Сетевой издательский проект ARISTEASСетевой издательский проект"ARISTEAS"

ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение
Принципат как политическая система

Глава 1.
Принципат Тиберия в трудах античных и современных историков

1. Античная традиция о принципате Тиберия. Образ императора в "Анналах" Корнелия Тацита и проблема его достоверности
2. "Анналы" Тацита перед судом исторической критики (вторая половина XIX - XX вв.). Реабилитация Тиберия.
Глава 2.
Либеральный период принципата Тиберия (до смерти Германика в 19 г.).

1. Проблема престолонаследия в римской монархии. Роль персонального фактора (auctoritas)
2. Заседание сената 17 сентября 14 г. и его историческое значение.
3. Политическая ситуация в Риме в первые годы принципата Тиберия.
Глава 3.
Практика закона об оскорблении величия (lex majestatis) при Тиберии. Политические процессы 15 - 31 гг.

1. Республиканские leges de majestate. Изменения в практике закона при Августе.
2. "Lex majestatis" в первые годы принципата Тиберия (до смерти Друза в 23 г.). Превращение закона об оскорблении величия в орудие политических преследований.
3. Династический кризис 23 г. и его последствия. Репрессии 23-31 гг.
Глава 4.
Падение Сеяна и террор последних лет правления Тиберия. Воздействие политических репрессий на римское общество.

1. "Isdem artibus victus est". Заговор Сеяна и контр-заговор Тиберия.
2. Террор 31-37 гг. Конец принципата Тиберия.
3. Воздействие политических репрессий на римское общество. Формирование психологии подданного.
Глава 5.
Тиберий и Римская империя.

1. Римская империя в первые десятилетия новой эры. Управление провинциями при Тиберии.
2. Принципат и римская армия в правление Тиберия.
3. Тиберий и Германик: две линии во внешней политике ранней империи.
4. Провинциальные восстания и выступления рабов в период принципата Тиберия.
Заключение
Библиография
Список сокращений




ВЕРЖБИЦКИЙ Константин Викторович | Развитие системы принципата при императоре Тиберии (14 - 37 гг. н. э.).

Монография составлена на основании диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Специальность 07.00.03 - Всеобщая история (История Древнего Рима), защищенной на историческом факультете Санкт-Петербургского Университета в 2001 г. (c) 2002 г. К.В. Вержбицкий; (c) 2002 г. Центр Антиковедения СПбГУ

ГЛАВА III.

Практика закона об оскорблении величия (lex majestatis) при Тиберии. Политические процессы 15-31 гг.

Злоупотребления законом об оскорблении величия - главная причина резко отрицательного отношения Корнелия Тацита к Тиберию. Историк возлагает на императора ответственность за то, что это наитягчайшее зло (обвинения в оскорблении величия) сначала незаметно пустило ростки, а затем заразило решительно все (Tac. Ann., I, 73).

Эта точка зрения отвергается большинством современных западных исследователей,1 хотя существуют работы, авторы которых считают возможным в той или иной степени разделять точку зрения традиции.2 Таким образом, проблема практики lex majestatis при Тиберии является предметом оживлённой дискуссии в современной западной историографии.

Научную полемику вокруг применения закона об оскорблении величия в эпоху раннего принципата, и, в частности, в правление Тиберия, будет удобно рассмотреть на примере полемики двух авторов: К. У. Хилтона и Р. С. Роджерса. Статья последнего из них "Политические преступления в ранней империи" прямо направлена против "Римского законодательства о государственной измене при раннем принципате" К. У. Хилтона. Взгляды Р. С. Роджерса и К. У. Хилтона можно рассматривать как характерные, соответственно, для защитников и обвинителей Тиберия.

В своих статьях Р. С. Роджерс отстаивает следующие основные положения. Римская империя при первых Цезарях была царством закона, который неукоснительно соблюдался, в том числе, и в случаях обвинения в оскорблении величия. Сведения о терроре, которые мы получаем из источников, преувеличены: репрессии были вынужденной мерой против реально существовавших заговоров, представлявших опасность для власти и личной безопасности Цезарей. Тацит сознательно исказил историю преемников Августа, пытаясь убедить читателя в том, что принцепсы из династии Юпиев-Клавдиев установили режим жестокого террора, не имея к тому никаких серьезных оснований и карали смертью даже за неосторожно сказанное слово.3

По мнению его научного оппонента К. У. Хилтона, в Римской империи в начале нашей эры далеко не всё обстояло так благополучно с соблюдением законов, как представляется Р. С. Роджерсу. Суд в случаях обвинения в оскорблении величия вершился по произволу принцепса, а сам закон использовался для преследования за неосторожные высказывания, оккультную практику и прочие действия, ничего общего не имеющие с реальной государственной изменой. Следовательно, практика lex majestatis является ярким примером произвола и деспотизма римских императоров.4

Другой особенностью взглядов Р. С. Роджерса является строгое разграничение понятий majestas и perduellio: crimen majestatis подразумевал лишь оскорбительные выпады в адрес принцепса и его семьи в устной или письменной форме, тогда как заговор, покушение на жизнь Цезаря, предательство на войне и другие серьёзные антигосударственные преступления попадали в разряд perduellio.5 Подобная дефиниция применительно к императорской эпохе является искусственной, так как к концу позднереспубликанского периода (46 г. до н. э., lex Julia majestatis) laesa majestas (crimen laesae majestatis Populi Romani) полностью вытесняет perduellio из юридической практики и включает в себя все преступления против государства и существующего режима, в ранней республике рассматривавшиеся как crimen perduellionis: "Non quisquis legis Juliae majestatis reus est: in eadem conditione est sed qui perduellionis reus est" (Dig., XLVIII, 4, 11).6

Концепцию Р. С. Роджерса можно рассматривать как дальнейшее развитие идеи Ф. Б. Марша о различии в политических процессах основного и вспомогательного обвинений: последнее обыкновенно служило лишь поводом, чтобы начать расследование, в ходе которого выдвигалось главное обвинение. В тех случаях, когда дело завершалось досрочно, например, из-за самоубийства обвиняемого, главное обвинение могло не попасть в acta senatus. Данное обстоятельство и стало одной из причин многочисленных искажений в источниках.7 Хотя этой гипотезе нельзя отказать в остроумии и известном изяществе, но, как справедливо отметил Дж. Бэлсдон, маловероятно чтобы все процессы развивались по одному и тому же сценарию, и столь же маловероятно, чтобы все люди, добровольной смертью упредившие неизбежное осуждение, были действительно виновны.8

Следует отметить, что, хотя российские историки традиционно более сдержаны в критике источников, версия Корнелия Тацита не вполне разделяется и ими. Так, по мнению Э. Д. Гримма, императорская власть использовала политические процессы (которые, впрочем, должны расцениваться скорее как юридические убийства) чтобы обуздать властолюбивые тенденции враждебной аристократии. В том, что они приняли широкий размах и от них пострадали невинные люди, вина не одного Тиберия: ответственность должно разделить с ним современное ему общество.9 Историки, работавшие в советское время, также видят в процессах реакцию императора на оппозицию старой аристократии,10 но сам факт террора не ставится под сомнение.11

Таким образом, в современной исторической литературе широко распространен взгляд на политические процессы в эпоху раннего принципата как на некую "самозащиту"12 императора от враждебной ему оппозиции. Для нас подобная точка зрения неприемлема ввиду очевидной неадекватности мер, принимавшихся императорами для своей защиты. Г. Буассье в уже цитировавшемся нами труде, посвящённом общественной жизни Рима в первое столетие империи, прекрасно показал, сколь несерьезной была та самая оппозиция, от которой якобы защищались Цезари.13 Самые решительные из недовольных желали лишь доброго государя, такого, который будет управлять империей, не творя при этом беззакония. Сторонников республики, стремившихся ограничить власть императора, среди них не было вовсе: не императорскую власть, но деспотизм и жестокость этой власти они хотели бы видеть ограниченными. В огромном большинстве случаев "оппозиционность" выражалась в высказываниях, критике правительства (большей частью мелочной и неконструктивной), литературной деятельности или образе мыслей.

Мы постараемся доказать, что в конфликте власти и общества в римской империи в I в. н. э. именно императорская власть в лице её главных представителей, принцепсов (считая сюда и Тиберия), выступала в качестве активной, наступающей стороны, а плетущая паутину заговоров оппозиция - лишь плод воображения новейших историков.

1. Республиканские leges de majestate. Изменения в практике закона при Августе.

Тацит сообщает, что при Тиберии закон об оскорблении величия римского народа, созданный для защиты государственных интересов, начинает использоваться против ни в чем не повинных граждан (Tac. Ann., I, 72). Чтобы разобраться в этом, обратимся сначала к истории римских законов о политических преступлениях.

Понятие "величия" (majestas) имело в жизни римской республики большое общественно-политическое значение. Сопоставление его с imperium, potestas, dignitas, auctoritas показывает, что невозможно ни идентифицировать данное понятие с какой-либо одной этих государственно-правовых категорий, ни признать majestas их суммарным выражением. Обладателями majestas выступают, прежде всего, римские боги, затем Populus Romanus, римская гражданская община (civitas), её политические институты (в первую очередь сенат), и должностные лица (magistratus). Величием по отношению к членам своей семьи обладал и pater familias.14 Диктаторы, консулы, народные трибуны не могли быть привлечены к суду во время пребывания в должности именно в силу majestas их магистратур.15

Вместе с тем, данная категория долгое время не имела строго фиксированного политико-правового значения, однако со временем, в период поздней республики, majestas точнее laesa majestas (оскорбление величия) начинает широко использоваться в уголовном праве.16

В развёрнутом виде понятие оскорбления (умаления) (laesa majestas; majestas minuta) величия Римского народа как действия, наносящего ущерб благополучию и безопасности республики было впервые сформулировано в законе трибуна Аппулея Сатурнина в 104 или 103 г. до н. э. (Cic. De or., II, 107, 201; Val. Max., VIII, 5, 2),17 хотя отдельные процессы случалмсь и раньше (Suet. Tib., 2). Закон создавал специальную судебную комиссию (quaestio majestatis), которая, по-видимому, не была постоянной, и предусматривал наказание должностных лиц, нанёсших своей деятельностью ущерб интересам народа.18 При этом, вероятно, имелся в виду вполне конкретный случай: под действие lex Appuleja, скорее всего, попадали лица, виновные в неудачном для римлян начале германской войны.19 В 90 г. до н. э. был принят закон Вария, на основании которого осуществлялось судебное преследование римских граждан, связанных с восставшими италиками.20

Первым lex majestatis общего плана стал закон диктатора Суллы 81 г. до н. э., отличавшийся в этом плане от более ранних leges, принимавшихся так сказать ad hoc и каравших конкретные преступления, совершённые вполне определёнными лицами. В число crimina, наказуемых по lex Cornelia, входили самовольное оставление провинции наместником и вывод войск, ведение войны и возведение на престол царей без санкции сената и народа, самовольный ввод войск в провинцию, а также, возможно, организация мятежа (seditio) и убийство римского магистрата (Cic. Pro Cluen., 97; Ad fam., III, 11, 2; In Piso, 50). Таким образом, lex Cornelia de majestate подвёл черту под развитием законов об оскорблении величия в предшествовавший период и стал основой для дальнейшей разработки этого понятия в законе Юлия.21

Lex Julia de majestate, принадлежал ли он Цезарю или Августу, был, как и lex Cornelia, направлен против практики Гражданских войн. Закон (или законы, так как не исключено, что существовало два leges Juliae, соответственно Цезаря (46 г. до н. э.) и Августа(8 г. до н. э.)) предусматривал наказание в виде лишения огня и воды (изгнание из Италии) за широкий круг преступлений и злоупотреблений. Б. Кюблер классифицирует их следующим образом: 1) преступления, направленные против властей (Hochverrat); 2) преступления против страны (Landesverrat); и 3) нарушение обязанностей гражданина.22

К первой из вышеназванных категорий относятся следующие crimina: созыв противозаконных сходок, подстрекательство к мятежу, организация беспорядков среди солдат, дача присяги и принесение клятв против государства, а также убийство римского должностного лица (Dig., XLVIII, 4, 1).

Во вторую группу преступлений входят: внешнеполитические акции без санкции (injussu) принцепса, сговор с врагами Рима и действия, могущие послужить к их выгоде (ibidem), причинение ущерба войску и подстрекательство друзей Римского народа (amici sociique Populi Romani) к отпадению от него, дезертирство из римской армии (Dig., XLVIII, 4, 1; 4, 4; Paul. Sent., V, 29, 1).

И, наконец, к третьему разряду относятся: отказ передать провинцию или начальство над войском законно назначенному преемнику, занесение в государственные документы заведомо ложных сведений, ведение войны и набор войск без соответствующего приказа императора, узурпация обязанностей магистрата (Dig., XLVIII, 4, 2; 3, 3).

Примечательно, что в точно такой же формулировке этот закон известен и Тациту, писавшему, что lex majestatis прежде (то есть во времена республики) карал лишь тех, кто причинил ущерб войску предательством, гражданскому единству - смутами, величию Римского народа - дурным управлением государством: "...cui nomen apud veteros idem, sed alia judicium veniebant: si qui proditione exercitum aut plebem seditionibus, denique male gesta re publica majestatem Populi Romani minuisset; facta augebantur, dicta impune erant" (Tac. Ann., I, 72).

В то же время, уже в республиканскую эпоху понятие умаления величия трактовалось очень широко (Cic. Ad fam., III, 11, 2), а сам закон использовался как оружие в политической борьбе соперничающими аристократическими группировками.23 На практику lex majestatis всегда оказывала сильное влияние конкретная политическая ситуация, так как под величием римского народа фактически имелись в виду жизненно важные интересы тех, кто располагал реальной властью в государстве.24

Тем не менее, пока обвинения в оскорблении величия были орудием одной партии против другой, пока политические дела были предметом свободного и гласного судебного разбирательства, а судьи имели возможность выносить независимые решения, словом, пока в республике сохранялась свобода, lex majestatis не мог стать тем инструментом репрессий, каким он сделался впоследствии.

Крушение республики и утверждение на руинах старого порядка режима принципата, сосредоточение громадной власти в руках одного человека не могло не отразиться на практике закона, призванного охранять существующий политический порядок, каким по идее, был lex majestatis.25 Ближайшим результатом свершившихся в римском государстве перемен стало распространение понятие величия на принцепса: закон берет под защиту особу императора.

Важно отметить, что для превращения lex majestatis в закон, охраняющий, в первую очередь, персону принцепса, не требовалось вносить в него какие-либо дополнительные изменения. Вполне достаточно было простого развития тех возможностей, которые были заложены в республиканских законах об оскорблении величия.26

На основании lex majestatis разбирались дела о заговорах против Августа. Первый из них был организован в 31 г. до н. э. Марком Эмилием Лепидом, сыном триумвира, раскрыт Меценатом, исполнявшим в тот период должность префекта Рима и заместителя Октавиана в Италии (Tac. Ann., VI, 11), который обвинил молодого Лепида в заговоре, а его мать - в укрывательстве. Лепид был схвачен, отправлен к Августу в Акциум и там казнен (Vell., II, 88; App. B. C., IV, 50). В 23 или 22 г. до н. э. за оскорбление величия были осуждены Фанний Цепион и Варрон Мурена, организовавшие новый заговор. Дело разбиралось в сенате,27 а обвинителем Цепиона был Тиберий, тогда еще только начинавший свою политическую карьеру (Vell., II, 91, 93; Suet., Aug., 19, 66; Tib., 8).

К сожалению, состояние наших источников не позволяет датировать дело Цепиона и Мурены более точно. Восходящая к Диону Кассию (LIV, 3, 2) традиционная датировка процесса - 22 г. до н. э., - оспаривается рядом исследователей. Х. Дессау, М. Гельцер, Т. Аткинсон и др. отождествляют организатора заговора с консулом 23 г. до н. э. Авлом Терренцием [Варроном] Муреной, имя которого упоминается в Капитолийских Фастах (CIL., I, 2, 1, р. 28), и предлагают отнести суд над ним к году его консульства.28 Р. А. Бауман в специальной статье отстаивает правильность традиционной датировки, но, на наш взгляд, его аргументация недостаточно убедительна.

Основываясь на известии Светония (Tib., 8) о том, что обвинителем Фанния Цепиона, сообщника Мурены и бывшего легата республиканского полководца Гая Кассия, был никто иной, как Тиберий, Р. А. Бауман утверждает, что данный факт не мог иметь места в 23 г. до н. э., когда Тиберий исполнял должность квестора. По римским процессуальным нормам магистрат не имел права выступать в роли обвинителя в quaestio perpetua или в сенате до истечения срока своих должностных полномочий, следовательно, заключает Р. А. Бауман, Тиберий не мог обвинять Цепиона в 23 г. до н. э. Процесс Цепиона, таким образом, должен быть отнесён к 22 г. до н. э., в соответствии с датировкой Диона Кассия. Тогда же состоялся, по его мнению, и процесс Мурены, так как невероятно, чтобы соучастник заговора, Мурена, был осуждён раньше, чем республиканец Цепион, его вдохновитель и организатор.29

Однако Р. А. Бауман явно не учитывает того обстоятельства, что в случае Цепиона и Мурены речь шла об опаснейшем государственном преступлении - покушении на жизнь принцепса. Август, безусловно, был в состоянии легко обойти неудобные для него правила римского судопроизводства, и Тиберий мог также свободно обвинять Цепиона в 23 г. до н. э., как и в 22.

Другое допущение Р. А. Баумана, что суд над Цепионом непременно должен был предшествовать процессу Мурены, также, очевидно, не принадлежит к числу обязательных. Всё же было бы неверно совсем отбросить датировку Диона Кассия, так как отождествление заговорщика-Мурены с Муреной-консулом является, по существу, лишь предположением. Упомянутая выше надпись с его именем (CIL., I, 2, 1, р. 28) повреждена, и возможны различные варианты её восстановления; что же касается литературных источников, то в них имя организатора заговора встречается в нескольких вариантах: Murena (Suet., Aug., 56, 66; Sen. De clem., I, 9, 6; De brev. vit., 4, 5); Licinius Murena (Dio., LIV, 3, 4); L. (Lucius) Murena (Vell., II, 91, 2; Suet., Aug., 19; Tib., 8; De gramm., 9); Varro (Tac. Ann., I, 10); и, наконец, Licinius (Hor. Odes., II, 10). Неудивительно, поэтому, что не только дата и обстоятельства процесса, но даже сама личность заговорщика Мурены определяется различными исследователями неодинаково.30

Возможные аргументы за и против датировки заговора и процесса Мурены 23 г. до н. э. суммирует в своей статье Д. Стоктон.31 Взвесив все pro et contra автор приходит к заключению, что данная проблема не имеет однозначного решения,32 и, как нам кажется, на лицо все основания, чтобы принять этот, в общем то, негативный вывод. Таким образом, сделать выбор в пользу какой-либо одной из имеющихся датировок процесса Мурены не представляется возможным.

Цепион и Мурена пытались спасти свои жизни, отправившись в добровольное изгнание, но были убиты по приказу Августа (Vell., II, 91, 93). В современной исторической литературе вопрос о законности этой акции сделался предметом оживлённой дискуссии. Он обсуждается, в частности, в статьях Б. Левик и Л. Дэли.33

По мнению Б. Левик, убийство Мурены и Цепиона, хотя и не было должным образом юридически оформлено, следует рассматривать скорее как казнь, со всей очевидностью продемонстрировавшую, что принцепс не намерен оставлять безнаказанными людей, виновных в тяжких уголовных преступлениях.34 Напротив, Л. Дэли усматривает в образе действий Августа явное нарушение римского законодательства. Дело Мурены, по его мнению, является ярким примером тех циничных махинаций с законом, которые неоднократно проделывал основатель империи.35 Нам кажется, что последняя точка зрения, безусловно, ближе к истине. В действиях Августа по устранению Мурены и Цепиона налицо, по крайней мере, нарушение юридического обычая, в силу которого обвиняемый мог избежать наказания, отправившись в добровольное изгнание.36

Процесс Мурены и Цепиона был, по всей вероятности, самым крупным делом о laesa majestas эпохи Августа, и не случайно различные обстоятельства именно этого заговора против наследника Юлия Цезаря стали предметом оживлённого обсуждения в научной литературе. Из других событий подобного рода следует отметить раскрытый в 19 г. до н. э. заговор Эгнация Руфа, которому Август не позволил стать консулом (Vell., II, 91, 93; Suet., Aug., 19). Что же касается заговоров Юлла Антония, Эмилия Лепида и Юлии Младшей, то они, по всей вероятности, носили династический характер, если, конечно, вообще имели место. К этому нужно добавить дело Гельвия Цинны, закончившиеся помилованием осужденного.37

Понятие "величия" (majestas) при Августе распространилось не только на персону принцепса, но и на его фамилию. Когда скандальное поведение сначала дочери, а потом и внучки вынудило Августа удалить обеих из Рима, их любовники были наказаны смертью или изгнанием, как за оскорбление величия (Tac. Ann., III, 24).

Римский сенат в правление Августа, по традиции, продолжал оставаться одним из носителей majestas. Более того, в этом качестве в тот период выступал не только сенат как учреждение, но и представители сенаторского сословия. Дважды, в 8 и 6 гг. до н. э., принцепс издавал декреты о наказании лиц, сочинявших и распространявших под чужим именем памфлеты, порочившие представителей высшего сословия (Dio, LV, 27, 1-3; Suet., Aug., 55). Первым, но, возможно, не единственным, автором "злонамеренных сочинений", пострадавшим от действия этих эдиктов, был Кассий Север, изгнанный за то, что в своих наглых писаниях порочил знатных мужчин и женщин (Tac. Ann., I, 72).

В том, что касается защиты чести и достоинства знатных граждан от словесных нападок, Август отнюдь не был абсолютным новатором: подобного рода законы были известны в Риме, по крайней мере, с эпохи ранней республики. В частности, уже среди "Законов XII таблиц" (традиционная датировка (Liv., III, 32-37) 451-450 гг. до н. э.) встречается юридическая норма, предусматривающая наказание человека, сочиняющего и распевающего песни, в которых высмеиваются другие лица (Cic. De re publ., IV, 10, 12).

О том, что высказывания, содержащие impietas, могли рассматриваться как повод для судебного преследования уже в эпоху ранней республики, свидетельствует Светоний (Tib., 2). Биограф Тиберия рассказывает о том, как в 249 г. до н. э. знатная дама из рода Клавдиев, застрявшая на своей повозке в уличной толчее, пожелала вслух, чтобы воскрес её брат, незадачливый флотоводец Клавдий Пульхр и, в очередной раз погубив корабли, поубавил бы в городе людей. За это она была обвинена в оскорблении величия римского народа (ibidem). Тем не менее, И. П. Портнягина справедливо отмечает, что Август своими декретами создал некое новое качество.38 Именно это и имел в виду Тацит, когда назвал Августа первым, кто ввёл в судебную практику наказания за famosi libelli и probrosi sermones (Tac. Ann., I, 72).

Таким образом, сфера применения закона, в республиканское время недостаточно четко определенная, в век принципата растягивается до предела: как оскорбление величия квалифицировалась, например, клеветнические выпады против знатных лиц или прелюбодеяние с женщинами императорского дома. Дела о laesa majestas времени Августа дают нам многие характерные черты аналогичных процессов при Тиберии,39 как-то: обвинителей-доносчиков, разбор дел в сенате, привлечение к ответственности родственников обвиняемых и т. д.

Однако в целом эпоха Августа отличалась согласием в отношениях власти и общества, а политические преследования в период его правления были как раз тем исключением, которое, как известно, лишь подтверждает правило. Среди причин, способствовавших этому, следует выделить общий энтузиазм, вызванный наступлением долгожданного мира и возможностью наслаждаться его благами, конституционные соглашения 27 и 23 гг. до н. э., обеспечившее партнерство сената и принцепса, подъем национальных чувств - следствие крупных внешнеполитических успехов и, наконец, благоразумную умеренность Августа в проявлении своей власти.

Но были обстоятельства, делавшие дальнейшую перспективу весьма угрожающей. Во-первых, фактическое утверждение монархии ничуть не уменьшило остроту традиционного аристократического соперничества.40 В Римской республике такое соперничество принимало форму открытой борьбы группировок знати, строящихся на основе личных связей (factiones).41 Принципат покончил с борьбой партий: сенаторы соревнуются теперь за милость принцепса, от которого зависит их служебная карьера. Средством свести счёты в этой борьбе, а заодно и ускорить собственное продвижение по дороге почестей (cursus honorum) подчас становится политический донос.

Во-вторых, принципат возник в результате фактической узурпации государственной власти Октавианом в годы последовавших за смертью Цезаря гражданских войн. Август немало потрудился, чтобы придать новому режиму приемлемую конституционную форму, но Цезари, надо полагать, ещё долго помнили, как возникла та власть, которую они олицетворяют, и в глубине души чувствовали себя узурпаторами. Подозрительные, как всякие узурпаторы, они ревниво оберегали себя и своё положение от всех действительных и мнимых покусительств. Неудивительно поэтому, что в их лице доносчики легко могли найти и нередко находили благоприятно настроенных слушателей.

Юридическая разработка понятия majestas и развитие практики соответствующих законов при Августе с формальной точки зрения являлись всего лишь развитием тенденций, обозначившихся в этом процессе к концу республиканской эпохи, а в некоторых своих аспектах выглядели даже как реанимация правовых норм, действовавших в период ранней республики. Всё это, однако, было не более чем видимостью, за которой скрывался подлинный переворот в практике lex majestatis, свершившийся с наступлением эпохи принципата. В условиях империи политическое обвинение превращается в политический донос, а обвинитель (accusator) - в доносчика (delator).42

2. Lex majestatis в первые годы принципата Тиберия (до смерти Друза в 23 г.). Превращение закона об оскорблении величия в орудие политических преследований.

Новым, в сравнении с эпохой Августа, этапом эволюции lex majestatis стали первые годы правления Тиберия, так называемый либеральный период. В 15 г. претор Помпоний Макр спросил принцепса, будет ли соблюдаться закон об оскорблении величия, на что Тиберий ответил, что законы должны исполняться неукоснительно (Tac. Ann., I, 72; Suet., Tib., 58).

Вопрос Помпония и ответ Тиберия, безусловно, не следует понимать в том смысле, что lex majestatis в конце правления Августа был отменён и, возможно, даже заменён другим законом, как это делает, например, Р. А. Бауман.43 Нельзя было отменить закон, служивший главным орудием защиты государства и существующего режима,44 и, следовательно, данному сообщению источников необходимо найти другое объяснение.

По-видимому, уже в конце правления Августа имели место какие-то злоупотребления практикой закона: возможно, к суду привлекали за проступки вроде тех, которые были вменены в вину Фаланию и Рубрию.45 По всей вероятности, Помпоний Макр попытался поднять вопрос о том, чтобы подобные малозначительные деяния не служили поводом для судебного преследования. Против этого в своей обычной уклончивой манере выступил Тиберий. Нежелание ограничить действие lex majestatis принцепс прикрыл заявлением о необходимости соблюдения законов вообще. Так он поступал всякий раз, когда заходила речь о каких-либо ограничениях применения этого закона и обуздании доносчиков.

Случай выступить в защиту практики lex majestatis представился принцепсу, в частности, в 24 г., когда в сенате в связи с самоубийством Цецилия Корнута, заговорили, что не следует награждать обвинителей, если обвиняемый покончил с собой до завершения судебного разбирательства. Тиберий решительно пресёк эти толки, заявив сенаторам, что лучше совсем уничтожить этот закон, чем лишить его стражей причитающегося им вознаграждения (Tac. Ann. IV, 30). Однако, хотя сам lex majestatis никогда, таким образом, не отменялся, круг преступлений, попадающих под действие этого закона, время от времени претерпевал изменения. В периоды нормализации отношений общества и власти в империи непочтительные высказывания в адрес принцепса не рассматривались как crimen majestatis, тогда как в моменты их обострения probrosi sermones фактически приравнивались к государственной измене.46

В том же году, когда Помпоний Макр поднял в сенате вопрос о lex majestatis, состоялись и первые из известных нам процессов времени Тиберия. За оскорбление величия к судебной ответственности были привлечены римские всадники Фаланий и Рубрий, причём в обоих случаях речь шла о преступлениях против императорского культа. Фаланий принял в число жрецов Августа некоего мима Кассия, про которого было известно, что он - пассивный гомосексуалист, и, кроме того, продал сад вместе с находившейся в нём статуей Августа. Что касается Рубрия, то ему вменялось в вину нарушение клятвы, данной именем Божественного Августа (Tac. Ann., I, 73).

Обвинения с Фалания и Рубрия были сняты, после того как Тиберий написал консулам, что почести, воздаваемые его божественному отцу, не должны служить погибели римских граждан, а оскорбление богов ложной клятвой - дело самих богов: "...deorum iniurias dis curae" (ibidem).

Тогда же обвинение в вымогательствах и laesa majestas было предъявлено претору Вифнии Гранию Марцеллу его квестором Цепионом Криспином и профессиональным обвинителем Романом Гиспоном. Криспин, выбрав худшее из того, что говорилось в Риме про нового императора, представил это как слова Марцелла. К этому Гиспон добавил, что у себя в доме Марцелл собственную статую приказал поставить выше, чем статуи Цезарей, а у статуи Августа даже отбил голову и приставил вместо неё другую с лицом Тиберия (ibidem, I, 74).47

От ответственности за оскорбление величия Марцелла, как ранее Фалания и Рубрия, спасло личное вмешательство принцепса, а дело о вымогательствах было передано коллегии рекуператоров (ibidem).

Таким образом, итогом всех трёх процессов явилось снятие обвинения в оскорблении величия, однако само появление подобного рода дел представляется крайне симптоматичными. Если при Августе власти демонстративно отказывались рассматривать словесные выпады в адрес принцепса и другие аналогичные действия как повод для судебного преследования (Suet., Aug., 51), то теперь по таким фактам начинают возбуждаться дела. Появление комбинированных обвинений, когда оскорбление величия присоединялось, например, к делу о вымогательствах, также обращает на себя внимание: впоследствии такая практика получила широкое распространение (Tac. Ann., III, 38).

Серьезнее рассмотренных выше случаев было дело Либона Друза. В 16 г. молодой человек из знатного рода Скрибониев был обвинен деляторами в подготовке государственного переворота. В сообщении Тацита об этом событии упоминается только общение с магами и оккультная практика против принцепса и видных сенаторов, однако, некоторые современные исследователи думают, что в действительности всё обстояло иначе, чем пытается представить автор "Анналов". По их мнению, заговор Либона Друза действительно существовал;48 впрочем, учитывая общие представления того времени, не исключено, что именно магическая практика фигурировала на процессе как антигосударственный умысел.49

Обвиняемый, справедливо полагая, что осуждение неизбежно, попросил отложить разбирательство на день и покончил с собой. Тиберий заявил, что помиловал бы его, но факты заставляют усомниться в этом: Либону не только посмертно вынесли обвинительный приговор, но даже постановили предать забвению имя осужденного.50 Его изображения изъяли из торжественных шествий, в день раскрытия заговора стали устраивать молебствия, а день самоубийства 13 сентября объявили праздничным. Какова бы не была истинная подоплёка этого дела, Тиберию не пристало обставлять такими торжествами гибель несчастного юноши, который к тому же приходился ему родственником. Имущество Либона было разделено между обвинителями, а те из них, которые были сенаторами, получили внеочередные претуры. В связи с этим делом сенат принял специальное постановление об изгнании из Италии астрологов и магов (Vell., II, 130; Tac. Ann., II, 27-32; Dio., LVII, 15; CIL I, 2, 1, p. 244).

В 17 г. внучатая племянница Августа Аппулея Варилла была обвинена в оскорблении словом Августа, Тиберия и Ливии, а также в том, что, будучи родственницей Цезаря, она состояла в прелюбодейной связи. Обвинение в оскорблении величия было снято, а за прелюбодеяние ее подвергли наказанию по Юлиеву закону, выслав за двухсотый миллиарий от Рима. Любовнику Клавдии Пульхры Манлию запретили проживать в Италии и Африке - приговор довольно мягкий, если учесть, как строго карал за связь с женщиной из императорского дома предшественник Тиберия (Tac. Ann., II, 50).

Некоторые современные исследователи (Ф. Б. Марш, К. У. Хилтон) склонны полагать, что в первые годы принципата Тиберия оскорбление Цезаря словом не рассматривалось как crimen majestatis.51 На наш взгляд, факты свидетельствуют об обратном: снятие обвинений с Марцелла и Вариллы было результатом личного вмешательства Тиберия. Император счёл возможным проявить снисходительность, но сам принцип подсудности таких поступков не вызывал у него возражений.52

Всё же, доминирующей тенденцией в развитии практики lex majestatis в первые годы нового принципата оставались традиции эпохи Августа. Общее количество политических процессов было, по-видимому, невелико (нам известно пять) а дело в большинстве случаев заканчивалось снятием обвинения. В то же время в качестве crimen majestatis в них, по данным Тацита, фигурировали высказывания, занятия магией, нарушение клятвы именем Августа и прочие нейтральные действия. Тем самым были созданы опасные прецеденты, позволявшие рассматривать любой подобный поступок как акт нелояльности и возбуждать судебное преследование по совершенно незначительным фактам.

Самым громким делом либерального периода принципата Тиберия стал, безусловно, процесс Кальпурния Пизона, состоявшийся в 20 г. Пизон, бывший легатом Сирии, то есть фактически заместителем командированного в 18 г. на Восток Германика, обвинялся в дурном управлении провинцией, неподчинении начальнику, в попытке силой оружия вернуть провинцию себе, и, наконец, в отравлении Германика. Обвинение взяли на себя приверженцы Германика, военные командиры, служившие под его началом в Галлии и на Востоке. Преследование Пизона, вероятного убийцы их покровителя и друга, воспринималось ими как долг чести, что, впрочем, не помешало этим людям принять из рук Тиберия щедрую награду за исполнение обязанностей accusatores. Адвокатом Пизона был Маний Лепид; ему удалось отвести обвинение в отравлении, но по всем остальным пунктам защита проиграла. Сенат был настроен против Пизона, народ оплакивал своего любимца и требовал казни виновных. Обвинительный приговор, таким образом, был неизбежен, и, понимая это, Пизон, вернувшись домой из курии, заперся в спальне и перерезал себе горло мечом (ibidem, III, 13-15; Dio, LVII, 18).

Тацит передает и другую версию, согласно которой, Пизон был исполнителем воли Тиберия и до последней минуты надеялся на заступничество принцепса. Отчаявшись, он решился предать гласности компрометирующие документы - письма Тиберия, в которых тот приказывал ему убить Германика. Чтобы предотвратить огласку, Пизона убрали, инсценировав самоубийство (Tac., Ann., III, 16).

В сенате принцепс огласил предсмертное письмо Пизона, в котором тот отрицал возводимые на него обвинения и просил Тиберия пощадить его сыновей Гнея и Марка Пизонов. Обвинение с Марка Пизона было снято под тем предлогом, что он действовал по приказу отца, и принцепс даже отдал ему наследственное имущество. Заступничество Ливии спасло от наказания жену Пизона Планцину. Обвинители Пизона Вителлий, Верраний и Сервей получили жреческие должности (ibidem, 17-19).

Сказать что-либо определенное о деле Пизона сложно. Его осуждение было, по существу, предрешено, а истинную причину смерти Германика установить невозможно. Версия, что Тиберий и Ливия руками легата Сирии убрали пасынка, чтобы расчистить путь к власти родному сыну Тиберия Друзу представляется нам вполне логичной, но, к сожалению, недоказуемой. Несомненно, однако, что именно Тиберий больше всех выиграл от смерти приемного сына: его наследником стал Друз, которого император взял в 21 г. в коллеги по консульству, а в 22 г. сыну принцепса была предоставлена трибунская власть (ibidem, III, 56-57). Годом позже в его честь была отчеканена серия бронзовых монет (ассов) с легендой "S. C. DRVSVS CAESAR TI. AVG. F. DIVI. AVG. N. PON. TR. POT. II" (BMC. Emp., I, 95ff; RIC., I, 28; MIR., II, 36). Династический вопрос решился самым выгодным для Тиберия образом, и его положение очень укрепилось.

В начале 20ых годов в политике Тиберия происходит отмеченный историками поворот в сторону усиления репрессивного начала.53 Между 20 и 23 гг. разбросанные по Италии когорты преторианцев концентрируются в столице. В процессах об оскорблении величия, число которых в 20 - 22 гг. по-прежнему невелико, всего шесть плюс один процесс деляторов,54 наблюдается явное ужесточение стиля.

Дела Эмилии Лепиды (20 г.), Цезия Корда, Клутория Приска (21 г.), и Гая Силана (22 г.) будут рассмотрены нами ниже. Помимо них Тацит называет ещё два относящихся к тому же периоду судебных процесса, в которых речь шла о laesa majestas: Антистия Ветера (21 г.) и всадника Луция Энния (22 г.). Антистий Ветер, римский гражданин македонского происхождения, был признан виновным в сговоре с врагом Рима, фракийским царём Рескупоридом и приговорён к ссылке на остров, удалённый от побережья Фракии и Македонии (Tac., Ann., III, 38). Таким образом, данное дело может служить образцом применения lex majestatis в его традиционном, республиканском смысле. Что же касается Луция Энния, то он переплавил серебряные статуи Августа в монету, и понадобилось личное вмешательство Тиберия, чтобы спасти его от обвинительного приговора (ibidem, III, 70).

Однако наиболее показательными в плане ужесточения стиля процессов о laesa majestas являются дела Эмилии Лепиды и Клутория Приска.

В 20 г. Эмилия Лепида, правнучка Луция Суллы и Гнея Помпея, была обвинена своим бывшем мужем, Публием Квиринием, в прелюбодеянии (adulterium) и оскорблении величия (crimen majestatis). В качестве оскорбления величия в деле Лепиды фигурировало обращение к халдейским жрецам с враждебным семье Цезаря умыслом (Tac. Ann., III, 22).

Тацит недвусмысленно указывает причину, побудившую Квириния выступить с обвинениями против женщины в недалёком прошлом ему близкой: Эмилия утверждала, что родила от Квириния ребёнка, а так как других детей у него не было, сын Эмилии мог претендовать по крайней мере на четверть состояния Квириния, вероятно, весьма значительного. Размер обязательной доли наследства по преторскому праву был определён в размере одной четвёртой части того имущества, которое лицо, имеющее право требовать для себя pars legitima, получило бы при наследовании ab intestato (Plin. Epist., V, 1, 9; Dig., V, 2). Равным образом и отказы (legatum, fideicomissum) в пользу других лиц (друзей завещателя и т. п.) в соответствии с lex Falcidia не могли превышать трёх четвертей от общей суммы наследства (Gai., II, 227). Следовательно, претензии Лепиды распространялись, по меньшей мере, на четверть имущества её бывшего супруга, поскольку ребёнок Лепиды, в случае признания его сыном Квириния, оказывался единственным наследником сенатора по нисходящей линии, и в отсутствие завещания должен был получить всё наследство. В том случае, если бы факт прелюбодеяния был установлен, происхождение сына Эмилии и, следовательно, его права на наследство оказывались под сомнением, а она сама - виновной, помимо адюлтера, ещё и в crimen falsi. Дело Эмилии слушалось в сенате, защищал подсудимую её брат Маний Лепид (Tac. Ann., III, 22).

Тиберий потребовал, чтобы при рассмотрении обвинения в адюлтере и falsum, оскорбление величия не принималось во внимание (ibidem). Тем самым принцепс проявил должное уважение к римским законам, не допускавшим соединение двух различных по характеру дел в рамках одного процесса (Dig., XLVIII, 2, 12, 2). Он также не позволил допросить рабов Эмилии о её общении с магами (Tac. Ann., III, 22).

Однако, как явствует из того же сообщения Тацита, принцепс неоднократно вмешивался в ход процесса, оказывая давление на свидетелей, с целью добиться от них показаний, изобличающих Эмилию в преступлении против величия.55 Более того, в дополнение к прочим Тиберий возвёл на подсудимую ещё и обвинение в отравлении. Р. С. Роджерс, по-видимому, справедливо полагает, что этим своим заявлением Тиберий надеялся повлиять на настроение римлян, симпатии которых были явно не на стороне Квириния (Tac. Ann., III, 23), и склонить колеблющуюся часть сенаторов к поддержке обвинительного приговора, предложенного Рубеллием Бландом.56 Похоже, что в итоге именно обвинение по lex majestatis настроило судей против ответчицы, став, таким образом, главной причиной её осуждения, хотя формально это был процесс об адъюлтере и crimen falsi.57 Эмилия пыталась апеллировать к общественному мнению, вызвав сильное сочувствие к своей персоне, но, несмотря на это, ей вынесли обвинительный приговор и назначили самое строгое из предложенных наказаний: лишение огня и воды плюс конфискация всего имущества (ibidem, III, 22-23).

Была ли Эмилия действительно виновна в тех преступлениях (adjulterium et falsum), за которые она была осуждена, установить невозможно. Сам факт признания её виновной ещё ни о чём не говорит, так как отношение Тиберия к этому делу было далеко не беспристрастным, что признают и некоторые современные исследователи, в частности, Д. С. Шоттер.58 Императора связывали с Квиринием узы давней дружбы: после того как в 6 г. до н. э. Тиберий попал в опалу и был вынужден удалиться в добровольное изгнание на Родос, Квириний, назначенный легатом Сирии,59 не побоялся навестить впавшего в немилость пасынка Августа. После того как Тиберий достиг, наконец, высшей власти, которой он долгое время был лишён и к которой втайне всегда стремился, "родосские друзья" императора (сенаторы Сульпиций Квириний и Луцилий Лонг (Tac. Ann., III, 48; IV, 15), всадники Вескуларий Флакк и Юлий Марин (ibidem, VI, 10), префект претория Элий Сеян60 и некоторые другие) составляли своего рода "ближний круг" принцепса и оказывали на Тиберия большое влияние.61

Свою роль, по-видимому, сыграло и богатство Квириния: завещать императору часть своего имущества считалось в высшем римском обществе правилом хорошего тона. В 20 г. Публий Сульпиций Квириний был уже далеко не молод: консульскую должность он исполнял в 12 г. до н. э., и, следовательно, зрелым мужем друг императора был ещё тридцать два года тому назад. В 20 г. ему, должно быть, шёл уже восьмой десяток, и Тиберий мог надеяться в скором времени прибрать к рукам часть весьма крупного состояния.62

Нельзя совершенно исключить и той возможности, что у Квириния вообще не было законных наследников, и после смерти его имущество как выморочное в соответствии с lex Julia должно было отойти в государственную казну (Gai., II, 150). В этой связи примечательно, что Тацит не упоминает об участии в процессе родственников Квириния, которые, безусловно, являлись одной из наиболее заинтересованных сторон.

Претензии Лепиды, поддержанные её роднёй (Маний Лепид), могли уменьшить долю принцепса в наследстве Квириния, однако Квириний не был намерен оставлять четверть своего имущества жене, к которой после развода питал отнюдь не нежные чувства. Его интересы в этом деле совпали с интересами императора, и исход процесса был, по существу, предрешён (Suet., Tib., 49). Принцепсы из династии Юлиев-Клавдиев были не прочь при случае наложить руку на имущество граждан, и Тиберий не был в этом смысле исключением из общего правила (ibidem; Suet., Cal., 38-42; Nero, 32;).

Год спустя к суду по обвинению в laesa majestas был привлечён римский всадник Клуторий Приск. Он сочинил стихи на смерть Германика и получил за них от Тиберия большой гонорар. Надеясь на новую щедрую награду, он заранее приготовил панегирик, в котором оплакивалась кончина Друза, опасно заболевшего в конце 21 г., но имел неосторожность разболтать об этом в обществе. Сенаторы, за исключением лишь Мания Лепида и Рубеллия Бланда поддержали предложение избранного на следующий год консулом Гатерия Агриппы и присудили Приска к смертной казни, причём приговор был приведен в исполнение немедленно (Tac. Ann., III, 49-51; Dio, LVII, 20).

Тиберий, в то время уже подумывавший об отъезде из Рима, находился тогда в Кампании. Узнав о случившемся, император обратился к сенату по поводу дела Приска со специальным посланием. В нём он, попеняв сенаторам за излишнюю поспешность, в то же время похвалил от своего имени тех, кто не оставляет безнаказанными даже малозначительные преступления против принцепса. И хотя особым сенатусконсультом (senatus consultum) был установлен десятидневный промежуток между вынесением смертного приговора и его исполнением, Тиберий своим выступлением по поводу казни Приска явно поощрял практику обвинений в оскорблении величия (Tac. Ann., III, 49-51; Dio, LVII, 20).

Д. С. Шоттер считает процесс Приска судебной ошибкой,63 но это маловероятно, так как дело хорошо вписывается в общую схему развития практики lex majestatis в правление Тиберия.64

В обоих процессах обращает на себя внимание прежде всего двусмысленное, если не сказать лицемерное, поведение Тиберия: император демонстрирует стремление уважать закон и желание проявить милосердие, но всё это оказывается не более чем рассчитанной на публику декларацией. Печальная судьба Лепиды и Приска показывает, что страх перед политическими обвинениями к началу 20ых годов успел уже основательно пропитать высшие слои римского общества. Формально даже не рассматривавшееся в деле Эмилии обвинение в laesa majestas, тем не менее, склонило чашу весов на сторону её противника, ну а поспешность, с которой сенаторы почти единогласно осудили Клутория Приска за проступок, безусловно, достойный цензорского порицания, но никак не смертной казни, говорит сама за себя. Шансов оправдаться у обвинённого в оскорблении величия было очень мало, и прфессиональные accusatores принялись активно использовать подобные обвинения в качестве дополнительных, усиливающих действие главного.

Такая комбинация давала обвинению ряд существенных преимуществ. Лиц, обвинённых в laesa majestas, не могли защищать их родственники: в условиях официального запрета на оплату адвокатских услуг это обстоятельство могло создать обвиняемым значительные трудности (Tac., Ann., III, 67). Нередко таким путём пытались добиться разрешения допросить под пыткой рабов подсудимого в надежде заставить их свидетельствовать против собственного господина.65 По свидетельству Тацита (ibidem, I, 30; III, 67) рабов для этого специально выкупали у их владельцев через государственное казначейство. Наконец, как мы показали на примере дела Эмилии Лепиды, обвинение в laesa majestas использовалось, чтобы создать у судей предубеждение против обвиняемого. Таким образом, для целого ряда случаев оказывается возможным принять схему Ф. Б. Марша, настаивавшего на необходимости строгого разграничения главного и вспомогательного обвинений в процессах об оскорблении величия.66 Но распространять данную схему на все без исключения процессы об оскорблении величия, а тем более использовать её для реабилитации Тиберия, как делает английский историк, на наш взгляд, не верно.

Обвинение в оскорблении величия было присоединено к делу о вымогательствах (crimen repetundarum), например, в случаях проконсула Крита Цезия Корда и наместника Азии Гая Силана (соответственно 21 и 22 гг.) (Tac. Ann., III, 38, 66-69). Широкое распространение подобной практики даёт все основания предполагать наличие большого числа дел, сведениями о которых мы не раполагаем.

Рассматривая в своей кандидатской диссертации процесс Силана, И. П. Портнягина отмечает, что именно в ходе этого процесса величие Римского народа было впервые отождествлено с majestas принцепса.67 На наш взгляд, тенденция ставить на место величия государства majestas его главы заметна уже в эпоху Августа, но И. П. Портнягина, безусловно, права, когда усматривает в этом факте свидетельство авторитарной сущности режима принципата.68

Таким образом, процессы Эмилии Лепиды и Клутория Приска показывают, что к началу 20ых гг. завершается процесс трансформации республиканского lex majestatis в имперский закон о неблагонадёжных. Эта трансформация происходила исключительно на практике, без каких-либо существенных изменений формально-юридического характера: с преследования настоящих преступлений закон переключается на действия, ничего общего не имеющие с реальной государственной изменой. Развитие lex majestatis детерминировалось политической обстановкой: общий либерализм начала правления Тиберия определил сравнительно небольшое число процессов в этот период и относительную мягкость наказаний. Все последствия описанного выше переворота скажутся позднее, когда политические обвинения, бывшие до сих пор делом частных лиц, станут частью организованной и направляемой правительством кампании репрессий против неугодных принцепсу людей.

Созданный для защиты жизненно важных интересов римского народа, lex majestatis в условиях авторитарного режима принципата становится инструментом, который можно использовать для давления на общество. В своём новом качестве закон об оскорблении величия был применён уже в ближайшие годы в ходе последовавшего за смертью сына Тиберия Друза (23 г.) острого политического кризиса.69

3. Династический кризис 23 г. и его последствия. Репрессии 23-31 гг.

В 23 г. внезапно умер сын и наследник Тиберия Друз. Тацит и Светоний в один голос утверждают, что виновником его смерти был Сеян: сын императора не любил префекта и как-то раз в пылу ссоры дал ему пощечину. Сеян поклялся отомстить. Он соблазнил жену Друза Ливиллу и внушил ей мысль убить супруга, чтобы вступить в брак с ним Сеяном. Вместе любовники отравили Друза медленно действующим ядом (Tac. Ann., IV, 3, 7-11; Suet., Tib., 62).

Смерть сына принцепса долгое время приписывали действию естественных причин; истина открылась лишь восемь лет спустя, когда фаворит Тиберия был уже низложен и казнен: бывшая жена префекта, Апиката, с которой он развелся, надеясь жениться на Ливипле, в предсмертном письме рассказала обо всем принцепсу (Dio, LVIII, 11).

Многие современные исследователи скептически относятся к версии источников,70 другие, на наш взгляд более справедливо, считают ее вполне вероятной,71 хотя всякий раз, когда сталкиваешься с закулисной интригой, очень трудно однозначно утверждать что-либо.72

Смерть Друза, был ли он отравлен Сеяном или нет, вызвала династический кризис: у принцепса был наследник, сын Друза, Тиберий Гемелл, но сыновья Германика и Агриппины, Нерон, Друз и Гай, тоже считались внуками принцепса и к тому же были старше. Позиции дома Германика таким образом чрезвычайно усилились. Всеобщая любовь, которой при жизни пользовался Цезарь Германик, была столь велика, что под её влиянием позднейшие авторы даже приписали ему намерение восстановить республику (Tac. Ann., II, 82);73 теперь чувства и упования граждан переносятся на его отпрысков. Во главе семьи стояла Агриппина, вдова Германика, женщина, наделенная твердым властным характером и высоко ценящая свое положение внучки Божественного Августа. Натянутые отношения между ней и Тиберием существовали ещё при жизни Германика; после его таинственной смерти трения в императорской семье перешли в открытую вражду. Вдова была убеждена в причастности принцепса к безвременной кончине её мужа, а Тиберий со своей стороны видел опасность в том, что значительная часть сторонников покойного Германика ориентировалась на детей Агриппины как на возможных наследников престола.74

Этот узел противоречий, в котором династические интересы тесно переплелись с соперничеством старой родовитой аристократии и новых, выдвинувшихся при империи фамилий, был разрублен в ходе инспирированной Тиберием кампании репрессий, главным организатором которой стал доверенный друг императора префект преторианцев Луций Элий Сеян.

Луций Элий Сеян родился в Вольсиниях в Этрурии между 20 и 16 гг. до н. э., его отцом был римский всадник Сей Страбон, а мать принадлежала к знатному роду Юниев (его дядей с материнской стороны был Юний Блез). Из его имени можно заключить, что он был усыновлён знатным родом Элиев,75 попав, таким образом, в элиту общества.

Будучи ещё совсем молодым человеком, Сеян сопровождал Гая Цезаря, одного из внуков Августа, в поездке по Востоку в 1-4 гг. н. э. (Tac. Ann., IV, 1), и, вероятно, около этого времени познакомился с Тиберием. Завязавшаяся между ними дружба перешла со временем в столь тесные доверительные отношения, что Сеян сделался, можно сказать, alter ego своего высокопоставленного друга. Обычно непроницаемый для окружающих Тиберий с ним одним оставлял свою скрытность и осторожность (ibidem, IV, 1). Подобное безусловное доверие со стороны человека, в силу особенностей своего характера вовсе не склонного слепо доверять кому бы то ни было, может показаться удивительным, однако этот факт легко объясним. Тиберий сблизился с Сеяном в самую, может быть, тяжёлую пору своей жизни, в годы изгнания, когда человек, на которого он мог бы положиться, был ему особенно необходим. С другой стороны, дружба с опальным пасынком Августа не могла принести юному Сеяну никаких выгод, и, следовательно, у Тиберия не было причин сомневаться в его искренности.

Став принцепсом после смерти своего приёмного отца, Тиберий, достигший, наконец, верховной власти, вспомнил о Сеяне по той же причине, по которой подружился с ним на Родосе. Ему снова понадобился человек, пред которым он мог бы снять маску, скрывавшую от окружающих его неуверенность в себе и в прочности своего положения.76 Префектом претория был в то время отец Сеяна, назначенный на этот пост ещё Августом. Тиберий разделил должность командира гвардии, поставив Сеяна вторым префектом претория, а после того как Страбон был назначен префектом Египта, Сеян сделался единственным начальником преторианцев и вплоть до 31 г. н. э. вся власть над столичным гарнизоном находилась в его руках.

В 20 г. Сеян получил преторские отличия, а его дочь обручилась с племянником Германика, сыном будущего императора Клавдия. Именно Сеян был инициатором концентрации преторианских когорт в Риме, где для них были построены особые казармы. Чтобы продемонстрировать боевую выучку своих солдат, Сеян организовал военные манёвры, в которых приняли участие войска столичного гарнизона. Эти учения происходили на глазах у Тиберия и римских сенаторов (ibidem, III, 29; IV, 2; Dio, LVII, 19). Сосредоточение гвардейских частей в одном лагере способствовало росту политического значения Сеяна как их командира. Тиберий полностью доверял своему префекту и не раз публично превозносил его заслуги.

Уже в античности наметились две точки зрения на роль Сеяна в развитии политического террора: Тацит считает Сеяна главным виновником драматических событий 23 - 30 гг.; Светоний полагает, что Сеян лишь шел навстречу желаниям принцепса (Tac. Ann., IV, 1; Suet., Tib., 61). Тенденция связывать ужесточение императорского режима после смерти Друза с деятельностью Сеяна и его ставленников сохраняется и в современной историографии.77 Вместе с тем, взгляд на Сеяна как на простое орудие Тиберия, от которого император избавился, как только перестал в нём нуждаться, выраженный, в частности, в монографии Д. Хеннига, бесспорно, наиболее фундаментальном из посвящённых фавориту Тиберия исследований, также присутствует в исторической литературе.78

Нам представляется, что до конца 20ых годов Сеян действовал как исполнитель воли Тиберия, но использовал сложную политическую обстановку для личного выдвижения. Любое обострение ситуации было ему на руку, так как в условиях конфликта росло его значение как "министра государственной безопасности", и он, безусловно, подталкивал принцепса в этом направлении. Позиции Сеяна особенно усилились после переезда императора на остров Капри в 26 г., когда Сеян, единственный из высокопоставленных чиновников, взятый им с собой, принял на себя роль посредника между Тиберием и правительством в Риме (Tac. Ann., IV; 17).79

Удалившийся на Капри Тиберий из главы сената, председательствующего в курии, каким был, например, Август, превратился в господина, посылающего сенаторам свои письменные распоряжения.80 Таким образом, традиция Августа, когда император правит вместе с сенатом и как его председатель, - не случайно античность видела в титуле первоприсутствующего смысл системы принципата - прервалась. В принципате Тиберия с этого времени рельефно проступают черты авторитарного режима, утверждаемого на основе насилия и создания в обществе атмосферы страха перед политическими преследованиями.81

Тенденция к ужесточению режима Тиберия обозначилась еще в начале 20ых годов, но только смерть Друза стала переломом.82 Толчком к перемене политического курса послужили накопившееся раздражение мелочной, шушукающейся по углам оппозицией, желание обеспечить будущее внука и, наконец, тяжкие душевные переживания, вызванные смертью сына. По свидетельству Иосифа Флавия, Тиберий воспринял смерть сына столь тяжело, что даже запретил приближённым Друза показываться ему на глаза, чтобы не пробуждать в нём горестных воспоминаний (AJ., XVIII, 6, 1). Таким образом, эта смерть сыграла определённую роль в ротации правящей элиты: после 23 г. решительный перевес в окружении Тиберия получили выдвиженцы Сеяна.

Сложные отношения в императорской семье, равно как и влияние фаворита Тиберия, подталкивавшего принцепса к силовому решению стоящих перед ним проблем, также, безусловно, сыграли свою роль. Конечной целью префекта был разгром партии сторонников Агриппины: в ней и её детях префект видел препятствие росту собственного могущества (ibidem, IV, 3).

В конце концов, префект претория сумел убедить своего августейшего друга в необходимости проведения серии показательных процессов против некоторых лиц из так называемой "партии Агриппины", с тем, чтобы создать вокруг семьи Германика атмосферу опасности и страха и вынудить его сторонников перейти в другой лагерь (ibidem, IV, 17).

Поддавшись соблазну одним махом решить династический вопрос, избавиться от ненавистной невестки и преподать хороший урок злым языкам, Тиберий в дальнейшем оказался заложником собственной репрессивной политики. Он уже не мог положить предел потоку доносов, потому что нуждался в них, не мог эффективно бороться с деляторством, хотя отдельные обвинители и подвергались при нём наказаниям (ibidem, IV, 56), попустительствовал Сеяну, чьи амбиции росли не по дням, а по часам, так как ему нужен был человек, готовый играть роль главного палача.

В 24 г. обвинению в вымогательствах и оскорблении величия подверглись близкий друг Германика, участник его походов Гай Силий и его жена Созия Галла. Вскоре после своего вступления в должность consul ordinarius 24 г. Луций Визеллий Варрон, сын полководца Гая Визеллия Варрона, предъявил Силию и его жене обвинение в вымогательствах и оскорблении величия (ibidem, IV, 19).

Истоки вражды Силия с семейством Варронов коренились, по-видимому, в событиях трёхлетней давности: Силий был легатом Верхней, а Варрон-отец - Нижней Германии, когда обременённые долгами галльские племена попытались поднять восстание против римлян. Главными зачинщиками мятежа Тацит называет двух представителей романизированной галльской знати: Юлия Флора из племени треверов и Юлия Сакровира из общины эдуев (Tac. Ann., III, 40). По имени последнего волнения 21 г. в Галлии получили в научной литературе название "восстание Сакровира".83

Движение треверов удалось погасить в зародыше, тогда как у эдуев восстание успело приобрести большой размах и отряды Сакровира даже заняли Августодун (ibidem, III, 42-43). В подобном развитии событий были до некоторой степени виновны римские военачальники Силий и Варрон, затеявшие препирательство о том, кому из них возглавить экспедицию против восставших (ibidem, III, 43).

Естественным решением в тех условиях было поручить командование Силию, чья армия дислоцировалась ближе к эпицентру восстания, но Варрон, старший годами и более знатный, не хотел уступать ему честь подавления мятежа. Побеждённый настойчивостью своего более молодого коллеги он, в конце концов, смирился с тем, что поход против Сакровира возглавил Силий, однако в душе Варрон, надо полагать, считал себя несправедливо обойдённым наглым выскочкой. Такой же точки зрения придерживался и его сын: стремление отомстить обидчику их семьи было, вне всякого сомнения, главным мотивом, побудившем его предъявить Силию обвинение в laesa maiestas.

Таким образом, Силию и его жене было суждено пасть первыми жертвами репрессий, обрушившихся на сторонников Агриппины. На эту роль они были выбраны, по всей видимости, не случайно. Среди "новых людей", главным образом военных командиров, составлявших окружение Германика, а после смерти своего патрона сплотившихся вокруг его детей и супруги, консул 13 г. Гай Силий наряду с Квинтом Веранием, Квинтом Сервеем, Гаем Анцием, Публием Вителлием, Авлом Цециной и др., был одной из наиболее заметных фигур. В течение семи лет он командовал верхнегерманским войском и был удостоен триумфальных отличий; во время восстания нижнегерманских легионов в 14 г. лояльность его армии была важным фактором, обеспечившим быстрое усмирение мятежа, а значит и безопасный переход власти к Тиберию. Как явствует из сообщения Тацита, сам Силий был склонен даже преувеличивать свои заслуги, утверждая, что фактически именно он возвёл Тиберия на престол (ibidem, IV, 18). Свои обстоятельства существовали и для Созии Галлы - она была близкой подругой Агриппины (ibidem, IV, 19).

Суть обвинения в оскорблении величия, предъявленного Силию Луцием Варроном, в лице которого Сеян нашёл вполне готового исполнителя своих замыслов, сводилась к тому, что Силий, зная о готовящемся восстании Сакровира, долгое время скрывал эту информацию. К этому было добавлено обвинение в вымогательствах, но Тацит прямо указывает, что Силия и его жену погубила близость к Германику и Агриппине: "amicitia Germanici perniciosa utrique..." (ibidem, IV, 19).

В ходе процесса имели место, по крайней мере, два важных отступления от римских процессуальных норм. Во-первых, дело о вымогательствах было присоединено к обвинению в laesa maiestas,84 так что судили Силия и его жену именно за преступление против величия: "sed cuncta quaestione maiestatis exercita" (ibidem, IV, 19). Между тем закон Юлия об общественных судах требовал, чтобы различные по характеру crimina рассматривались отдельно (Dig., XLVIII, 2, 12, 2). Во-вторых, обвинителем Силия выступил магистрат (Л. Визеллий Варрон), находившийся при исполнении своих должностных обязанностей, что также шло вразрез с требованиями римских законов. На последнее обстоятельство указал сам обвиняемый, предложивший отложить разбирательство до тех пор, пока Варрон не сложит с себя консульскую должность. Председательствующий на заседании сената Тиберий отказался удовлетворить эту просьбу на том основании, что привлекать к суду частных лиц является для магистратов обычным делом: "solitum quippe magistratibus diem privatis dicere" (ibidem, IV, 19). Лишать этого права консула, заботящегося о благе государства, было бы, по мнению императора, несправедливо (ibidem).

О том, что в эпоху ранней империи выступление магистрата как аккузатора в iudicium publicum или in senatu в период его пребывания в должности воспринималось если и не как прямое нарушение закона, то, по крайней мере, как явление, идущее вразрез с нормальной процессуальной практикой, мы узнаём из переписки Плиния Младшего. В одном из писем императору Траяну (Plin. Minor. Epist., X, 3A) Плиний сообщает, что, получив назначение на должность префекта эррария Сатурна (вероятно, в конце правления Домициана, в 96 г.), он отказался от всех выступлений в суде. Однако когда жители провинции Африка выдвинули обвинения против своего бывшего наместника Мария Приска и обратились к Плинию с просьбой защищать их интересы перед сенатским судом, он испросил и добился для себя некой милости (venia), под которой скрывается, скорее всего, освобождение от должности, позволившее ему исполнить просьбу провинциалов. Во всяком случае, и Плиний, и его адресат знают, что ведение дел в сенатском суде не совместимо с исполнением обязанностей должностного лица, и venia в данном контексте означает если и не отставку, то, во всяком случае, какую-то льготу, исключение из общего правила, сделанное для Плиния по его просьбе.

Римским юристам классического периода, чьи труды по вопросам права легли в основу "Дигест" императора Юстиниана, правило, устраняющее магистрата от ведения дел в iudicium publicum, также хорошо известно. В частности, римский юрист II в. н. э., Эмилий Макр, младший современник Ульпиана, во второй книге своего сочинения об общественных судах, касаясь вопроса о том, кто может выступать с обвинениями в iudicium publicum, приводит перечень причин, ведущих к лишению этого права. В качестве таковых наряду с прочими (пол, возраст и т. д.) фигурирует исполнение обязанностей магистрата: "alii propter magistratum potestatemve..." (Dig., XLVIII, 2, 8). Макр не приводит ссылки на статью какого-либо конкретного закона, но предположение Р. А. Баумана, что черту под формированием этой процессуальной нормы подвёл Lex Iulia iudiciorum publicorum85, выглядит вполне правдоподобно. Хотя уже Цицерону известны случаи, когда судьи отказывали в иске на том основании, что обвинитель был действующим магистратом (Cic. Pro Cluen., 34, 94), в его время подобный запрет, по-видимому, ещё не был твёрдо установленным правилом (ibidem, 34, 93).86 Таким образом, остаётся лишь выяснить, распространялось ли это ограничение на дела об оскорблении величия.

Хорошо известно, что в делах о laesa maiestas допускались определённые отступления от общих норм римского судопроизводства. В частности, как явствует из свидетельств Папиниана и Модестина, лица, которые по римским законам в остальных случаях были лишены ius accusandi - женщины, рабы и вольноотпущенники (против своих господ и патронов) и так называемые famosi - допускались к подобным обвинениям sine ulla dubitatione (Dig., XLVIII, 4, 7-8). Магистраты в данном контексте не упомянуты, если не считать за такое упоминание одну любопытную ссылку у Папиниана. Речь в ней идёт о прецеденте, относящимся к эпохе поздней республики: говоря о том, что в делах об оскорблении величия принимаются во внимание в том числе и показания женщин, Папиниан приводит в качестве примера обвинение Луция Сергия Катилины консулом Цицероном по доносу раскрывшей преступный заговор Фульвии, любовницы одного из катилинариев Квинта Курия (Sall. De coniur., 23; 26, 3; 28, 2), которая в тексте "Дигест" ошибочно названа Юлией (Dig., XLVIII, 4, 8).

Все действия Цицерона против Катилины в 63 г. до н. э. осуществлялись им на основании постановления сената о чрезвычайном положении (senatus consultum ultimum) (Sall. De coniur., 29, 2), и Тиберий, как следует из его ответа подсудимому, настаивает на том, что и в случае Силия имеют место некие чрезвычайные обстоятельства.87 Император явно трактует данное дело как чрезвычайное: обвиняя Силия, консул Варрон следит за тем, "чтобы государство не потерпело какого-либо ущерба" - "ne quod res publica detrimentum caperet" (Tac. Ann. IV, 19).

Произведённый современными исследователями анализ речей, которые Корнелий Тацит вкладывает в уста принцепсов (в том числе и речей Тиберия), показывает, что римский историк верно передаёт не только их общий смысл, но, по-видимому, также и некоторые характерные особенности стиля своих героев: отдельные слова и выражения, специальные термины и юридические формулы.88 Таким образом, используя в ответе Силию часть старинной юридической формулы, посредством которой сенат объявлял государство на осадном положении и наделял консулов чрезвычайными полномочиями, Тиберий оправдывает отступление от процессуальной нормы в его случае чрезвычайным характером рассматриваемого дела.89

По всей вероятности, обвинение в laesa maiestas затем и было предъявлено Силию, чтобы придать суду над ним экстраординарный характер, сделать возможным участие в обвинении Визеллия Варрона и максимально затруднить защиту. И словно бы в насмешку, поводом к нему было избрано то самое дело, за которое три года назад он удостоился похвалы принцепса - подавление восстания Сакровира (ibidem, III, 47).90

После того, как попытка добиться отсрочки судебного разбирательства потерпела неудачу, Гай Силий не решился отстаивать свою невиновность перед сенаторами и покончил с собой. Хотя обвинению удалось доказать, по-видимому, лишь факт вымогательств (Tac. Ann., IV, 19), Силию был посмертно вынесен обвинительный приговор за преступление против величия. Рассказывая о раскрытии в 48 г. так называемого заговора Мессалины, Тацит упоминает о найденной в доме её любовника Гая Силия, сына нашего героя, статуи отца, сохранённой им вопреки сенатскому постановлению (ibidem, XI, 35). Из этого следует, что сенат вынес решение о damnatio memoriae в отношении Гая Силия-отца; в свою очередь это предполагает его осуждение как государственного преступника. Созия Галла была сослана; четверть их имущества отдали обвинителям, а остальное - детям (ibiem, IV, 20).

Процесс Гая Силия, обстоятельства и ход которого мы только что рассмотрели, в высшей степени характерен для второго периода принципата Тиберия (23-31 гг., или от смерти Друза до казни Сеяна), когда инициативу в возбуждении дел о laesa maiestas берёт на себя императорская власть. Не подлежит сомнению, что император, председательствовавший на заседании сената во время слушанья дела Силия, был в то же время главным лицом, заинтересованным в его осуждении. Непосредственным организатором процесса был Сеян, убедивший Тиберия в необходимости для предотвращения смуты в государстве расправиться с главными сторонниками Агриппины (ibidem, IV, 17-19).

В 26 г. к суду была привлечена двоюродная сестра Агриппины Клавдия Пульхра. Делятор Домиций Афр предъявил ей двойное обвинение в прелюбодеянии и злоумышлениях против принцепса (ibidem, IV, 52). Провокация Сеяна достигла цели: осуждение Клавдии Пульхры еще более обострило отношения между Тиберием и его невесткой. Их ссора была усилена рядом дополнительных инцидентов.

Во время болезни вдова Германика попросила принцепса выдать ее замуж, но Цезарь, прекрасно понимая всю опасность удовлетворения ее просьбы, и, вместе с тем, не желая высказаться откровенно, покинул ее так и не дав ответа (ibidem, IV, 53). После этого Сеян через подставных лиц "предупредил" Агриппину, что принцепс хочет ее отравить, и во время очередной трапезы она демонстративно отказалась есть. В ответ Тиберий, обратившись к матери, пообещал принять суровые меры против невестки, обвиняющей его в посягательстве на ее жизнь (ibidem, IV, 54; Suet., Tib., 53).

В 28 г. Сеян осуществил давно готовившуюся (Tac. Ann., IV, 18) расправу с одним из самых преданных друзей Агриппины всадником Титием Сабином: он единственный из стольких клиентов Германика не перестал оказывать внимание его вдове и детям, даже когда это сделалось опасным. Обвинители Сабина, все видные сенаторы и бывшие преторы, завлекли несчастного в ловушку при помощи гнусной провокации: один из них, Луканий Лациар, вызвал Сабина на откровенный разговор, в то время как остальные, спрятавшись между потолком и кровлей, подслушали его и немедленно донесли обо всем Цезарю. За этот "подвиг" им от имени Сеяна были обещаны консульства. Тиберий в письме к сенату обвинил Сабина в подготовке покушения на него, и тот был казнен в самый канун нового года (ibidem, IV, 68-71; Dio, LVIII, 1).

Новой жертвой Тиберия и Сеяна стал Азиний Галл, к которому принцепс питал неприязнь с тех пор, как Галл взял в жёны Випсанию, бывшую жену Тиберия (Tac. Ann., I, 12; Dio, LVII, 7). Галла заключили под стражу и держали в заточении три года, после чего по приказу принцепса уморили голодом; возможно, впрочем, что он ушёл из жизни по своей воле, отказавшись принимать пищу (Tac. Ann., VI, 23; Dio, LVIII, 3).

До 29 г. Тиберий ограничивался провокациями против сторонников Агриппины, уничтожил некоторых из них и вынудил остальных отвернуться от семьи Германика. Этой цели Тиберию и Сеяну удалось добиться "малой кровью": нескольких громких процессов оказалось достаточно, чтобы дети всенародного любимца были покинуты всеми. Провокационные обвинения в адрес тех немногих, кто в этой ситуации отваживался демонстрировать свою близость к опальной внучке Августа, готовили общество к тому, что в отношении Агриппины и её детей в скором времени будут приняты строгие меры.

В 29 г. умерла императрица Ливия, мать Тиберия (Tac. Ann., V, 1). В правление своего сына вдова Августа продолжала пользоваться большим влиянием, и была окружена всеобщим уважением и почётом. Косвенным свидетельством прочности позиций Августы в императорской семье могут служить посвятительные надписи с её именем. В них вдовствующая императрица именуется дочерью божественного Августа, матерью мира (genetrix orbis) (CIL., II, 2038) и новой Церерой (Cerera nova)91 (ILS., 121). Это заключение подтверждается и данными нумизматики: имя и изображение Ливии несколько раз встречается на относящихся ко времени Тиберия монетах, выпущенных провинциальными городами Римской империи. В частности, реверс бронзовой монеты из Гиспалиса (Бетика) украшает надпись "IVLIA AVGVSTA GENETRIX ORBIS" (Cohen, I, p. 169, no. 3; Eckhel, VI, 154; Rushforth, p. 67, no. 50), а монеты африканского города Лептиса показывают, что граждане провинциальных общин почитали вдову Августа как "мать отечества" (mater patriae) (Cohen, I, p. 165, no. 807; Rushforth, p. 67, no. 51), хотя официально этот титул и не был ей присвоен (Tac. Ann., I, 14).92 Не любившая Агриппину Ливия, тем не менее, каким-то образом сдерживала развитие конфликта, страшась распада правящего дома.93 Её смерть развязала Тиберию руки.

Принцепс послал в сенат письмо, в котором обвинил невестку в высокомерии речей и строптивости духа, а её старшего сына Нерона в разврате; политических обвинений против них не было выдвинуто. Император хотел, чтобы расправу с Агриппиной и ее сыном санкционировал сенат, но сенаторы, по совету Юния Рустика, самоустранились от участия в этом деле. Тиберий разгневался настолько, что, отбросив обычное двуличие, прямо потребовал передать решение этого вопроса на его усмотрение (Tac. Ann., V, 3-5). Агриппина и её сын были объявлены врагами отечества (Suet., Tib., 53-54), и сосланы: вдова Германика на остров Пандатерию, Нерон - на Понтию. В 30 г. Нерон был вынужден совершить самоубийство, тремя годами позже в ссылке скончалась Агриппина. Около 30 г. был организован процесс против Друза, который в 33 г. умер от голода в подземелье Палатинского дворца (ibidem). Из большой семьи Германика принцепс оставил в живых только Гая: Сеян через своего клиента Секстия Пакониана уже готовил против него процесс, но не успел довести дело до конца (Tac. Ann., VI, 3, 25; Dio, LVII, 22).

С борьбой за власть внутри правящего дома связана лишь часть процессов об оскорблении величия в 20ые годы. Немало было и других, и некоторые не менее показательны в плане ужесточения в это время императорского режима, чем расправа принцепса с Агриппиной и её детьми или дело Тития Сабина. Останавливаться на всех подробно не входит в наши намерения, но мимо одного из них мы никак не можем пройти.

В 25 г. клиенты Сеяна Сатрий Секунд и Пинарий Натта привлекли к суду Кремуция Корда за сочиненный им исторический труд, в котором он без должной похвалы отзывался о Юлии Цезаре и Божественном Августе, зато хвалил Брута, а Кассия даже называл "последним римлянином" (Romanorum ultimus) (Senec., Ad Marc., 22, 2-3, 4-7; Suet., Tib., 61; Tac., Ann., IV, 34-35). Дион Кассий (LVII, 24) сообщает, что труд Корда был написан давно, сам Август читал его и не нашел в нем ничего предосудительного. Дело всплыло только теперь, когда тенденция к перерождению сравнительно умеренного на первых порах режима обозначилась достаточно явно. В условиях набиравшего силу императорского деспотизма "История" Кремуция Корда была воспринята как протест против всей системы принципата: для римлян эпохи Тиберия убийцы Цезаря уже не были конкретными людьми, превратившись в символы борьбы против монархии.94

И. П. Портнягина, ссылаясь на Р. Баумана,95 высказывает предположение о существовании двух редакций книги Кремуция Корда: первой, которую читал Август, и второй, содержавшей более резкие выпады против существующего строя. Именно появление второй, более поздней редакции книги и стало причиной возбуждения против её автора судебного процесса.96 Мы, разумеется, не можем исключить возможность неоднократного редактирования или даже полной переработки историком своего труда, однако, гораздо важнее, на наш взгляд, изменения в самой системе принципата, усиление в ней монархических и авторитарных черт.

Кремуций Корд покончил с собой, упредив неизбежный смертный приговор, а его труд был сожжен по приговору сената (Tac. Ann., III, 34-35; Suet, Tib., 61; Calig., 16; Dio., LVII, 24).

Некоторые современные исследователи пытаются оспорить версию источников, что именно труд Кремуция Корда был причиной, равно как и формальным поводом его осуждения. Ф. Б. Марш считает, что главное обвинение против историка не попало в сенатские акты, так как процесс завершился досрочно, и осталось неизвестно Тациту и Светонию.97 Развивая точку зрения Ф. Б. Марша, Р. С. Роджерс предположил, что историк был привлечен к суду как участник заговора против принцепса.98

Нам представляется, что нет оснований, не доверять сообщениям античных писателей об этом деле. Хотелось бы особо подчеркнуть, что Сенека Младший, Тацит, Светоний и Дион Кассий в один голос называют причиной гибели Кремуция Корда его книгу и интригу Сеяна (Senec., Ad Marc., 22, 2-3, 4-7; Tac. Ann., IV, 34-35; Suet., Tib., 61; Dio, LVII, 24) Единодушие античных авторов в этом вопросе, на наш взгляд, является важным свидетельством правильности традиционной версии. Одновременно это сильный аргумент против тех исследователей, которые предлагают пожертвовать показаниями сразу четырех источников в угоду собственным историческим концепциям.99

Процесс Корда из разряда тех, которые никак не могут быть вписаны ни в одну из схем реабилитации Тиберия, авторы которых пытаются оправдать политические репрессии необходимостью обеспечить безопасность Цезарей. Он демонстрирует, что именно рассматривалось владыками империи как умаление их величия, показывая нам истинный характер римской оппозиции. При деспотическом режиме в такой "оппозиции" находятся все мыслящие люди, интеллигенты, согласные мириться с господством тирана и его присных, но не способные им в угоду поступиться своей духовной свободой.

Всего Корнелий Тацит упоминает о 18 процессах 23 - 31 гг. По годам они распределяются следующим образом: в 23 г. три процесса (Вибия Серена - отца; Карсидия Сарцедота; Гая Гракха), в 24 г. - пять (Гая Силия и его жены; Вибия Серена, Цецилия Корнута, Гнея Лентула и Сея Туберона; Кассия Севера; Гая Коминия; сестры Каты Фирмия) плюс дело Кальпурния Пизона, разбирательство по которому не состоялось из-за смерти обвиняемого; столько же в 25 г. (дела Кремуция Корда; кизикийцев; Фонтея Капитона; Секста Мария; Вотиена Монтана); в 27 г. имел место один процесс (дело Квинтилия Вара); в 28 г. - снова один (дело Тития Сабина); ещё по одному в 29 и 30 гг. (соответственно, процессы Азиния Галла и сына Германика Друза) (Tac. Ann., IV, 13, 18-21, 28-31, 34-36, 42, 52, 66, 68-71; VI, 23).100 Ещё о четырех сообщает Дион Кассий (Dio, LVII, 22-24; LVIII, 3-5). Это дела Элия Сатурнина, Фуфия Гемина и его жены Мутилии Поиски, Муции и её родных, легата Ближней Испании Луция Аррунтия. Данные Диона не позволяют их точно датировать; ясно лишь, что все эти события произошли до казни Сеяна.

Помимо вышеназванных дел под 24 г. Тацит сообщает еще о четырех. Два из них не имели к lex majestatis никакого отношения. Платвий Сильван обвинялся в убийстве жены Апронии и, следовательно, дело было уголовным, а не политическим. В "Анналы" оно попало главным образом из-за значительности замешанных в нем лиц: тестем Сильвана был видный сенатор Луций Апроний, бывший в 15 г. легатом Германика, бабкой - Ургулания, близкая подруга Августы. Расследованием руководил сам Тиберий, который лично произвел осмотр места преступления. Привлеченный неординарностью этого происшествия (не каждый день глава государства выступает в роли следователя) Тацит уделил ему целую главу своего труда (Tac. Ann., IV, 22).

В деле Публия Суиллия оскорбление величия Фигурировать также не могло: его обвинили в получении взятки (ibidem, IV, 31). Некогда он служил у Германика квестором, но сам по себе этот факт не является достаточным основанием для предположения, что процесс Суиллия был политическим. Осудили его, по-видимому, справедливо. Вернувшись из ссылки, Суиллий сделался делятором, и при Клавдии достиг большого могущества. Считали даже, что lex Caestia против произносящих судебные речи за деньги был подтвержден именно с той целью, чтобы покарать ненавистного всем Суиллия (ibidem, XI, 1-2, 4-6; XIII, 42, 43). Карьера этого человека, познавшего многочисленные взлеты и падения, и не раз испытавшего не себе удары судьбы, должно быть, казалась Тациту весьма любопытным предметом исследования, коль скоро историк счел нужным привести несколько фактов из раннего периода его жизни, когда никто еще не предугадывал в нем знаменитого судебного оратора и всесильного доносчика.

Вопрос о деле Нумантины более сложен: ей было предъявлено обвинение в том, что она с помощью магии наслала безумие на Плавтия Сильвана, своего бывшего мужа. В припадке этого безумия он, будто бы, и убил Апронию (ibidem, IV, 22). Нам кажется, что магические действия с враждебной целью могли квалифицироваться как crimen majestatis в тех случаях, когда магия рассматривалась как часть предполагаемого заговора. Любая политическая акция, как официального, государственного, так и антигосударственного характера в те времена обязательно сопровождалась сакральными действиями: гаданиями, жертвоприношениями и т. п. Поэтому оккультная практика, особенно в отношении принцепса, даже при отсутствии других доказательств, могла служить достаточным основанием для обвинения в заговоре, как это было, например, в случае с Либоном Друзом.101

В сообщении Тацита по поводу дела Нумантины о заговоре нет ни слова, процесс упоминается скорее в связи с рассмотренным выше делом Сильвана, и, возможно, её привлекли к суду на основании какого-то другого закона. Следовательно, этот случай не имеет к lex majestatis никакого отношения. С другой стороны, Плавтий Сильван был претором, а, следовательно, объектом оккультной практики в данном случае выступало официальное должностное лицо римского государства.

Наконец дело Ката Фирмия - типичный процесс делятора: он оклеветал сестру, обвинив ее в оскорблении величия (ibidem, IV, 31). Поскольку у нас есть сомнения по поводу того, на основании каких законов рассматривались эти дела, мы не упомянули их в общем списке, тем более, что ни одно из них не имело политического подтекста.

По крайней мере двое обвиняемых были казнены (Титий Сабин и Элий Сатурнин) и шесть человек покончили с собой (Гай Силий, Цецилий Корнут, Кремуций Корд, Гемин и Приска, Нерон). Сосланы четверо: Вибий Серен, Созия Галла, Кассий Север и Вотиен Монтан. У жителей города Кизика отняли старинные вольности, дарованные им еще в Митридатову войну (Tac. Ann., IV, 13, 18-21, 28-31, 34-36, 42, 52, 66, 68-71; VI, 23; Dio, LVII, 22-24; LVIII, 3-5).

В ряде случаев мы не может точно сказать, чем кончилось дело: неизвестно к какому наказанию была приговорена Клавдия Пульхра, неясна развязка дела Квинтилия Вара, - Тацит передает, что разбирательство было отложено, но удалось ли ему избежать наказания неизвестно. Дион Кассий сообщает, что Тиберий погубил Муцию, её мужа и двух дочерей, но были ли они казнены или покончили с собой, не уточняет. Что касается характера обвинений, то, по крайней мере, в восьми случаях налицо явный выход за рамки традиционного lex majestatis: Кальпурний Пизон, Гай Коминий, Вотиен Монтан и Элий Сатурнин были привлечены к суду за оскорбление Тиберия словом; Клавдия Пульхра обвинялась в ворожбе; Кассий Север в нападках на знатных граждан; Фуфий Гемин и Приска в нечестии; Кремуцию Корду вменили в вину его исторический труд (Tac. Ann., IV, 13, 18-21, 28-31, 34-36, 42, 52, 66, 68-71; VI, 23; Dio, LVII, 22-24; LVIII, 3-5). Если прибавить сюда те случаи, когда истинной причиной возбуждения судебного преследования была принадлежность к партии Агриппины, а обвинения, скорее всего, сфабрикованы, получится, что почти каждый второй процесс противоречил существующим законам.

Общее число процессов в 23 - 30 гг. было велико - гораздо больше, чем известно нам из Тацита, который, как обычно, упоминает далеко не все. Подобно многим своим современникам, Тацит воспринимал историю сквозь призму моральных оценок: главная задача его труда - сохранить память о проявлениях добродетели и заклеймить позором бесчестные слова и дела (Tac. Ann., III, 65).

Такое понимание автором "Анналов" своей задачи предопределило его особое внимание к фактам исключительным: примерам выдающейся доблести, подобно делу Марка Теренция, мужественно защищавшегося от обвинения в причастности к заговору Сеяна (ibidem, VI, 8), или беспримерной низости доносчиков, как дело Вибия Серена, обвиненного собственным сыном, и Тития Сабина, или же, наконец, необычного великодушия Тиберия (ibidem, IV, 31). Такого рода события Тацит описывает во всех подробностях, тогда как более заурядные в подавляющем большинстве случаев оставляет без всякого упоминания, ограничиваясь общей характеристикой, вроде: "... затем от недостойных слов перешли понемногу к делам... в государстве царили мир и покой... уже в этом году принципат начал меняться к худшему... в Риме, где непрерывно выносились смертные приговоры..." - "Paulatim dehinc ab indecoris ad infesta transgrediebantur... compositae reipublicae, florentis domus... mutati in deterius principatus initium ille annus attulit... At Romae caede continua..." и т. п. (ibidem, III, 66; IV, 1, 6; VI, 29).

Но за каждым таким высказыванием мы вправе предполагать конкретные факты, прекрасно известные историку, но не представляющие для него специального интереса из-за особенности его подхода.102 Дела, не отмеченные ни значительностью обвиняемых, ни исключительной подлостью доносчиков, ни, наконец, прямым участием в них Тиберия и Сеяна не привлекают его внимания. Между тем число таких дел, было, должно быть, велико: многие, как это часто бывает, воспользовались сложившейся в обществе нездоровой обстановкой для сведения личных счетов, в целях наживы или, рассчитывая таким образом ускорить свою служебную карьеру. Тем не менее, Тиберий несет ответственность также и за них, ведь именно он создал для доносчиков, подвязавшихся на поприще политических обвинений, благоприятные политические условия.

Заговор Сеяна и последовавший за ним террор также являются результатом политики Тиберия: он сам возвысил префекта, потакал ему и тем самым способствовал возникновению у него все более честолюбивых замыслов. В 25 г. Сеян пожелал стать ни много, ни мало зятем принцепса (ibidem, IV, 39-41), и Тиберий, хотя и не дал своего согласия, долгое время поддерживал в нём надежду (Suet., Tib., 65). В 31 г. Тиберий и Сеян вместе стали консулами (Dio, LVIII, 4): до наших дней сохранились монеты, выпущенные в честь консулов 31 г., Тиберия и Сеяна, жителями небольшого испанского города Билбилиса (Bilbilis), с легендой: "TI. CAESAR DIVI AVGVSTI F. AVGVSTVS" и изображением головы Тиберия на аверсе. Реверс бронзовой монеты из Билбилиса украшает надпись: "MVN(icipium) AVGVSTA BILBILIS TI. CAESARE V L. AELIO SEIANO COS.". Последнее слово обрамлено венком из оливковых ветвей (Cohen, I, p. 198, no. 97; Eckhel, VI, 196; Rushforth, no., 52, p. 68).

Это момент был пиком могущества префекта: он - второй человек в империи, его окружала мощная группировка, куда, между прочим, вошла и часть бывших сторонников Германика, нуждавшихся в новом сильном покровителе.103 И среди этих успехов, как гром с ясного неба его постигла немилость принцепса, внезапно отвернувшегося от своего фаворита. Низвергнутый, Сеян увлек за собой многих людей: его казнь стала прологом массового террора, которым были омрачены последние годы правления Тиберия.

Дальше



Примечания

1 Marsh F. B. The reign of Tiberius. Oxford, 1931. P. 106-107, 114, 183, 208, 284-294; Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. Baton Rouge, 1942. P. 179-181; Salmon E. T. A History of the Roman world from 30 B C to A D 138. London, 1957. P. 131-134; Rogers R. S. 1) Treason in the early Empire// JRS. Vol. XLIX, 1959. P. 90-94; 2) Tacitian pattern in narrating treason trials// TAPhA. Vol. LXXXIII, 1962. P. 279-317; Kornemann E. Tiberius. Stuttgart, 1960. S. 129-131; Allison J. E. & Cloud J. D. The lex Julia majestatis// Latomus. Vol. XXI, 1962. P. 711-731; Levick B. Tiberius the politician. London, 1976. P. 183-200. (назад)
2 Guff P. I. Tacitus Annales I, 72// CR. Vol. XIV, 1946. P. 136-139; Syme R. Tacitus. Vol. I. Oxford, 1958. P. 287ff; Shotter D. C. 1) Tiberius' part in the trial of Aemilia Lepida// Historia. Bd. XV, 1966. S. 312-317; 2) The trial of C. Silius// Latomus. Vol. XXVI, 1967. P. 712-716; 3) The trial of Clutorius Priscus// CR. Vol. XVI, 1969. P. 14-18; 4) The trial of C. Junius Silanus// CPh. Vol. LXXII, 1972. P. 126-131; 5) The trial of M. Scribonius Libo Drusus// Historia. Bd. XXI, 1972. S. 88-98; Balsdon J. P. V. D. The principates of Tiberius and Gajus// ANRW. Bd. II, T. 2, 1975. P. 86-94. (назад)
3 Rogers R. S. 1) Treason in the early Empire. P. 90-94; 2) Tacitian pattern in narrating treason trials. P. 279-317.(назад)
4 Chilton C. W. The Roman law of treason under early principate// JRS. Vol. XLV, 1955. P. 73-81. - Мы оставляем в стороне историографический аспект их полемики, а именно: могут ли сочинения Ульпиана и других юристов эпохи поздней империи использоваться как источник по истории развития римского законодательства о laesa majestas в I веке н. э. (назад)
5 Rogers R. S. 1) Treason in the early Empire. P. 90-94; 2) Tacitian pattern in narrating treason trials. P. 279-317.(назад)
6 Kubler B. Majestas// RE. Bd. XIV, 1928. Sp. 545; Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие в эпоху раннего принципата. Дисс... кан-та ист. наук. Л., 1983. С. 114.(назад)
7 Marsh F. B. The reign of Tiberius. P. 293.(назад)
8 Balsdon J. P. V. D. The principates of Tiberius and Gajus. P. 91.(назад)
9 Гримм Э. Д. Исследования по истории развития риской императорской власти. Т. I. СПб., 1900. С. 286, 319. (назад)
10 Сергеев В. С. 1) Очерки по истории Древнего Рима. Л., 1938. С. 417-421; 2) Принципат Тиберия// ВДИ. 1940, №2. С. 79-94; Машкин Н. А. История Рима. М., 1947. С. 400; Ковалёв С. И. История Рима. Л., 1986. С. 504-505, 508-509.(назад)
11 Егоров А. Б. 1) Политическое развитие системы принципата при Тиберии (14-37 гг. до н. э.)// Социальная структура и политическая организация античного общества. Л., 1982. С. 135-162; 2) Рим на грани эпох. Л., 1985. С. 140-151; 3) Становление и развитие системы принципата. Автореф. дисс... д-ра исторических наук. Л., 1992. С. 23-26. (назад)
12 Выражение И. М. Гревса. См.: Гревс И. М. Тацит. М-Л., 1946. С. 185.(назад)
13 Буассье Г. Оппозиция при Цезарях// Сочинения Гастона Буассье. Т. II. СПб., 1993. С. 282-285.(назад)
14 Kubler B. Majestas. Sp. 542-544; Drexler M. Majestas// Aevum. Bd. XXX, 1956. S. 195-212. (назад)
15 Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие... С.110-111.(назад)
16 Там же.(назад)
17 Б. Кюблер (Majestas. Sp. 542) называет lex Gabinia 139 г. до н. э. первым законом о laesa majestas, но делает это с некоторым сомнением. Не исключено также, что комиссия, учреждённая по предложению трибуна Гая Мамилия Лиметана и действовавшая в 110-109 гг. до н. э., производила расследование на основании специально принятого по этому случаю lex de majestate. См.: Егоров А. Б. Становление и развитие системы принципата. Дисс... д-ра ист. наук. СПб., 1991. С. 339.(назад)
18 Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие... С. 111.(назад)
19 Егоров А. Б. Становление и развитие системы принципата. Дисс... С. 339.(назад)
20 Seager R. Lex Varia de majestate// Historia. XVI, 1967. S. 37-43.(назад)
21 Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие... С. 111; Егоров А. Б. Становление и развитие системы принципата. Дисс... С. 132, 339-340.(назад)
22 Kubler B. Majestas. Sp. 548.(назад)
23 Levick B. Tiberius the politician. P. 184-186.(назад)
24 Ibidem.(назад)
25 Marsh F. B. The reign of Tiberius. P. 106-107.(назад)
26 Charlesworth M. P. Tiberius// CAH. Vol. X, 1934. P. 626; Bauman R. A. Impietas in principem. Munchen, 1974. S. 17.(назад)
27 По Р. А. Бауману (Tiberius and Murena// Historia. XV, 1966 P. 421) - в quaestio majestatis. Однако традиция рассмотрения дел о laesa majestas в сенате должна была развиться уже при Августе. Во всяком случае, именно в сенате слушались первые из известных нам дел о laesa majestas при Тиберии (Tac. Ann., I, 73-74; II, 27-32). Маловероятно, чтобы Тиберий, в начале своего правления стремившийся опереться на авторитет Августа и во всём следовавший его примеру, осмелился грубо нарушить традицию в столь важном вопросе. Как бы то ни было, перенесение дел о laesa majestas из quaestio majestatis в сенат не повлекло за собой дальнейших изменений юридической процедуры, поскольку правила ведения дел в judicium publicum и in senatu в основном совпадали. См.: Mommsen T. Romische Staatsrecht. Bd. I. Leipzig, 1887. S. 121ff. (назад)
28 Dessau H. Geschichte der romischen Kaiserzeit. Bd. I, 1924. S. 50; Gelzer M. Iulius (Tiberius)// RE. Bd. X, 1917. Sp. 481; Atkinson T. Constitutional and legal aspects of the trials of Marcus Primus and Varro Murena// Historia. IX, 1960. P. 462; Syme R. The Roman revolution. Oxford, 1939. P. 325, n. 5, P. 333, n. 3.(назад)
29 Bauman R. A. Tiberius and Murena. S. 420-431.(назад)
30 См.: Dessau H. Geschichte der romischen Kaiserzeit. S. 50; Syme R. 1) The Roman revolution. P. 325 n. 5, 333 n. 3; 2) Tacitus. Vol. I. Oxford, 1958. P. 366; Grant M. From imperium to auctoritas. Cambridge, 1946. P. 83-84; Atkinson K. Constitutional and legal aspects of the trials of Marcus Primus and Varro Murena. S. 459-472; Bauman R. A. Tiberius and Murena. S. 420-432.(назад)
31 Stockton D. Primus and Murena// Historia. Bd. XIV. 1965. S. 18-40.(назад)
32 Ibidem. S. 39.(назад)
33 Levick B. Poena legis majestatis// Historia. Bd. XXVIII, 1979. S. 361-373; Daly L. Augustus and the murder of Varro Murena (cos. 23 B. C.)// Klio. Bd. LXVI, 1984. S. 157-169(назад)
34 Levick B. Poena legis majestatis. P. 373. (назад)
35 Daly L. Augustus and the murder of Varro Murena... P. 160, 169.(назад)
36 Strachan-Davidson. J. L. Problems of the Roman law. Vol. II. Oxford, 1921. P. 50-51.(назад)
37 Егоров А. Б. Рим на грани эпох. C. 111-112.(назад)
38 Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие... С. 123.(назад)
39 Allison J. D. & Cloud J. D. The lex Julia majestatis. P. 711-731. (назад)
40 Starr Ch. G. Civilization and the Caesars. The intellectual revolution in the Roman Empire. New-York, 1954. P. 121ff; Baldson J. P. V. D. The principate of Tiberius and Gajus. P. 92. (назад)
41 Syme R. Roman revolution. P. 10-27.(назад)
42 Гримм Э.Д. Исследования по истории развития... Т. I. С. 291 - 292.(назад)
43 Bauman R. A. Impietas in principem. P. 19-21. (назад)
44 Bleicken J. Senatsgericht und Kaisergericht. Gottingen, 1962. S. 59.(назад)
45 См. ниже.(назад)
46 Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие... С. 120-122.(назад)
47 Вероятно, он поступил так, чтобы не тратить деньги на новую скульптуру.(назад)
48 Marsh F. B. The reign of Tiberius. P. 282; Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. P. 172; Бокщанин А. Г. Социальный кризис в Римской Империи в I. в. н. э. М., 1954. С. 87-88; Schotter D. C. The trial of M. Scribonius Libo Drusus. P. 88-89; Rogers R. S. Tacitean pattern in narrating treason trials. P. 282; Levick B. Tiberius the politician. P. 149-152.(назад)
49 Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 142.(назад)
50 Так называемая процедура damnatio memoriae обыкновенно применялась в отношении опасных государственных преступников и предусматривала изъятие имени осуждённого из списков магистратов (fasti), уничтожение его статуй и любых других изображений и вообще, по возможности, всех следов его жизни и общественной деятельности. См.: Бартошек М. Римское право. Определения, понятия, термины. М., 1989. С. 98. (назад)
51 Marsh F. B. The reign of Tiberius. P. 289-290; Chilton C. W. The Roman law of treason under early principate. P. 76. Ср.: Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие в эпоху раннего принципата. Дисс... кан-та ист. наук. Л., 1983. С. 126.(назад)
52 Портнягина И. П. Delatores в Римской имерии: судебная практика и общественное отношение// Античный мир. Проблемы истории и культуры. Сборник научных статей к 65летию со дня рождения проф. Э. Д. Фролова. СПб., 1998. С. 314. (назад)
53 Сергеев В. С. Принципат Тиберия. С. 79-94.(назад)
54 В 21 г. по решению сената римские всадники Консидий Экв и Целий Курсор понесли наказание (какое именно не уточняется) за ложный донос на претора Магия Цецилиана (Tac., Ann., III, 37).(назад)
55 Shotter D. C. A. Tiberius' part in the trial of Aemilia Lepida// Historia. Vol. XV, 1966. S. 313, 317.(назад)
56 Rogers R. S. Criminal trials and criminal legislation under Tiberius. Middletown, 1935. P. 56. (назад)
57 Так как в данном случае crimen falsi был непосредственно связан с делом об адъюлтере, Эмилия, вероятнее всего, понесла наказание за оба преступления. Falsum по lex Cornelia de falsis карался лишением воды и огня и конфискацией имущества; за прелюбодеяние по lex Julia de adulteriis coercendis полагалась ссылка на отдалённые острова с конфискацией двух третей имущества (Paul. Sent., II, 14, 26). Другие точки зрения см.: Furneaux M. The Annals of Tacitus. Oxford, 1896. Vol. I. P. 418-419 (note ad loc.); Rogers R. S. Criminal trials and criminal legislation ... P. 55. (назад)
58 Shotter D. C. A. Tiberius' part in the trial of Aemilia Lepida. P. 317. (назад)
59 Квириний занимал пост наместника Сирии дважды: в 3-2 гг. до н. э. и в 6 г. Встреча с Тиберием на Родосе произошла входе первой командировки Квириния на Восток. Тогда же Квириний завершил перепись населения, начатую его предшественником Квинтилием Варом (Luc., 2, 1-2; Eus. Hict. Eccl., I, 5, 2). В 6 г. Квириний, помимо исполнения обычных обязанностей наместника, произвёл новую перепись населения Сирии и обратил в провинцию владения этнарха Архелая (Joseph. AJ., XVII, 13, 5; XVIII, 1, 1; BJ., II, 8, 1; VII, 8, 1).(назад)
60 О нём см. ниже.(назад)
61 Подробнее об этом см.: Syme R. Obituaries in Tacitus// Syme R. Ten studies in Tacitus. Oxford, 1970. P. 87. (назад)
62 Публий Сульпиций Квириний скончался в 21 г. (Tac. Ann., III, 48). По настоянию Тиберия он удостоился торжественных похорон за государственный счёт. (назад)
63 Shotter D. C. Q The trial of Clutorius Priscus. P. 14-18.(назад)
64 Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 144.(назад)
65 Bauman R. A. Impietas in principem. P. 58.(назад)
66 Marsh F. B. The reign of Tiberius. P. 293.(назад)
67 Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие... С. 116.(назад)
68 Там же.(назад)
69 Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 144-145.(назад)
70 Charlesworth M. P. Tiberius. P. 625; Marsh F. B. The reign of Tiberius. P. 166-167; Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. P. 152; Eisenhhult W. Der Tod des Tiberius Sonnes Drusus// Museum Helveticum. Vol. VII, 1950. P. 123-128; Hennig D. L. Aelius Sejanus. Munchen, 1975. S. 39-40, 157; Levick B. Tiberius the politician. P. 161.(назад)
71 Salmon E. A history of the Roman world... P. 134-137; Нони Д. Калигула. Ростов-на-Дону, 1998. С. 110; Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 144-145.(назад)
72 Balsdon J. P. V. D. The "Murder" of Drusus, son of Tiberius// ClQ. New Ser. Vol. I, 1951. P. 75. (назад)
73 О том, что фигура Германика в "Анналах" несёт на себе отпечаток идеального образа истинного принцепса, заботящегося о том, чтобы в государстве сохранялась libertas, и в этом смысле противопоставляется автором принцепсу-тирану Тиберию, см.: Jens W. Libertas bei Tacitus// Hermes. Bd. LXXXIV, 1956. S. 331-352. (назад)
74 Charlesworth M. P. Tiberius. P. 622-623.(назад)
75 Freeman A. The consular brothers of Sejanus// AJPh. Vol LXXVI, 1955. P. 70-76.(назад)
76 О том, что в начале своего принципата Тиберий испытывал острое чувство неуверенности и даже страха, см.: Suet. Tib., 25-26.(назад)
77 Charlesworth M. P. Tiberius. P. 628-631; Korneman E. Tiberius. S. 223-227. (назад)
78 Hennig D. L. Aelius Sejanus. S. 44-47, 64-67.(назад)
79 Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 146.(назад)
80 Smith Ch. E. Tiberuus and the Roman Empire. P. 223.(назад)
81 Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 148.(назад)
82 Там же. С. 145.(назад)
83 Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 145. (назад)
84 Shotter D. C. The trial of C. Silius// Latomus. Vol. XXVI, 1967. P. 715; Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие... С. 117.(назад)
85 Bauman R. A. Tiberius and Murena. S. 427.(назад)
86 Ibidem. S. 422.(назад)
87 Ibidem. S. 423-424. (назад)
88 Mendell. Cl. W. Tacitus. The Man and his work. London, New Haven, 1957. P. 212f; Syme R. Tacitus. Vol. I. Oxford, 1958. P. 317-320, 428f; Miller N. P. 1) Dramatic speech in Tacitus// AJPh. Vol. LXXXV, 1964. P. 279-296; 2) Tiberius speaks. An Examination of the utterances ascribed to him in the "Annals" of Tacitus// AJPh. Vol. LXXXIX, 1968. P. 1-19.(назад)
89 Bauman R. A. Tiberius and Murena. S. 423-424.(назад)
90 О подавлении римлянами движения галлов под руководством Юлия Сакровира Тацит рассказывает на страницах третьей книги "Анналов" (Tac., Ann., III, 40-47). В главе, посвящённой провинциальной и внешней политике Тиберия, мы подробно разберём его сообщения и постараемся показать, что действия Силия, как они описаны у Тацита, не дают никаких оснований подозревать его в намеренном затягивании подавления гальского восстания. Пока лишь заметим, что в реляции сенату, написанной сразу же по получении известия о благополучном завершении войны и умиротворении Галлии, Тиберий с похвалой отозвался о Силии и отметил его заслуги (ibidem, III, 47). По иронии судьбы именно успешная кампания против мятежников оказалась удобным поводом для привлечения Силия к суду три года спустя, когда многие бывшие соратники Германика оказались в опале. (назад)
91 На греческом Востоке - Деметра (Ehrenberg, p. 87, no. 129).(назад)
92 Rushforth G. McN. Latin historical inscriptions illustrating the history of Early Empire. London, 1930 (2nd edition). P.68.(назад)
93 Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 146.(назад)
94 Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 146-147.(назад)
95 Bauman R. Impietas in Principem. P. 103.(назад)
96 Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие... С. 132.(назад)
97 Marsh F. B. The reign of Tiberius. P. 292-293.(назад)
98 Rogers R. S. The case of Cremutius Cordus// TAPhA. Vol. XCVI, 1965. P. 359.(назад)
99 О том, что сообщения Сенеки, Тацита, Светония и Диона не противоречат друг другу, а, наоборот, дополняют, см.: Steidle W. Tacitusprobleme// Museum Helveticum. Vol. XXII, 1965. S. 81-114. (назад)
100 Агриппина и Нерон были сосланы без суда на основании личного приказа Тиберия.(назад)
101 Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие... С. 138.(назад)
102 Koestermann E. Die Majestatprozesse unter Tiberius// Historia. Bd. V, 1955. S. 72-106.(назад)
103 Портнягина И. П. Сенат и сенаторское сословие ... С. 154-155; Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 145, 148.(назад)

Глава 4