Карьера Агриколы представляет собой типичный пример продвижения по служебной лестнице человека "третьей силы" - выходца из среды формирующегося в I в. н. э. класса имперских служащих: прокураторов фиска, сотрудников аппарата принцепса, военных командиров.49 Видное место в такой карьере по традиции занимала военная служба, которую молодой Агрикола успешно начал в Британии под начальством Светония Паулина, который в 59-61 гг. был наместником этой провинции. Вернувшись оттуда, Агрикола женился на девушке из знатного римского рода Домициев, Домиции Децидиане. Этот брак обеспечил ему влиятельную поддержку, столь необходимую каждому молодому человеку в начале карьеры. Он был квестором в провинции Азия, народным трибуном, а затем претором, не совершив, впрочем, на этих постах ничего примечательного. Обстановка, сложившаяся в Риме при Нероне, вынуждала его благоразумно держаться в стороне от общественных дел (Tac. Agr., 5-6).

Кратковременный принциат Гальбы принёс Агриколе новое отличие: он был избран для ревизии находившихся в храмах даров от государства и частных лиц. В начавшейся вскоре гражданской войне Агрикола сделал верный выбор, встав на сторону Веспасиана. После победы флавианцев он был назначен командиром одного из британских легионов, а затем - наместником Аквитании. В 77 г. только что исполнивший консульскую должность Агрикола был снова послан в хорошо знакомую ему Британию, на этот раз в качестве легата консульского ранга (legatus Augusti pro consule), и прославился там как военачальник. Когда он вернулся оттуда в 86 г., Римом уже пять лет правил Домициан. Агрикола получил полагавшиеся ему по заслугам триумфальные отличия (ornamenta triumphalis), но вскоре попал в опалу: завистники оклеветали его перед Домицианом, ревниво относившимся к чужой военной славе. Снова, как и во времена Нерона, благоразумная осторожность подсказала ему, что в данный момент лучше держаться подальше и от политики, и от императорского двора. Тесть Тацита удалился от дел, и, получив разрешение Домициана, уехал в провинцию. Кончина Агриколы не обошлась без слухов, что его отравили по приказу принцепса, скорее всего, впрочем, недостоверных. Как бы то ни было, в завещании, Агрикола назначил императора одним из сонаследников (ibidem, 6-43).

Некоторые современные исследователи, в частности, Т. А. Дори и Г. У. Трауб, пытаются доказать, что Тацит фактически оклеветал Домициана, обвинив его в зависти к успехам Агриколы в Британии. По их мнению, у императора не было причин завидовать тестю Тацита, так как его собственные военные достижения были ничуть не хуже.50 Нет никаких оснований рассматривать отказ Агриколы от предложенного ему проконсульства и уход в частную жизнь как следствие внезапной опалы; скорее, это связано с ухудшением его здоровья, по всей вероятности сильно подорванного за годы службы на Британских островах.51 Работая над биографией тестя, Тацит превратил заслуженного и лояльного к правительству генерала в стоического мученика, тем самым обеспечив своему первому произведению широкий успех у публики в то время, когда антидомициановские настроения были ещё очень сильны.52

На наш взгляд, приведённые Т. А. Дори и Г. У. Траубом аргументы не дают оснований для пересмотра традиционной точки зрения. В частности, военные действия на Рейне и Дунае, которыми Домициан руководил лично, не привели к сколько-нибудь существенным территориальным приобретениям, тогда как британские походы Агриколы раздвинули границы римских владений и в перспективе сулили новые захваты. Этот факт, сам по себе, возможно, не очень важный, в глазах общества имел большое значение: людям не сведущим в военном деле присоединение новых провинций и покорение варварских племён, безусловно, должно было казаться куда более славным деянием, чем оборонительные войны с германцами и даками. Таким образом, у Домициана был повод завидовать тестю Тацита, и недоброжелатели Агриколы (у кого их нет?) усердно разжигали в нём это чувство.

Каково же, по словам Тацита, было жизненное credo этого государственного мужа?53 В двух словах его можно определить так: благоразумная умеренность плюс осторожность (moderatio prudentiaque) (ibidem, 42).54 Агрикола не стремился стяжать себе славу выставлением напоказ своей непреклонности, не искушал судьбу, бравируя своей независимостью. Он служил государству и власть предержащим, каковы бы они не были, демонстративно лояльный к ныне царствующему императору, будь то Нерон или Веспасиан, Тит или Домициан. Впав в немилость, он покорно отправился в добровольное изгнание, как бы упреждая желание принцепса убрать его подальше. Вся его жизнь может служить иллюстрацией к мысли Тацита, биографа Агриколы, что и при дурных правителях выдающиеся люди могут работать на благо отчизны, если помимо трудолюбия и энергии им свойственны скромность и повиновение. Благодаря своей деятельности на пользу общества они достойны не меньшего, а, может быть, и большего уважения, чем те, кто снискал себе славу решительностью своего поведения и впечатляющей, но бесполезной для государства смертью (ibidem).

Конечно, не только люди, подобные тестю Тацита, но и доносчики, многие из которых были весьма яркими личностями, или сенаторы-оппозиционеры тоже могут претендовать на роль "героев времени". Однако влияние первых на общественную жизнь было исключительно деструктивным, а вторым было суждено кануть в лету вместе с аристократической империей Юлиев-Клавдиев. Будущее Рима принадлежало людям "третей силы", типичным представителем которой являлся Юлий Агрикола.

Нет никакого сомнения, что сильное влияние на формирование жизненной позиции Юлия Агриколы оказала стоическая философия, которой он увлекался в юности, когда учился в Массилии (ibidem, 4). Сыграло свою роль и его происхождение - фактор, весьма существенно сказывавшийся на взглядах и убеждениях граждан Древнего Рима во все времена его истории.55 Как по отцовской, так и по материнской линии его предки были императорскими чиновниками-прокураторами и, таким образом, представляли новое служилое всадничество (ibidem). Но решающее воздействие, безусловно, оказали обстоятельства его богатой событиями жизни.

Принадлежа к высшему слою римского общества, Агрикола имел возможность наблюдать жизнь принцепсов и все их пороки так сказать с близкого расстояния. Но те же наблюдения открыли ему и другое: именно принцепсы олицетворяли в этом мире римский порядок, державшийся только благодаря их власти. Когда смерть Нерона не на долго ввергла римское государство в пучину анархии, чехарда на престоле не замедлила отразиться на судьбе Агриколы и его близких самым непосредственным образом: опустошавшие лигурийское побережье моряки из флота Отона, очередного халифа на час, убили его мать и разграбили их родовое поместье. Узнав об этом, Агрикола без малейшего промедления присоединился к тому претенденту на престол, который один, как казалось, мог вызволить римскую державу из её бедственного положения. По поручению Муциана, легата Сирии и одного из лидеров флавианской партии, он произвёл набор войск и привёл к присяге Веспасиану XX легион (ibidem, 7).

Испытания, выпавшие на долю семьи Юлия Агриколы в годы гражданской войны 68-69 гг., по-видимому, привели его к пониманию значения твёрдой единоличной власти принцепсов для стабильности и безопасности империи. Горький опыт старшего поколения, равно как и многих его современников, показал, что сопротивляться этой власти бесполезно, а дать малейший повод заподозрить себя в неблагонадёжности - равносильно самоубийству. Таким путём Юлий Агрикола пришёл к безоговорочному принятию режима Цезарей, по мнению Тацита, совершенно оправданному (ibidem, 42).

Политические репрессии Тиберия и его преемников создали именно тот тип подданного, в котором нуждалась складывающаяся мировая монархия. Хотя у людей вроде Агриколы или Тацита было в достатке и инициативы, и энергии, но эта была уже не та бьющая через край энергия, которая отличала знатных граждан Римской республики и побуждала их отдавать последние силы в борьбе за подобающий их имени почёт и положение (dignitas et honor). Кто бы ни занимал императорский престол, для этих людей, также как для всего многомиллионного населения империи, он являлся отныне наделённым высшей властью гарантом стабильности и спокойствия Римского Мира (Pax Romana).

* * *

Развитие практики закона об оскорблении величия в первые годы принципата Тиберия было продолжением традиций периода Августа. Новые тенденции отчётливо обозначились с начала 20ых гг., когда завершается процесс трансформации республиканского lex majestatis в имперский закон о неблагонадёжных. Доминирующими они сделались после смерти Друза (23 г.), когда инициативу в возбуждении судебных дел на основании lex majestatis берёт на себя императорская власть.

Главными организаторами кампании репрессий, целью которых был разгром "партии Агриппины" и физическое устранение вдовы Германика и её детей, стали Тиберий и его временщик, префект претория Луций Элий Сеян. Но, запустив террористическую машину, Тиберий в дальнейшем выпустил из рук контроль над ситуацией и процесс нарастания масштабов репрессий приобрёл обвальный характер. Данное обстоятельство само по себе делало неизбежным мрачный финал принципата Тиберия; новый виток политической борьбы, ознаменовавшийся возникновением конфликта между императором и Сеяном, к тому времени - вторым человеком в государстве, только усугубил ситуацию.

Сеян, наряду с Тиберием бывший фактическим создателем репрессивной системы, долгое время действовал как исполнитель "политического заказа" принцепса, организуя травлю семьи Германика. До начала 30ых гг. цели императора и его фаворита в основном совпадали, но затем между ними возник конфликт, причины которого лежат, по-видимому, в династической плоскости.56 Казнь Сеяна открыла завершающий период принципата Тиберия (31-37 гг.) и стала прологом массового террора, унёсшего жизни большого числа людей, как в Риме, так и в провинциях. В дальнейшем политика террора была продолжена преемниками этого императора, что позволяет говорить о целой эпохе террористического режима в римской истории (20-60ые гг. I в. н. э.).57 Наиболее характерной приметой этого времени стал то ослабевающий, то вновь усиливающийся, но никогда не исчезающий совершенно правительственный нажим на социальную элиту, а её основным итогом явились важные изменения в общественном сознании, главным из которых стало формирование психологии подданного.

Изменение отношений власти и общества в империи было главным, магистральным, но отнюдь не единственным направлением политического развития римского государства в это время. Параллельно с этим процессом шёл другой, и в отдалённой исторической перспективе его значение было не менее, а может быть и более важным. В правление Августа, Тиберия и их преемников римская держава из разрозненного конгломерата покорённых стран и народов трансформируется в единую средиземноморскую империю, а достижения римской цивилизации достигают самых отдалённых уголков Британии и Галлии.

Тиберий, сменивший Августа на престоле и более 20 лет стоявший у руля власти в империи, был одним из тех, чьими усилиями создавалось и поддерживалось политическое единство средиземноморского мира. Его деятельность по управлению Римской империей и станет предметом нашего рассмотрения в заключительной V главе данной диссертации.

Дальше



Примечания

1 Marsh F. B. The reign of Tiberius. Oxford, 1931. P. 192-199, 304-310. (назад)
2 Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. Baton Rouge. 1942, P. 152.(назад)
3 Syme R. Tacitus. Vol. I. Oxford, 1958. P. 384, 403, n. 1.(назад)
4 Ibidem. P. 406.(назад)
5 Sealy R. The Political Attachments of L. Aelius Sejanus// Phoenix. Vol. XV, 1961. P. 97-114.(назад)
6 Gage J. Les classes sociales dans l'empire romaine. Paris, 1964. P. 77.(назад)
7 Boddington A. Sejanus. Whose conspiracy?// AJPh. Vol. LXXXIV, 1963. P. 4-5, n. 10.(назад)
8 Ibidem. Р. 14-16.(назад)
9 Ibidem. P. 12-13, 16.(назад)
10 Bird H. W. 1) L. Aelius Sejanus and his Political Significance// Latomus, Vol. XXVIII, 1969. P. 61-98. 2) L. Aelius Sejanus: Further Observation// Latomus, Vol. XXIX, 1970. P. 1046-1050.(назад)
11 Hennig D. L. Aelius Sejanus. Untersuchungen zur Regierung des Tiberius. Munchen, 1975.(назад)
12 Ibidem. S. 70-75, 150-156, 158-159. (назад)
13 См.: Koestermann E. Der Sturz Sejanus// Hermes. Bd. LXXXIII, 1955. S. 350-373.(назад)
14 Командующий верхнегерманскими войсками Лентул Гетулик намеревался выдать за сына Сеяна свою дочь. После того как префект претория был низложен и казнён, данное обстоятельство послужило поводом для предъявления Гетулику обвинения в оскорблении величия (Tac. Ann., VI, 30). (назад)
15 Об Антонии Младшей и её роли в устранении Сеяна см.: Kokkinos N. Antonia Augusta: Portrait of the Great Roman Lady. London, New-York, 1992. (назад)
16 Нони Д. Калигула. Ростов-на-Дону, 1998. С. 77-78, 132.(назад)
17 Как сын Германика Калигула приходился Тиберию внучатым племянником, но поскольку его отец был в усыновлён своим дядей по настоянию Августа, Гай считался внуком принцепса. (назад)
18 Нони Д. Калигула. С. 132.(назад)
19 Vissher F. de. La caduta di Sejano eil suo macchinatore Macrone// Rivista di cultura classica et medioevale. Vol. II, 1960. P. 245-257; Hennig. D. L. Aelius Sejanus. S. 151.(назад)
20 Shotter D. C. A. The fall of Sejanus. Two problems// ClPh. Vol. LXIX, 1974. P. 44-46. (назад)
21 О титуле princeps см.: Wickert L. Princeps (civitatis)// RE. Bd. XXII, Stuttgart, 1954. Sp. 2004ff.(назад)
22 Shotter D. The fall of Sejanus. P. 46. (назад)
23 Rushforth G. McN. Latin historical inscriptions illustrating the history of Early Empire. London, 1930 (2nd edition). P. 69-70. (назад)
24 "SALVTI·PERPETVAE·AVGVSTAE / LIBERTATIQVE·PVBLICAE / POPVLI·ROMANI" "GENIO·MUNICIPIO·ANNO·POST / INTERAMNAM·CONDITAM / DCCIIII·AD·CN· DOMITIVM / AGENOBARBVM M. Furium / Camillum Scribonianum COS" "PROVIDENTIAE·TI·CAESARIS·AVGVSTI / NATI·AD·AETERNITATEM / ROMANI· NOMINIS·SUBLATO·HOSTE / PERNICIOSSIMO·P·R / FAVSTVS·TITIVS LIBERALIS·VI·VIR / AVG·ITER / P(ecunia) S(ua) F(aciendam) C(uravit)". - Не может быть никакого сомнения в том, что под hostis perniciossimus скрывается Сеян. Надпись была выбита год спустя после его казни (32 г.) в городе Интерамна неким sevir Augustalis (см.: Ruschforth G. McN. Latin historical inscriptions ... P. 70). Несколько посвятительных надписей pro salute Tiberii были сделаны в римском храме Согласия (Concordia) в 32 году. О них смотрите специальное исследование Т. Пекари: Pekary T. Tiberius und Tempel Concordia im Rom// Romische Mitteilungen. Bd. LXXIV/LXXV, 1966/67. S. 105-133. - На римских монетах, относящихся к последнему периоду правления Тиберия, также встречается девиз "PROVIDENT." (BMC. Emp., I, 146ff; RIC., I, p. 95, no. 6; MIR., II, 27). (назад)
25 Возможные интерпретации фразы Тацита "isdem artibus victus est" см.: Wiessen D. Isdem artibus victus est. Tacitus Annales, IV, 1, 3// Mnemosyne. Ser. IV. Vol. XXIII, 1970. P. 402-407.(назад)
26 Meissner E. Sejan, Tiberius und die Nachfolge im Prinzipat. Erlangen, 1968. S. 52-53.(назад)
27 Charlesworth M. P. Tiberius// САН. Vol. X, 1934. P. 628-631; Kornemann E. Tiberuus. Stuttgart, 1960. S. 223-227.(назад)
28 Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. I. СПб., 1900. С. 319-320.(назад)
29 Подробнее о кризисе 32-33 годов см.: Rodewald C. Money in the age of Tiberius. Manchester, 1976. P. 70-71; Lo Cassio E. State and coinage in the late Republic and early Empire// JRS, LXXI, 1981. P. 85-86. См. также: Sutherland C. H. V. Roman history and coinage 44 B. C. - A. D. 69. Oxford, 1987. P. 59-61.(назад)
30 Причина гибели этих людей до конца не ясна. Скорее всего, их погубило родство с неким Феофаном из Митилен, близким другом Помпея Великого, которому после его смерти греки воздавали почести как богу (Tac. Ann., VI, 18). (назад)
31 Едва вступив на престол, Гай Калигула лично перевёз прах матери и своего брата Нерона, погибшего ещё при Сеяне (30 г.), в Рим и поместил их останки в мавзолее Августа. (Suet. Calig., 15) До наших дней сохранились мраморные урны с надписями: "OSSA / AGRIPPINAE·M AGRIPPAE·f / DIVI·AVG·NEPTIS·VXORIS / GERMANICI·CAESARIS / MATRIS· C·CAESARIS·AVG / GERMANICI·PRINCIPIS" и "OSSA / NERONIS·CAESARIS / GERMANICI·CAESARIS·F / DIVI·AVG·PRON·FLAMIN / AVGVSTALIS· QVAESTORIS". (CIL., VI, 886, 887; Rushforth, no. 70, p. 54, 55) В память Агриппины по решению сената была отчеканена серия бронзовых монет с надписью "AGRIPPINA M. F. MAT. C. CAESARIS AVGVSTI" и головой Агриппины на аверсе; на реверсе помещалась надпись "S. P. Q. R. MEMORIAE AGRIPPINAE" и изображение двуколки, запряжённой парой мулов (BMC. Emp., I, Cal. 81; RIC., I, 42; MIR., II, 21; Eckhel, VI, 213; Rushforth, p. 71, no. 57). По свидетельству Светония (Suet. Calig., 15, 23) и Диона Кассия (Dio., LIX, 20), Калигула стремился выдвинуть на первый план ту ветвь императорского дома, к которой принадлежал сам, - потомков Друза, младшего брата императора Тиберия. Таким образом, монеты данной серии являются не просто памятником сыновней любви Гая Цезаря, но ценным источником информации о династической политике этого принцепса. Об использовании монет в качестве своего рода династических манифестов смотрите: Абрамзон Г. Монеты как средство пропаганды официальной политики Римской Империи. М. 1995. С. 398. (назад)
32 Егоров А. Б. Рим на грани эпох. Л., 1985. С. 151.(назад)
33 Портнягина И. П. Delatores в Римской Империи: судебная практика и общественное отношение// Античный мир. Сборник научных статей к 65летию со дня рождения проф. Э. Д. Фролова. СПб., 1998. С. 319.(назад)
34 Кнабе Г. С. Корнелий Тацит. М., 1981. С. 163-164.(назад)
35 Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 151.(назад)
36 Там же.(назад)
37 Егоров А. Б. Политическое развитие системы принципата при Тиберии.// Социальная структура и политическая организация античного общества. Л., 1982. С. 135-168.(назад)
38 Marsh F. B. The reign of Tiberius. P. 284-292; Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. P. 162-163, 179-185; Rogers R. S. 1)Tacitean pattern in narrating treason trials.// TAPhA, LXXXIII, 1952. P. 274-311; 2) Treason in the early Empire.// JRS, XLIX, 1959. P. 123-127; 3) The case of Cremutius Cordus.// TAPhA, CVIII, 1965. P. 351-359. (назад)
39 Корнелий Тацит. Анналы// Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. Т. I/ Пер. А. С. Бобовича. М., 1993. С. 157-158.(назад)
40 Деляторы, пользовавшиеся покровительством Сеяна. Сатрий Секунд был одним из обвинителей историка Кремуция Корда (Tac. Ann., IV, 34).(назад)
41 Тот факт, что Тиберий был тираном, и что по его вине погибли невиновные, не пытаются отрицать даже некоторые поклонники этого императора. См.: Драгоманов М. П. Император Тиберий. Киев, 1864. С. 107. (назад)
42 Термин "революция" применительно к событиям римской истории рубежа старой и новой эры был введён в научный оборот М. И. Ростовцевым в небольшой монографии "Рождение Римской Империи", вышедшей в Петрограде в 1918 году. В дальнейшем теория "римской революции" была развита М. И. Ростовцевым в его фундаментальном труде "Социально-экономическая история Римской Империи" и приобрела широкую популярность в научных кругах (Ростовцев М. И. 1) Рождение Римской Империи. Петроград, 1918; 2) The social and economic history of Roman Empire. Oxford, 1927; Syme R. The Roman revolution. Oxford, 1939; Cowell J. R. The revolutions of ancient Rome. Oxford, 1968). В отечественном антиковедении, где, по понятным причинам, концепции М. И. Ростовцева и его последователей не получили такого распространения, как на Западе, термин "революция" для обозначения перехода от республики к империи также используется (Ковалёв С. И. История Рима. Л., 1986. С. 505). Таким образом, можно сказать, что данный термин прочно закрепился в исторической науке и удачно отражает суть коренного перелома в развитии римского государства в конце I века до н. э.(назад)
43 См.: Покровский М. М. История римской литературы. М-Л., 1942. С. 214; Дуров В. С. Поэт золотой середины// Квинт Гораций Флакк. Собрание сочинений. СПб., 1993. С. 7; Сергеев Д. Д. Представление о государстве и государственной власти римских писателей эпохи Августа// Античный мир. Сборник научных статей к 65летию со дня рождения проф. Э. Д. Фролова. СПб., 1998. С. 299-301. (назад)
44 Gage J. Les Classes sociales... P. 60, 71. (назад)
45 Вико Дж. Основания новой науки об общей природе наций. М., Киев, 1994. С. 413, 418-419, 454, 468; Монтескье Ш. Л. Рассуждение о причинах величия и падения римлян// Монтескье Ш. Л. Избранные произведения. М., 1955. С. 75; Гиббон Эд. История упадка и разрушения Великой Римской Империи. Т. I. М., 1997. С. 160.(назад)
46 Буассье Г. Оппозиция при Цезарях// Сочинения Гастона Буассье. Т. II. СПб., 1993. С. 99-100.(назад)
47 Starr G. Civilization and the Caesars. The intellectual revolution in Roman Empire. New-York, 1954. P. 135-142.(назад)
48 Inge W. R. Society in Rome under the Caesars. London, 1888. P. 70-73.(назад)
49 О термине "третья сила" см.: Кнабе Г. С. Корнелий Тацит. С. 38-53. (назад)
50 Dorey T. A. Agricola and Domitian// G&R. Sec. Ser. Vol. VII, 1960. P. 67-68.(назад)
51 Ibidem, P. 70-71; Traub H. W. Agricolas' refusal of a governorship (Tac. Agr., 43, 3)// ClPh. Vol. XLIX, 1954. P. 255-257.(назад)
52 Dorey T. A. Agricola and Domitian. P. 71(назад)
53 По мнению Р. Г. Таннера, Тацит взялся за написание биографии своего тестя, руководствуясь исключительно личными мотивами эгоистического характера. Следовательно, о каком-либо credo, о какой-либо принципиальной позиции в его сочинении не приходиться и говорить (Tanner R. G. Tacitus and Principate// G & R. Sec. ser. Vol. XVI, 1969. P. 98-99). Нам кажется, что наличие у того или иного автора личных причин, побуждающих его взяться за перо, ещё не означает, что в написанном таким образом произведении не может содержаться никаких принципиальных политических установок. (назад)
54 Подробнее о moderatio как особом жизненном принципе см.: Модестов В. И. 1)Тацит и его сочинения. СПб., 1864. С. 62-63; 2) Лекции по истории римской литературы. СПб., 701-721; Буассье Г. Оппозиция при Цезарях// Сочинения Г. Буассье. Т. II. СПб., 1993. С. 239-242, 247-249; 2) Tacite. Paris, 1904. P. 8; Liebeschutz W. The Theme of liberty in the "Agricola" of Tacitus// ClQ. Vol. XVI, 1966. P. 126-129.(назад)
55 Буассье Г. Цицерон и его друзья// Сочинения Гастона Буассье. Т. I. СПб., 1993. С. 65.(назад)
56 Meisser E. Sejan, Tiberius und die Nachfolge... S. 52-53, 56-57. (назад)
57 Ковалёв С. И. История Рима. Л., 1986. (назад)

Глава 5