Сетевой издательский проект ARISTEASСетевой издательский проект"ARISTEAS"

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение
   Обзор источников
   Обзор научной литературы
Глава I. Эволюция магии
   1. Магия вклассический период
   2. Магия по данным defixionum tabellae позднеклассического и эллинистического времени
   3. Магия эпохи римской империи по данным магических папирусов
   4. Появление теургии как особой формы магии
Глава II. Магия в социо-культурном контексте
   1. Тенденции эволюции отношения к магии в поздней античности
   2. Стоическая идеология у Цицерона
   3. Магия в художественной литературе эпохи Августа
   4. Трагедия и эпос во второй половине I-ого века: Сенека, Лукан, Стаций
   5. Магия в идеологии среднего платонизма.
       Плутарх Херонейский.
       Апулей из Мадавры.
       "Правдивое слово" Корнелия Цельса.

   6. Полемика Порфирия и Ямвлиха.
       Письмо Порфирия к Анебону.
       Трактат Ямвлиха De mysteriis.
Заключение
   Список литературы   
   I. Источники.   
       Издания папирусов, табличек и амулетов.
    II. Литература.   
Список сокращений



ПЕТРОВ Андрей Валентинович | Теургия: социо-культурные аспекты возникновения философски интерпретированной магии в античности

Монография составлена на основании диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Специальность 07.00.03 - Всеобщая история (История Древнего Рима/Древней Греции), защищенной на историческом факультете Санкт-Петербургского Университета в 1997 г. © 2001 г. А.В.Петров; © 2001 г. Центр Антиковедения СПбГУ

Глава II. Магия в социо-культурном контексте.
5. Магия в идеологии среднего платонизма.

     Плутарх Херонейский
     Апулей из Мадавры
     "Правдивое слово" Корнелия Цельса

Следующие анализируемые нами сочинения - "О суеверии" Плутарха Херонейского, "Апология" Апулея и "Правдивое слово" Цельса - принадлежат авторам, связанным с платонизмом, который в этот период обычно называют "средним", отличая его от "древнего", связанного с именами Платона, Спевсиппа и Ксенократа, и "нового", начинающегося с Аммония Саккаса и его ученика Плотина. Платоническая философия начинает восстанавливать свои силы, оправляясь от удара, нанесенного ей скептицизмом, когда традиции классической платоновской метафизики и демонологии были прерваны более гносеологическими учениями Карнеада и его последователей.

Средний платонизм, возникший во второй половине I в. до н.э. (Евдор Александрийский), в лице Плутарха впервые проявляется как яркое культурное событие: именно с Плутархом и его приемниками - Гаем, Апулеем, Альбином, связан его расцвет. Нередко его характеризуют как философию учебников, философию комментирования и систематизации. Это отчасти верно: традиция написания учебников платоновской философии берет начало в среднем платонизме и, безусловно, отражает его важную интенцию.142 Однако он имел и свою существенную специфику, два аспекта которой для нас важны: оппозиция стоицизму и интерес к демонологии.143 

Хотя пути к синтезу стоицизма и платонизма, за которым было будущее, были уже намечены Посидонием,144 стоицизм в то время, как верно замечал Цицерон, был слишком влиятелен. Появление же таких философов как Плутарх и Апулей свидетельствовало о том, что эпоха безраздельного господства стоицизма закончилась. Конечно, стоицизм и раньше не был одинок; мы говорили о скептицизме, неопифагореизме, упоминали об эпикурействе. Но все они - не конкуренты философии стоиков. Эпикуреизм с его атеизмом и демонстративным материализмом нес на себе клеймо девиантности, как философской, так и нравственной; неопифагореизм, когда проникал в элитарные слои, оказывался явлением маргинальным, а вообще, был по большей части низовым, будучи философией тех же социальных групп, в которых господствовали кинизм и вульгарный стоицизм; скептическая философия академиков, за редким исключением, воспринималась в культурных слоях не столько как самостоятельная философия, сколько как крыло стоицизма (пример тому - Цицерон, скорее, крайне левый стоик, чем скептик). А вот в случае со средним платонизмом, картина иная: платонизм престижен, ни в маргинальности, ни в девиантности, ни в связи с социальными низами его не подозревали. С другой стороны, он вполне самостоятелен и самоопределяется не только отмежевываясь от стоицизма, но и утверждая собственное учение.

Оставляя в стороне прочие особенности, остановимся на той, которую уже упоминали, а именно на демонологии. Разрабатывая свое учение о демонах как о вполне самобытных сверхъестественных существах промежуточных между богами и людьми,145 вопреки стоическому представлению о них как об атрибутах бога, средние платоники, безусловно, смыкались с неопифагорейцами и находили отклик в никогда не утихавшей народной вере в демонов. Однако более существенной в этот период представляется их оппозиция стоическому пантеизму, поддерживающемуся магистральным течением народной религии того времени - верой не столько в богов, сколько в божественность, атрибутами которой являются божества, и тем более демоны, повседневной религии.146 

Если на протяжении всего корпуса богословских сочинений Цицерона: "О природе богов", "О дивинации", "О судьбе", никто из участников бесед не говорит о демонах и даже о богах в их специфике (то есть, например, о Юпитере, в отличие от Нептуна) а, скорее, о некой пантеистической божественности, для которой известные боги - лишь иллюстрации, то центр теологических трактатов Плутарха: "О Е в Дельфах", "Об упадке оракулов", "Об Исиде и Осирисе", "О гении Сократа", "Об Эроте", "О суеверии", лежит в сфере конкретной демонологии и конкретной теологии, специфически отличных как друг от друга, так и от физики, с ее понятиями места, времени, предвидения, предопределения и т. п.

В качестве общего для среднеплатонической демонологии можно указать на следующие характеристики демонов.

Во-первых, демоны занимают срединное положение между богами и людьми - как в самом общем виде, так и в отношении космической топографии, функций и качеств (Plut. De def. or., 10, 13; Alcinoos, XV, 2; Apul. De deo Socr., 12; Apol., 43; Philos. fragm., I, 12; Цельс у Оригена, Contra Cels., V, 2). Во-вторых, центральным среди их качеств является их аффицируемость (Plut. De def. or., 14; Apul. De deo Socr., 13; Цельс у Оригена, Contra Cels., VIII, 60), доходящая даже до прямой подверженности злу (Plut. De def. or., 14), а среди функций - посредничество между богами и людьми (Plut. De def. or., 10, 13; Alcinoos, XV, 2; Apul. Philos. fragm., I, 12), где на первое место выдвигается их роль в предсказаниях (Alcinoos, XV, 2; Apul. Philos. fragm., I, 12). Демоны надзирают за человеческой жизнью, как вообще (Plut. De gen. Socr., 24; Цельс у Оригена, Contra Cels., VIII, 55, 58), так и в качестве личных демонов (Plut. De gen. Socr., 10-12); они нуждаются в жертвоприношениях (Plut. De def. or., 14; Apul. De deo Socr., 13; Цельс у Оригена, Contra Cels., VIII, 60). Иногда говорится о демонах как душах умерших людей (Plut. De gen. Socr., 22; Цельс у Оригена, Contra Cels., VII, 34, 35).

Плутарх Херонейский назад

Трактат Плутарха "О суеверии" критичен по своей направленности, поскольку посвящен критике двух отклонений от нормального отношения к божественному (eusebeia): безбожия (atheotes) и суеверия (deisidaimonia). На это указывается в первом и последнем предложениях трактата и подразумевается по ходу всего изложения.

"Невежество и незнание природы богов издавна разливается как бы на два потока: один, попадая в неподатливые, упрямые души, словно на каменистую почву, порождает безбожие; другой в душах робких и чувствительных, словно на мягкой и влажной земле, растит суеверие"
          (De sup., 1, здесь и далее пер. Э. Юнца).

"Иные, спасаясь от суеверия, впадают в упорное, неизлечимое безбожие, проскочив мимо лежащего посередине благочестия" (De sup., 14).

Таким образом безбожие и суеверие на равных противопоставляются благочестию, что отличает Плутарха от Цицерона, более склонного противопоставлять безбожию религиозность вместе с суеверием, рассматривая последнее как искаженную часть религиозности (De nat. deor., II, 72; De div., II, 148-150). Однако суеверие получает у Плутарха дополнительную характеристику, оцениваясь более жестко, чем безбожие:
"Безбожие - не более, чем заблуждение, зато суеверие - порожденная заблуждением болезнь" (De sup., 2).
Эта сопряженность суеверия со страстью превращает его в нечто большее, чем ошибочное мышление (прямой результат невежества), оно оказывается неправильным поведением, т.е. не только гносеологической ошибкой, но и экзистенциальной, почти онтологической. В менее философском и более религиозном контексте, в частности, у гностиков, этот платонический онтологизм незнания приобретает ярко выраженный характер: человек, не обладающий гнозисом, т.е. истинным знанием о природе Бога, не будет и реально существовать: жизнь его будет на самом деле смертью. Плутарх же развивает мысль в более философском контексте, переводя вопрос не в антропологический, а в богословский план: он оценивает суеверие (с точки зрения Цицерона - излишнюю религиозность), как большее безбожие, чем сама atheotes:
"безбожник всего лишь полагает, что богов нет, а суеверный страстно желает, чтобы их и не было, и верит он в них против воли, потому что боится не верить" (De sup., 11).
И в другом месте:
"Ты утверждаешь, что отрицающий богов кощунствует (anosios estin)? Но разве не в большее кощунство впадает тот, кто признает их такими, каковыми считают их суеверные?" (De sup., 10).
Видимо у Плутарха мы впервые встречаемся с тем мнением, что суеверные (в том числе и магические) представления о богах являются особой формой атеизма. Эта мысль Плутарха о суеверии как крайней форме атеизма является центральной в его критике, однако не единственной. Другая важная мысль - о вреде суеверия для самих суеверных. Здесь Плутарх вновь показывает свое отличие от Цицерона. Если для последнего, как мы помним, причина распространения суеверия - и страх перед богами, и человеческая слабость (De div., II, 148), то у Плутарха страх и слабость - следствие суеверия (De sup., 7-8), причина же его - незнание природы богов (De sup., 1). Эта постановка эмоционально-этического аспекта в зависимость от богословского - характерная черта среднего платонизма.

Таким образом, по Плутарху суеверие - ненормальное, болезненное (т.е. сопряженное со страстью) отношение к богам, когда их считают причиной бедствий собственной жизни, сопровождающееся постоянным страхом перед божеством и ненормальными попытками его умилостивить. Это то, что касается ментального плана, посмотрим, что такое суеверие в плане конкретном.

Во-первых, это предпочтение повседневного культа с его поклонением идолам рекомендациям философов (De sup., 6);

во-вторых, мелочная регламентация жизни (De sup., 7);

в-третьих, обращение к иностранным формам богопочитания (De sup., 3);

и наконец, использование магии и колдовства (De sup., 12: goeteiai kai mageiai).

Итак, мы видим, что Плутарх в своем программном произведении дает весьма жесткую отповедь магии, и не оставляет шанса для тех, кто хотел бы прибегнуть к магической практике. Однако дело обстоит сложнее, чем кажется. У нас сложилось впечатление, что для среднего платонизма в целом характерно не столько твердое неприятие магии, сколько странная двойственность в отношении ее. Мы будем пытаться показать это на примере Апулея и, позже, Цельса. Вряд ли это следствие переходного характера среднего платонизма, поскольку такая же двойственность характерна и для раннего Порфирия, скорее это результат фундаментальной непродуманности платонической конкретной демонологии и теологии, которая в целостном виде появится лишь у Ямвлиха.

Что же нас смущает у Плутарха? Мы укажем лишь на два момента: все, что Плутарх говорит в трактате о неверности суеверного мнения и поведения в отношении богов, может относиться только к богам и не относится к демонам; Плутарх выказывает явную симпатию к магическим предметам, в частности, рассуждая о "дурном глазе" и "эфесских письменах".147 Когда мы говорили о специфике среднего платонизма, мы упомянули конкретную теологию и конкретную демонологию. Суть этой конкретности состоит в том, что, в отличие от общей теологии Стои, учащей о божестве вообще, конкретное богословие платоников создает учение о богах не как об общем роде сверхчеловеческих сущностей, но как об определенной ступени иерархии этих сущностей; а потому те выводы, которые делаются конкретной теологией в отношении богов, могут быть неприменимы к демонам, или, скажем, титанам, отличающимся от богов.

То, что Плутарх отличает богов от других ступеней иерархии сверхчеловеческих существ, безусловно: о промежуточном статусе демонов он expressis verbis заявляет в сочинении "Об упадке оракулов" (10), когда помещает их между богами и людьми; отличие демонов от богов видно в De gen. Socr., 23-24. А что и в разбираемом трактате боги понимаются в узком смысле, видно из слов Плутарха, возмущающегося практикой человеческих жертвоприношений:

"А если бы властвовали над нами, свергнув богов, скажем, Тифоны или Гиганты, какие бы им были приятны жертвы, каких бы они требовали обрядов?" (De sup., 13).

Отсюда видно, что человеческие жертвоприношения гигантам были бы адекватной формой поклонения им. Впрочем все это основание лишь для сомнения в однозначной трактовке неприятия Плутархом магии. В большей степени заставляет нас усомниться в этом то, что он, вместо высмеивания суеверного мнения о дурном глазе, пытается подвести под него научную теорию "истечения" (Symp., V, 7, 2-4), и его весьма уважительное отношение к очевидно магическим эфесским письменам.148 

"Чем же и какими речами поможет нам разум? ... Подобно тому как маги лечат одержимых злыми демонами, заставляя их декламировать эфесские грамоты, так мы, видя эти метания, "в исступлении бессловесном запрокинутые головы", вспомним те священные и благочестивые писания [т.е. философию] и, сопоставляя с ними воспринимаемые нами пустые песни, стихи и речи, не поддадимся дурному воздействию потока, увлекающего в сторону"
          (Symp., VII, 5, 4, пер. Я.М. Боровского).

Приравнивание магических заклинаний к воздействию философских текстов свидетельствует о безусловном почтении к магии. Это сопоставление философии и магии мы увидим в таком же контексте у Апулея и, в ином, у Цельса.

Резюмируя сказанное, отметим два момента.

Во-первых, в своем пропагандистском, идеологическом трактате, Плутарх выносит на первый план беспощадную критику магии как деятельности людей, отличающихся крайним безбожием.

Во-вторых, личная позиция Плутарха в отношении магии двойственна, его тексты не позволяют сделать окончательного вывода о его отношении к ней.

Апулей, к трактату которого мы сейчас перейдем, представляет собой следующий этап той эволюции в отношении к магии, основные черты которой мы наметили во вводной части данной главы: сомнения, скрываемые Плутархом, становятся у Апулея предметом публичного обсуждения. Именно в этом контексте он заявляет фундаментальный принцип оппозиции "магия - колдовство".

Апулей из Мадавры назад

Около 158 г. тридцатилетний ритор и философ Апулей оказался привлеченным к суду по обвинению, выдвинутому родственниками его жены Пудентиллы - сначала Сицинием Эмилианом, братом первого мужа Пудентиллы, видимо зачинщиком всего дела, а затем Сицинием Пидентом, сыном Пудентиллы от первого брака (Ap., 1-2). Суд происходил в африканском городе Сабрате, находившемся под юрисдикцией тогдашнего проконсула Африки Клавдия Максима, председательствовавшего на суде. Мотивы возбуждения дела родственниками первого мужа Пудентиллы вполне прозрачны: виды на наследство вдовы. Способ, к которому они прибегли также вполне ясен: обвинение в том, что брак Пудентиллы с Апулеем состоялся лишь в результате магических действий последнего.

Однако, как обычно бывает при реконструкции существа обвинения в судебных процессах в римской империи, определить, в чем конкретно состояло обвинение, весьма трудно. Надо полагать, что в самом общем виде истец хотел добиться признания недействительным брака, заключенного с использованием магии и преследования Апулея, как прибегшего к запрещенным магическим действиям; наказание за это предусматривалось весьма суровое. Если же мы попытаемся более конкретно уяснить себе, в чем состояла позиция обвинения, то столкнемся с трудностями. Основной источник этих трудностей - манера защиты Апулея: речь его излишне риторична, с неумеренным применением иронии, высмеивания и даже прямых оскорблений противника, искажением положений обвинения. Мы не будем разбирать все случаи искажения Апулеем утверждений противной стороны, что достаточно подробно исследовано А. Абтом.149 Приведем лишь наиболее яркий пример, из которого видно, во что могли превращаться вполне здравые аргументы в устах профессионального и бесстыдного ритора.

"Теперь я перехожу, как и решил, ко всем бредням этого Эмилиана. Я начну с того, что, как ты слышал, он поторопился выложить прежде всего, считая, по-видимому, эти свои соображения самой основой для подозрений в магии. Я, де, за плату разыскивал через каких-то рыбаков определенные сорта рыб. Но какое же из этих двух обстоятельств способно вызвать подозрение в магии? Не то ли, что рыбу для меня искали рыбаки? Ну, конечно, следовало поручить эту работу вышивальщикам или плотникам ... Или вы потому решили, что рыбешек разыскивали для злодеяния, что их разыскивали за деньги? Разумеется, я раздобыл бы их даром, если бы они были нужны мне для пира"
          (Ap., 29, здесь и далее пер. С.П. Маркиша).
Аргументы остроумные, однако лишь затемняющие существо дела, а то, что говорит Апулей дальше, еще больше запутывает его. Во-первых, он утверждает,150 что разыскивал рыб для пира (Ap., 29-30); во-вторых, что рыбы вообще не используются в магии (Ap., 30-32); в-третьих, что те рыбы, о которых идет речь, грудами валяются по всему побережью (Ap., 35); в-четвертых, что он занимается биологией, и может интересоваться теми видами рыб, которые обычным людям не нужны (Ap., 36); в-пятых, что там, где он был в то время, моря нет и рыб можно найти лишь во время девкалионова потопа (Ap., 41).

Такое обилие оправдательных возражений совершенно размывает конкретный смысл обвинения. Нам остается лишь гадать, обвиняли ли его в том, что он, находясь в горах Гетулии, вдали от моря, загорелся желанием раздобыть рыб, и снарядил экспедицию рыбаков за ней; или он, находясь там же (а может быть и на побережье, так как он и здесь мог смешать факты), договорился с рыбаками, что они доставят для него особую рыбу; действительно ли это те рыбы, которые валяются повсюду на берегу, или он, пользуясь невежеством обвинителей, говорил о других рыбах, нежели чем они;151 означает ли его обращение к рыбакам то, что он не пошел за рыбой на рынок и предпочел приобрести ее живой или взятой при особых условиях, или что эти рыбы на рынке не продаются; подразумевает ли указание на деньги, заплаченные рыбакам, что это были большие деньги или, что он специально нанял рыбаков. Все это остается совершенно непонятным. И этот случай с рыбами - не исключение, таковы все аргументы Апулея, ни один из них до конца не ясен, поскольку оратор, вместо того, чтобы обсуждать реальное обвинение, рассматривает гипотетические возможности.

Такая ситуация имеет ряд неприятных для нас последствий. Прежде всего, мы не можем определить силу обвинения и сделать вывод о степени внимания правовых органов того времени к магическим процессам неполитического характера. Затем, от нас ускользает ряд любопытных подробностей, которые могли бы значительно обогатить наши представления о магии II века, если бы Апулею можно было доверять. Кроме того, из всего трактата, целиком посвященного магии, так и неясно, в чем же видят специфику магического действия участники процесса. Поэтому неудивительно, что это - любимый пример сторонников так называемой labeling theory,152 возникшей в рамках структурно-функционального подхода, согласно которой само понятие магии вне социального взаимодействия лишено какого бы то ни было смысла, а в самой ситуации означает лишь негативное отношение того, кто клеймит оппонента именем мага, к тому, кого он этим именем клеймит.153 

Обратимся все же к тому позитивному, что мы можем извлечь из апулеевой "Апологии". Более или менее ясно, что обвинители указывали на следующее.

1) Апулей ведет неподобающий образ жизни и пишет непристойные стихи, а потому в принципе безнравственен.

2) Естественно, что этот распутный человек прибегает к противозаконным действиям, в частности, околдовывает с помощью симпатической магии с использованием рыб, имеющих форму и название половых органов, богатую вдову.

3) Это подтверждается тем, что он доставал рыб при сомнительных обстоятельствах, совершал (неясно зачем) праксис с использованием мальчика-медиума и изготовлял (опять-таки неясно с какими целями) магическую фигурку, а также письмом самой Пудентиллы, в котором свидетельствовалось (прямо или косвенно), что Апулей ее околдовал.

Даже если предположить, что вся эта обвинительная конструкция была плохо обоснована, что сила обвинения была минимальной, ситуация для Апулея сложилась весьма тревожная. То, что нам известно об использовании обвинения в магии в политических процессах по Тациту и, особенно, по Аммиану Марцеллину, показывает, что это универсальное средство заткнуть рот кому угодно,154 как и обвинение в оскорблении величия и прелюбодеянии. Поэтому то, что Апулей позволяет себе, фактически, отшучиваться, а не говорить по существу, должно навести нас на мысль о том, что для Апулея существовало какое-то основание для уверенности в победе, не отразившееся в его сочинении.

Посмотрим, как Апулей строит свою защиту, акцентируя внимание на идеологических моментах. В начале своей речи Апулей заявляет:

"Я берусь защищать не только самого себя, но и философию, по отношению к величию которой даже малейшее порицание является величайшим преступлением, а между тем, адвокаты Эмилиана, наболтав только что немало всяких лживых небылиц по моему адресу, обратили поток своего наемного краснобайства против философов вообще, как обычно делают невежды" (Ap., 3).
Насколько мы можем понять, обвинение Апулея в том, что он философ, находилось в общей части и должно было характеризовать его безнравственность, но не связывалось непосредственно с магией. Единственный смысл понятия философии, который мог рассматриваться в таком аспекте, - это социальная оппозиционность философов. То, что римскими властями философы иногда рассматривались как источник социальной смуты, нам известно как из слов, обращенных Меценатом Августу (Dio Cass., LII, 35-36), так и из указов об изгнании философов из Рима как средстве восстановления общественной стабильности (Suet. Domit., 10, 3). В этом контексте магия, как и здесь, может сопоставляться с философией (Dio Cass., LII, 35-36), но не потому, что философы занимаются магией, а потому, что занятия философией ведут к тем же последствиям, что и магия - к социальному конфликту.

Но Апулей явно толкует это обвинение в философии расширительно (что вполне в манере его речи) и таким образом создает первую идеологическую конструкцию: в глазах невежды философ может оказаться магом, но причина этому не философия, а невежество (Ap., 36, 39). Это соображение Апулей применяет двояко.

Во-первых, прямо пытаясь показать, что его предосудительные, с точки зрения обвинителей, действия являются нормальными действиями философа. Так, зеркало необходимо ему для изучения образов и проверки существующих на сей счет теорий (Ap., 15); необычные рыбы необходимы для изучения биологии (Ap., 36); вопросы, задававшиеся им женщине, не вопросы мага, совершающего медиумический сеанс, но вопросы врача, изучающего эпилепсию (Ap., 50-51).

Во-вторых, он развивает свою мысль о соотношении философии и магии дальше, играя уже не на сходстве их в глазах невежды, а на противоположности философии и невежества.155 

Постоянно прибегая к философской интерпретации феноменов, трактуемых обвинителями как магические, Апулей внушает мысль: существуют вещи, которые непонятны без объяснения причин, и когда их объясняет невежда, они оказываются магическими, когда же к их толкованию обращаются философы, они оказываются обычными, естественными явлениями. Таким образом, философия действительно оказывается в руках Апулея мощным антимагическим оружием. Перифразируя слова Цельса, можно сказать, что обвинение в магии действенно лишь по отношению к необразованным и развращенным людям, а на людей, занимающихся философией, оно никакого действия произвести не в состоянии.156 

В заключении обратимся к сюжету, имеющему принципиальное значение, а именно, к определению Апулеем понятия магии. Закончив вводную часть своей речи, где он оправдывался от обвинения в безнравственности, оратор задается вопросом, что такое маг, и говорит следующее.

"Если, как читал я многих писателей, на языке персов "маг" - то же самое, что наш "жрец", что же это, в конце концов, за преступление - быть жрецом, изучить, как принято, законы священных обрядов, правила жертвоприношений, различные религиозные системы, понимать их и хорошо в них разбираться? А если магия - это то, что понимает под этим словом Платон, упоминая, каким наукам обучают персы юного наследника царского престола?

[Далее идет цитата из "Алкивиада I" Платона (121e)].

Слышите ли вы, безрассудные обвинители магии? Это - наука, угодная бессмертным богам, обладающая знанием того, как чтить их и поклоняться им. Она безусловно священна, и божественное ведомо ей, она знаменита еще со времен Зороастра и Оромаза, своих основателей. Она - жрица небожителей, ее изучают как одну из наук, особенно необходимых царю, и у персов не разрешают сделаться магом первому встречному, как не разрешают ему и стать царем. ... Но если, вместе с толпой, мои обвинители думают, что маг это только тот, кто вступил в общение с бессмертными богами, узнал какой-то невероятной силы заклинания и поэтому может исполнить все, чего ни пожелает, то я чрезвычайно изумлен, как они не побоялись обвинять человека, который, по их же собственным словам, обладает такой безграничной властью" (Ap., 25-26).

Таким образом, Апулей, кроме уже разобранного нами157 указания на магию как жреческое искусство персов, предлагает два варианта толкования магии:
платоновский (магия как наука для избранных, дающая правильное знание о поклонении богам) и

вульгарный (магия как обладание благодаря заклинаниям, сверхъестественными силами). Учитывая то, что сказано нами выше об использовании им дихотомии "философия - невежество", мы должны отметить, что это двойное определение может иметь далеко идущие последствия.

Ведь поскольку для Апулея существуют такие явления, которые нуждаются в объяснении, то есть, те, суть которых зависит от правильного понимания, мы можем попробовать применить этот метод рассуждения к магии в целом. Тогда, некие действия могут оказаться магическими в негативном смысле только в случае их интерпретации невеждой, а в случае объяснения философом, будут магией в позитивном смысле.

Далее, можно предложить и другое понимание, не исключающее, впрочем, первого: некие действия, будучи совершенными философом, являются священными и благими, а будучи совершенными невеждами, - безбожными и злыми. И то и другое - лишь гипотезы, однако, как нам представляется, можно показать, что в этом тексте идет речь о чем-то большем, чем просто определение смысла слова. Конечно, Апулей в своей обычной манере, избегая говорить о реальном положении дел, не высказывает прямо, что же такое магия по его мнению, но некоторые намеки на это имеются. Чуть ниже (Ap., 27) он заявляет:

"однако из-за какого-то общего для невежественных людей заблуждения философы нередко подвергаются подобным обвинениям, [т.е. обвинениям в магии]".
Сложившаяся здесь ситуация напоминает ту, которая складывается в связи с магией Иисуса. Иисус у Марка и Луки не отрицает того, что его действия могут быть интерпретированы как магические, он лишь указывает, что для верной интерпретации его действий недостаточно того, что видно телесным зрением.158 Правда, Иисус действует в еврейской среде и, призывая окружающих рассматривать свои действия не как магические, он претендует на то, чтобы его классифицировали как пророка, который, по еврейским представлениям того времени, обязан совершать чудеса, доказывающие его пророческую миссию,159 и эти чудеса, конечно, не являются колдовскими.

Апулей находится в более трудной ситуации, поскольку греко-римский образ theios aner, который мог бы послужить аналогом еврейскому пророку, еще не сформировался отчетливо 160  (Апулей сам принимает участие в создании этого образа), у его аудитории нет устойчивого стереотипа человека, совершающего колдовские действия, но не являющегося при этом колдуном.161 Отсюда и его осторожность. Однако, за исключением этого отличия, Апулей предлагает типологически такую же программу апологии: он не отрицает самого феномена, настаивает на том, что вопрос не в совокупности действий, а в их этической стороне. и что все дело здесь в правильной интерпретации (а может быть и мотивации).

Нам могут возразить, что Апулей как раз и доказывает, что он не занимается магией,162 но это не верно. Он никогда не настаивает на том, что он не маг; он пытается показать, что он невиновен; говоря современным языком, он хочет, чтобы его оправдали не из-за недостатка улик, а из-за отсутствия состава преступления.

Наиболее ярким примером того, что он склонен не отрицать самый факт обращения к магической процедуре, если предоставится возможность, не быть осужденным за него, является его рассуждение о мальчике-медиуме (Ap., 42-47). Острие его аргументации направлено против того, что он совершал магические процедуры, однако это доказательство он предваряет весьма показательным рассуждением.

"Впрочем, я верю Платону, что существуют какие-то божественные силы, стоящие по своей природе и положению между богами и людьми, и что они управляют всеми прорицаниями и чудесами магов. Почему же невозможно, размышляю я, чтобы человеческая душа, а в особенности - простая душа ребенка, то ли в ответ на какие-то стихи, то ли под воздействием опьяняющих запахов, погрузилась в сон, испытала полное отчуждение от всего окружающего и забыла о нем; чтобы, утрачивая на короткое время память о собственном теле, она вновь обрела свою исконную природу, которая, разумеется, бессмертна и божественна, и в таком состоянии, как бы в некоем сне, предсказывала будущее" (Ap., 43).
Мы полагаем, что этот пассаж нужно интерпретировать как учитывание Апулеем очередной гипотетической возможности: он хочет сказать, что если бы он и совершал гадание с помощью погружения в транс медиума, то это был бы благочестивый акт философа, обоснованный авторитетом Платона, а не магическое действие в понимании невежд. И лишь после этого он переходит к другим аргументам защиты: мальчик не таков, чтобы быть посредником между богом и человеком; он - эпилептик, и его падение не указывает на использование заклинаний; четырнадцать рабов, приведенных в качестве свидетелей, ничего не видели; а если и видели, то что же это за магический акт, который совершается в присутствии целой толпы людей.

Итак, что мы можем вывести из "Апологии" Апулея в отношении его идеологической программы?

Во-первых, она характеризуется той же двойственностью, что и у Плутарха.

Во-вторых, в этой двойственности появляется элемент определенности: Апулей прямо указывает на возможность нравственной, философской магии, ссылаясь на авторитет Платона.

В-третьих, он выводит на первый план важность интерпретации совершаемых действий: магические действия, которые считаются невеждами действиями дурными, на самом деле (т.е. в случае правильной, философской интерпретации) могут быть добрыми.

В-четвертых, он указывает на важность мотивации действия: если магические действия мотивированы философски, то они не должны классифицироваться как магические в невежественном, простонародном смысле.

Заключить данный раздел мы хотим разбором фрагментов сочинения еще одного среднего платоника - Цельса, который должен показать, что хотя Апулеем и были высказаны взгляды фундаментальной важности, они не стали всеобщим достоянием школы: Цельс, как мы увидим, ближе Плутарху, чем Апулею, позиция которого в отношении магии оказывается самой смелой из всех, предложенных платониками этого периода.

"Правдивое слово" Корнелия Цельса назад

Сочинение Цельса "Правдивое слово",163 направленное против христиан и сохранившееся в подробном пересказе у Оригена, в трактате "Против Цельса", открывается обвинением христиан в том, что они сами, их родоначальник и их предшественники - евреи - колдуны (Orig. Cont. Cels., I, 6; 26).

Однако, из этого обвинения не ясно, считает ли Цельс колдовство каким-либо результативным искусством, и если да, то непременно ли оно является зловредным, или он вовсе отрицает его действенность. С одной стороны, он называет колдовство обманом, которому евреи поддались "в силу своего невежества" (ibid., I, 26; V, 41), с другой, из фрагмента I, 6 может показаться, что Иисус, благодаря колдовству (которому он обучился в Египте (ibid., I, 28), обладал некой силой. Это можно, впрочем трактовать не как силу общаться с демонами, а как умение обманывать доверчивых и невежественных людей. В пользу такого понимания говорит текст, явно оценивающий египетских чародеев, как шарлатанов:

"Но ведь ничуть не хуже чудес, совершенных Иисусом, дела чародеев, обещающих еще более удивительные вещи, и то, что совершают выученики египтян, отдающие посреди рынка за несколько оболов свои замечательные знания, изгоняющие бесов из людей, выдувающие болезни, вызывающие души героев, показывающие призрачные роскошные пиры, трапезы, печения и лакомства, приводящие в движение не существующих в действительности животных, являющихся таковыми лишь для воображения"
          (ibid., I, 68, здесь и далее пер. А.Б. Рабинович).
Хотя данный текст показывает, что колдовство Иисуса Цельс считает шарлатанством, мы еще не можем быть уверены, всякое ли магическое искусство обман или, по мнению Цельса, оно имеет под собой реальную основу, поскольку он, когда говорит о том, что человек не превосходит животных ни общественной жизнью, ни знанием божественного, ни колдовством, он оценивает последнее как возможное и даже, видимо, положительное, а именно как особый вид медицины (ibid., IV, 86).

В связи с этим представляется важным проанализировать все тексты Цельса, относящиеся к данному предмету, и более четко определить его позицию. Мы будем распространять то, что говорит Цельс о колдовстве, на магию, и наоборот, поскольку из его текста не видно различия между этими понятиями: хотя иногда он говорит о колдовстве отрицательно (ibid., I, 6, 26), и слово "колдун" использует как бранное (ibid., I, 71; II, 32), есть, как мы упомянули, и использование этого термина в позитивном смысле (ibid., IV, 86). Среди дошедших до нас фрагментов имеется ряд высказываний и рассуждений выражающих, как может показаться, принципиальное неприятие автором магической практики как какого бы то ни было воздействия человека на существо божественного ранга.

К ним в первую очередь следует отнести пересказ фундаментального рассуждения из платоновского "Государства" о неизменности бога (ibid., IV, 14, 18). Критикуя христианское учение о воплощении Христа, Цельс утверждает, что бог, в силу своего совершенства, может измениться лишь к худшему, а такое изменение немыслимо. Однако, даже если изменение происходит не к худшему, то и это невозможно допустить, поскольку изменение - свойство смертного, а не бессмертного. Если же реального изменения бога произойти не может, то остается предположить видимое, кажущееся изменение. Однако, это означает, что бог обманывает. Обман же не является злом лишь при условии, что совершается во благо больного друга, или как хитрость против врага. У бога же нет ни больных друзей, ни врагов, с которыми стоит хитрить, поэтому бог не меняется ни в реальности, ни по видимости. Такая точка зрения вполне может лишить почвы магию, как искусство, прибегающее к воздействию на божественное.

Кроме того, он с явным пренебрежением говорит о возможности явлений богов благодаря колдовству (ibid., I, 9; V, 6), о магических действиях: очистительных и искупительных заклинаниях, изгоняющих демонов звуках и стуках, демоническом оформлении одежд, чисел, камней, растений, корней, и обо всех защитных магических средствах (ibid., VI, 38). По поводу так называемых "варварских имен", являющихся, как нам известно из магических папирусов, неотъемлемым элементом магического искусства, он не только иронизирует (ibid., VIII, 37), но и вообще отказывается видеть в разнообразных именах бога что-либо, кроме обычного языкового различия (ibid., VI, 38). Порицает он магию - вне зависимости от того, воздействует ли она на реальные силы или лишь создает иллюзии - и с моральной точки зрения, говоря, что она вредоносна (ibid., VI, 40) и отвлекает внимание человека, занимающегося ею, на телесное, отвращая от более ценного (ibid., VIII, 60).

Можно добавить еще, что Цельс, перечисляя благодеяния богов, оказанные людям, говорит лишь о тех случаях божественных откровений, которые никак не связанны с магией (ibid., VIII, 45). Упоминаемые им одержимости, гадания по жертвам, видения, оракулы, исцеления - традиционные формы античного откровения и божественной помощи, совершаемые без активного магического участия просителя, от которого не требуется ничего, кроме молитвы и общепринятой жертвы.

Однако, с другой стороны, Цельс, заявив о неизменности божества, в другом месте (ibid., VIII, 55, 58) говорит о тесном участии божественного в земных делах.

"Для всего на земле, вплоть до мельчайших вещей, есть некто, кому дана над этим власть"
- заявляет он, признавая, таким образом, весьма важный для магии принцип тесной связи между земными вещами и божественными существами. В качестве примера такой связи он приводит египетское учение о том, что различными частями тела человека заведуют различные демоны; он приводит даже египетские имена некоторых из них. Признание такой близости между божественным и телесным ослабляет безапелляционность платоновского вывода о неизменности бога.164 

У нас имеется другой фрагмент, еще более колеблющий эту позицию. Убеждая христиан быть благодарными демонам - подателям благ, он, однако, предостерегает от излишнего к ним внимания, говоря, что,

"может быть, не надо игнорировать мудрых людей, которые говорят, что большинство окружающих землю демонов слилось с творением, будучи прикованным к крови, туку, к песнопениям ... они... могут лишь то, что относится к земным делам" (ibid., VIII, 60).
Это явное обвинение божественных существ в запачканности телесным. Но в наиболее явном противоречии с пересказанным им рассуждением Платона, находится его совет, данный христианам.
Христиане, говорит Цельс, "рассчитывают увидеть бога телесными глазами, услышать его голос ушами, чувственными руками касаться его. Так пусть они пойдут в святилище Трофония, Амфиарая и Мопса, где можно видеть человекообразных богов, притом без обмана, настоящих" (ibid., VII, 34, 35).
В связи с этим приходится прибегать к интерпретации платоновского аргумента. Принятая позже в неоплатонических кругах трактовка, согласно которой телесность бога, обнаруживающаяся в божественных видениях, не является ни изменением бога, ни обманом, но возникает в результате нашего восприятия, когда мы оказываемся неспособны созерцать бестелесное бестелесным образом, возникла, видимо, как раз во времена Цельса, при Марке Аврелии, когда теург Юлиан написал так называемые "Халдейские оракулы" и комментарии к ним (Suida s. v. Ioulianos). Но Цельс не обнаруживает знакомства с этим произведением, да оно и маловероятно, поскольку даже такой заинтересованный в данном вопросе человек как Порфирий, познакомился с ними лишь в поздний период своего творчества,165 а разработка такого взгляда на природу богоявления как философской позиции была начата Ямвлихом.

Наиболее естественным, на наш взгляд, является другое решение, о котором мы говорили раньше в связи с Плутархом. В одном из пассажей (ibid., V, 2). Цельс указывает на определенное разделение в мире божественного:

"Иудеи и христиане! Ни один бог и ни один сын божий не спускался и не стал бы спускаться на землю. Если же вы говорите о каких-то ангелах, то чем вы их считаете - богами или чем-то другим? По-видимому, чем-то другим, - демонами".
В связи с этим, весь пассаж из платоновского "Государства" можно отнести к богам в узком смысле слова, как высшим представителям иерархии божественных существ, в которую входят и демоны в качестве низшей, наиболее близкой к материи и потому аффицируемой ступени.

Однако, наш вопрос не ограничивается тем, признавал ли Цельс возможность реального воздействия на существа сверхчеловеческого ранга, но оставлял ли он за этим искусством возможность этически позитивного использования. Ведь для христианских писателей, например, начиная с апологетов, указание на то, что в основании магии лежит общение с демонами непременно означает и полное неприятие ее. То, что языческое понимание демона не совпадало с установившимся в раннехристианской церковной литературе166 , достаточно хорошо известно.167 

Однако в истории языческой богословской мысли существовали разные оценки статуса и характера демонов в сравнении с другими "живыми существами". Здесь можно вспомнить как Платона, у которого к каждому человеку и вообще к любому живому существу приставлен демон (Resp., 620 d-e; Phaedo, 107 d-e; Polit., 271 d; Leg., 905e - 906c), представляющий собой существо промежуточного ранга между людьми и богами (Symp., 202e - 203a), а можно вспомнить и философов более близких Цельсу по времени - Апулея и Порфирия. Апулей, по свидетельству Августина (De civ. dei, X, 9), проводил именно такое разделение между богами и демонами, какое мы обнаружили у Цельса и Плутарха. Однако их этический статус не совсем ясен. Порфирий же прямо говорит о существовании злых демонов (De abst., II, 39-40), которые мучают других и мучаются сами в подземном царстве, с этими демонами связывается и злой вид магии - колдовство (Euseb. Praep. ev., VI, 4, 2).

Бросается в глаза отличие точки зрения Порфирия в вопросе о магии от точки зрения Цельса. Порфирий, хотя он сильно колеблется в своей оценке магического искусства - он говорит и о его позитивной роли, очищении низшей части души и возможности созерцать богов, и об опасности общения с демонами (August. De civ. dei X, 9-10) - он, используя новое понятие теургии, явно стремиться достичь позитивной оценки магии по существу. Цельса же этот вопрос, по-видимому, не интересует. Однако, на наш взгляд, позиция Цельса по отношению к воздействию на низшие божественные сущности позволяет конструировать концепцию добродетельной, благой магии. В пользу этого говорят те тексты, которые ставят магию в один ряд с такими достижениями человека как знание о божественном и политическое искусство (VI, 86), оценка магии как вида медицины (там же)168 , и, наконец, его взгляд на статус демонов.

Таким образом, мы имеем лишь иронически-негативные выпады Цельса против магии. Это вполне может объясняться тем, что он выступает против магии христиан, которых ругает последними словами. В пылу антихристианской полемики даже император Юлиан, относившийся к магии весьма уважительно (Eunap. Vitae sophist., 474 sqq; Iulian. Epist., 12 Bides) и, возможно, сам практиковавший (Theodor. H. E., III, 26), иногда говорит о ней достаточно зло:

"они, [т.е. древние евреи], искуснее, чем вы христиане занимались магией и всенародно показали своим преемникам фабрику этой магии и мерзости"
          (Adv. Christ., пер. А.Б. Рановича).
На основании этих соображений мы не стали бы характеризовать отношение Цельса к магии как полное неприятие. Хотя он не в восторге от магического искусства, его позиция по отношению к нему может быть оценена как осторожная. Он осуждает магию с этической точки зрения, склонен скептически относиться к конкретным формам магических действий, но не отрицает прямо его действенности, хотя и указывает на существование колдунов-обманщиков, действующих лишь на воображение. Вероятно, наиболее адекватное отражение взглядов Цельса мы находим в словах Дионисия, которые он приводит, не высказывая, однако, своего к ним отношения.
"Некий египетский музыкант, - говорит Цельс, - с которым мне случилось встретиться, сказал мне, что она действительна лишь по отношению к необразованным и развращенным людям, а на людей, занимавшихся философией, она никакого действия произвести не в состоянии, так как они своевременно позаботились создать себе здоровый образ жизни" (Orig. Contra Cels., VI, 41).169 
Примечательна роль философии как защиты от магического влияния. Она соответствует не только общему взгляду Цельса на духовное совершенство и отвращение от чувственного к умопостигаемому, как необходимой составляющей благочестия и спасения (ibid., VIII, 49), но и характерной для его времени тенденции рассматривать философию и даже просто образованность (включая и начальное образование) как обязательный элемент спасения души.170 

Итак, подведем итоги. Налицо назревающее принципиальное изменение отношения к магии. Стоически-скептическая позиция, не располагавшая к осмыслению магии, как искусства прибегавшего к общению с демонами, и успешно использовавшегося в охранительных или умеренно-инновационных целях, сменяется позицией среднего платонизма, позицией шаткой, неуверенной, в рамках которой, однако, прямо ставится вопрос о статусе и характере магии. Более того, закладывается основа для позитивной интерпретации магии.

Следующий шаг этой эволюции будет связан с неоплатонической философией и выразится в полемике двух платоников - Порфирия и Ямвлиха, подробно разбирающей все основные проблемы магии как теоретической науки и практики.

Примечания

142 Мы теперь имеем репрезентативное издание этих учебников в русском переводе, осуществленное Ю.А. Шичалиным: Учебники платоновской философии, М. - Томск, 1995.

назад

143 О среднем платонизме см.: Dillon J. The Middle Platonists. A Study of Platonism 80 B.C. to A.D. 220. London, 1977.

назад

144 Merlan Ph. From Platonism to Neoplatonism. Cambridge (Mass.), 1963. P. 34-40.

назад

145 Hopfner Th. OZ. I. § 23-25.

назад

146 Nock A.D. Studies in the Graeco-Roman Beliefs of the Empire // A.D. Nock. Essays on Religion and the Ancient World. P. 33-48.

назад

147 Об этих и других магических феноменах у Плутарха см.: Torndike L. A History of Magic and Experimental Science. Vol. 1-8. New York, 1923-1958. Vol. 1. P. 200ff.

назад

148 На магический характер заклинания askion kataskion lix tetrax damnameneus aision указывают все три источника, сообщающие нам о нем: Clem. Alex. Strom., V, 242; Hesych. s. v., Ephesia grammata; Suida. s. v., Ephesia grammata.

назад

149 Abt A. Die Apologie des Apuleius von Madaura und die antike Zauberei. Giessen, 1908.

назад

150 Стоит сделать оговорку: он не утверждает, что разыскивал рыб именно для еды, но, как и в других случаях, что мог разыскивать их для еды.

назад

151 То, что Апулей иногда прибегает к подлогу, видно в ситуации с его талисманом: будучи обвинен в том, что он обладает стауэткой-скелетом, он принес из дома изображение Гермеса, и заявил, что его-то обвинители и называли скелетом (Ap., 63), как будто наличие статуэтки Гермеса доказывает отсутствие стауэтки-скелета!

назад

152 Garrett S.R. The Demise of the Devil: Magic and Demonic in Luke's Writings. Minneapolis, 1989. P. 5.

назад

153 Aune D.E. Magic in Early Christianity. P. 1514-1515.

назад

154 MacMullan R. Enemies... P. 103.

назад

155 В своей характеристике "невежественного взгляда" на философию Апулей, видимо, опирается на реальную социальную ситуацию. См.: Remus H. Pagan-Christian Conflict over Miracle in the Second Century. University of Pennsilvania, 1979. P. 117-188.

назад

156 О позиции Цельса в вопросе об отношении философии и магии см.: стр. 157.

назад

157 См.: стр. 96.

назад

158 Garrett S.R. The Demise of the Devil... P. 4.

назад

159 Kolenkow A.B. Relationships between Miracle and Prophecy... P. 1492.

назад

160 Gallagher E.V. Divine Man or Magician? Celsus and Origen on Jesus. Society of Biblical Literature, 1982. P. 25-26.

назад

161 Стефен Бенко (Pagan Rome... P. 106), называя Апулея "теургом", по сути дела прав, однако в отношении терминологии он опережает события на сто лет.

назад

162 Такая оценка присутствует не только у сторонников традиционной интерпретации, но и у тех, кого использование социологического подхода могло бы уберечь от этой ошибки (см.: Benko S. Pagane Rome... P. 105; Kee H.K. Medicine... P. 96).

назад

163 Написано, вероятно, ок. 180 г. См.: Origen. Contra Celsum. Translation with Introduction by H. Chadwick. London, 1953. P. XXVI f. Помимо классического исследования Карла Андрессена (Andresen C. Logos und Nomos: Die Polemic Kelsos wider das Urchristentum. Berlin, 1955), укажем на три новейшие работы, без которых не обходится ни один исследователь, обращающийся к социо-культурному анализу сочинения Цельса: Remus H. Pagan-Christian Conflict...; Gallagher E.V. Divin Man or Magician?... Wilken R.L. The Christians as the Roman Saw Them. New Haven, 1984.

назад

164 Перед самим Платоном, видимо, проблема связи магии и неаффицируемости божества не стояла столь остро, как перед современниками Цельса. Насколько можно судить по основному для данного вопроса тексту в "Пире" (202e - 203a), для него было достаточным указать на промежуточное положение демонов между богами и людьми, чтобы обозначить принцип обоснования магии.

назад

165 Dodds E.R. Theurgy. P. 287.

назад

166 Демоны - падшие ангелы и их потомство от смертных женщин. Ср.: Minuc. Fel. Octav., 26; Iustin. Apol. II, 5; Tatian. Adv. Hell., 7; Tertull. Apol., 22; Clem. Alex. Strom., VI, 1, 10.

назад

167 Smith J.S. Towards Interpreting Demonic Powers in Hellenistic and Roman Antiquity // ANRW. Tl. 2. Bd. 16. Hbbd. 1. 1978. Berlin, New York, S. 425-439.

назад

168 В указании на связь магии с медициной Цельс не одинок: см., например: Plin. Nat. Hist., XXX, 2; и Tatian. Ad. Hel., 17-18. О проблеме в целом см.: Kee H.C. Medicine... P. 1-8.

назад

169 О среднеплатонических основаниях демонологии Цельса и его отношении к магии в этом аспекте см.: Wilken R.L. The Christians... P. 120-125.

назад

170 Merlan Ph. Religion and Philosophy from Plato's "Phaedo" to the Chaldaean Oracles // Journal of History of Philosophy. 1963. Vol. 1. P. 163-176.

назад



дальше