Сетевой издательский проект ARISTEASСетевой издательский проект"ARISTEAS"

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение
   Обзор источников
   Обзор научной литературы
Глава I. Эволюция магии
   1. Магия вклассический период
   2. Магия по данным defixionum tabellae позднеклассического и эллинистического времени
   3. Магия эпохи римской империи по данным магических папирусов
   4. Появление теургии как особой формы магии
Глава II. Магия в социо-культурном контексте
   1. Тенденции эволюции отношения к магии в поздней античности
   2. Стоическая идеология у Цицерона
   3. Магия в художественной литературе эпохи Августа
   4. Трагедия и эпос во второй половине I-ого века: Сенека, Лукан, Стаций
   5. Магия в идеологии среднего платонизма.
       Плутарх Херонейский.
       Апулей из Мадавры.
       "Правдивое слово" Корнелия Цельса.

   6. Полемика Порфирия и Ямвлиха.
       Письмо Порфирия к Анебону.
       Трактат Ямвлиха De mysteriis.
Заключение
   Список литературы   
   I. Источники.   
       Издания папирусов, табличек и амулетов.
    II. Литература.   
Список сокращений



ПЕТРОВ Андрей Валентинович | Теургия: социо-культурные аспекты возникновения философски интерпретированной магии в античности

Монография составлена на основании диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Специальность 07.00.03 - Всеобщая история (История Древнего Рима/Древней Греции), защищенной на историческом факультете Санкт-Петербургского Университета в 1997 г. © 2001 г. А.В.Петров; © 2001 г. Центр Антиковедения СПбГУ

Глава II. Магия в социо-культурном контексте.
3. Магия в художественной литературе эпохи Августа

Практически у всех крупных авторов этого периода фигурируют магические сюжеты. У Вергилия в "Энеиде" (IV, 476-498) Дидона, желая скрыть свое намерение покончить с собой, прибегает к колдовскому обряду, якобы для внушения любовных чувств Энею, или для того, чтобы самой избавиться от них. В "Буколиках" (VIII, 63-108) пастух Алфисбей поет о колдовском обряде имеющем ту же цель. Гораций в 8ой сатире 1ой книги (vv. 17-50) описывает, как две колдуньи, Канидия и Сагана, вызывают души умерших; 5й эпод посвящен приготовлению любовного зелья Канидией, Саганой и Вейей из человеческой печени, мозга и т.д.; а в 17ом эподе автор умоляет Канидию снять с него заклятье. Тибул (I, 2, 43-64; 5, 9-12; 8, 1-6 и 17-26) и Проперций (I, 1, 19-24; III, 6, 25-30; IV, 1 b, 106; 4, 51-52) несколько раз обращаются к магическим сюжетам. Овидиева Ипсипила в своем письме Ясону (Her., VI, 83-98), описывает возможности колдуньи-Медеи, увещевая его не доверять ей. Развернутое описание магических действий Медеи, возвращающей молодость старцу, Овидий дает в 7ой книге "Метаморфоз" (vv. 164-292), а в 16ой (vv. 251-305) представляет сцену превращения Цирцеей людей в свиней. Попробуем классифицировать эти сюжеты.

Магические обряды Дидоны и Алфисбея у Вергилия, так же как и Медеи и Цирцеи у Овидия не претендуют на реалистичность и современность. Во-первых, все они отнесены в героическую древность. Во-вторых, они либо связаны со сказочными мотивами, как действия Дидоны и Медеи, где первая прибегает к услугам жрицы из волшебной Эфиопии, а вторая путешествует на колеснице, запряженной драконами,131 либо прямо представляют собой сказочный сюжет, как волшебство Цирцеи (владычица острова превращает людей в животных), либо являются откровенным переложением классических греческих сюжетов, как тот же эпизод с Цирцеей, пересказывающий соответствующую сцену Гомера (Od., X, 210-574) и песнь Алфисбея, обнаруживающая влияние 2ой идилии Феокрита. В этот контекст гармонично вписываются и характеристики героев, показывающие их сверхъестественные способности. Колдунья, помогающая Дидоне у Вергилия и Медея у Овидия могут остановить реки (Verg. Aen., IV, 489; Ovid. Her., VI, 87; Met., VII, 199), препятствовать движению светил (Verg. Aen., IV, 489; Her., VI, 85-86; Met., VII, 207-208), заставить двигаться деревья (Verg. Aen., IV, 491; Her., VI, 88; Met., VII, 204-205) и т.д.

Сказанное относится к характеристике сюжетов в целом и не означает, что в данных сценах вовсе отсутствуют современные мотивы и римский колорит. Так, в песне Алфисбея вертишейка феокритовского рефрена ("вновь привлеки, вертишейка, под кров мой милого друга": v. 17 и др.) заменена на более близкое римлянам carmen ("Дафниса вы приведите домой, приведите, заклятья": v. 67 и др.); добавлен традиционный римский элемент - сведение урожая с полей (v. 98), восходящий к древнейшему, видимо, римскому свидетельству о колдовстве (Законы XII таблиц, Tab. VIII, 8 a, b; ср. Apul. Apol., 47). Магические элементы описания действий Дидоны носят либо весьма общий, либо литературный характер. Призывание Хаоса, Эреба и трехликой Гекаты (v. 511) настолько естественно, что не нуждается в особом объяснении, так же как и окропление "мнимой Аверна водой" (v. 512). Все это - лежащие на поверхности указания на обращение к подземному миру. Распущенные завязки на одежде, разутая нога, использование муки (vv. 517-518) восходят к римской жреческой практике и, может быть, отчасти к Гомеру (Od., XI, 28).

В большей мере имеют отношение к реальным магическим процедурам указание на восковую фигурку (v. 508), медный серп, которым срезают травы (v. 513) и hippomanes (vv. 515-516) - нарост на лбу жеребенка. Одежда Энея и его восковое изображение, которые Дидона кладет на костер, - безусловно реальные элементы обряда симпатической магии. Но это не дает нам надежного основания для вывода, что Вергилий использует для своего описания современную ему магическую практику, поскольку оба этих элемента могли им заимствоваться из той же 2ой идиллии Феокрита (vv. 28-28, 53-54), которую он взял за образец для песни Алфисбея. Использование меди в магии достаточно хорошо засвидетельствовано, однако упоминание именно медного серпа для срезания трав лунной ночью, скорее всего, указывает на литературную традицию о Медее, восходящую к греческим трагикам, и в первую очередь, к Софоклу. На зависимость Вергилия от Софокла в отношении образа Медеи, срезающей травы медным серпом, указывал Макробий в Сатурналиях (V, 19, 8-11), приводя цитату из его утраченной трагедии Rizotomoi:

Отвращая свой взор от работы руки,
Она сок мутно-белый, стекающий с ран
Ядовитого зелья, в сосуд медяной
Осторожно приемлет...
А в ларцах сокровенных хранятся пучки
Ею срезанных трав.
Их она с причитанием громким в [ночи],
Обнаженная, медным ссекала серпом.
(Фр. 489 Nauck = 534 Radt, Пер. Ф.Ф.Зелинского).
И резюмирует свое наблюдение:
"это говорит Софокл, автор, от которого, без сомнения, Вергилий заимствовал медные серпы".
Hippomanes, который в другом месте у того же Вергилия оказывается "соком, выделяющимся из кобыльей утробы" (Georg., III, 280-281), о чем говорит и Плиний Старший (NH, XXVIII, 180-181), а у Феокрита (Id., II, 48-49) и Гигина (Hygin. Fab., 250, 273) является травой, действительно, представлялся наделенным особой силой возбуждать любовную страсть или, скорее, половую агрессивность, поскольку изначальное его использование связано с возбуждением вожделения у коней, насколько можно судить по традиции в целом. На основании этого, какой-нибудь нарост на голове жеребенка вполне мог использоваться в симпатической любовной магии, в пользу чего говорит и свидетельство Ювенала, сообщающего, что мозгом жеребенка Цезония опоила Калигулу (VI, 614-619). Дополнительная характеристика hippomanes-сока в "Георгиках" (III, 822-823): Мачехи злые тот сок испокон веков собирали, Всяческих трав добавляли к нему и слов не безвредных, (пер. С.И. Шервинского) может быть интерпретирована как ссылка на современную Вергилию практику народной магии, однако в не меньшей степени, как нам кажется, это является развитием литературной традиции, идущей от мифа о Главке (Hygin. Fab., 250, 273), которого, по наущению Афродиты, растерзали собственные кобылицы, которым он не давал сходиться с конями. Прежде чем растерзать Главка, кобылицы щипали траву hippomanes. Если мы обратимся к рассказу Павсания (V, 27, 2-4) о статуе коня в Олимпии, в котором "заключено нечто внушающее коням бешеную страсть", то, предположив, что под этим "нечто" скрывается hippomanes, что наиболее естественно, мы увидим, что Павсаний также, вслед за Аристотелем, Вергилием и Плинием, принимает участие в литературной разработке темы, заявленной мифом: Павсаний сообщает, что такое необычное действие статуи является делом какого-нибудь колдуна-мага.132 Таким образом, свидетельства о любовной силе hippomanes, восходя первоначально к мифу, составляют литературную традицию, в которой Аристотель и Плиний стоят на более научной точке зрения, указывая на естественное происхождение этого явления, а Феокрит, Вергилий и Павсаний приводят его в ту или иную связь с магией.

Итак, заключая характеристику магических сюжетов у Вергилия, отметим, что у нас нет никаких надежных свидетельств, показывающих, что он, изображая магические действия, обращался за материалом к современной ему магической практике, но напротив, он явно зависит от литературной традиции.

Переходя к характеристике двух типологически близких сюжетов у Овидия, сразу заметим, что на рассказе о Цирцее (Met., VII, 251-305) нет смысла останавливаться, так как он не содержит ничего, что отличало бы его от гомеровского. Поэтому мы обратимся к магическим элементам в сюжете о даровании молодости Медеей Эсону, отцу Ясона.

В первую очередь отметим присутствие не магических, чисто литературного происхождения элементов. Во-первых, молитва Медеи богам (vv. 192-219) отличается весьма мирным характером, особенно заметным в сравнении с магическими молитвами у Лукана (Phars., VI, 695-718, 730-749) и Стация (Theb., IV, 473-487, 501-518). Молитва адресована Ночи (v. 192), звездам (v. 193), трехликой Гекате (v. 193-194), Земле (v. 196), воздуху, ветрам, озерам, рекам, горам, богам лесов и ночным богам (v. 197-198), то есть не содержит в своем обращении ничего специфически магического, за исключением разве что Гекаты и ночных богов. Характеристика собственного могущества дается также, как у Вергилия, как мы уже говорили, т.е., скорее, через указание на сверхъестественные способности в отношении рек, светил и т. п., на вещи для практической магии, в сущности, бесполезные. Специально характеристикой этого набора качеств мы займемся позднее (см. стр. 125). Здесь же укажем, что Медея не ссылается ни на свое особое отношение к богам, ни на особое знание, но говорит в самом общем виде. Можно добавить, что в тексте не видно устойчивых специфических формул, роднящих язык молитвы, если не с магическими папирусами, то хотя бы с языком табличек с заклятьями. Молитва Медеи - хорошее литературное обращение к общеизвестным богам, разве что с некоторыми странностями. Способ принесения жертвы до определенного момента может быть как колдовским обрядом вызывания души умершего, так и обычной жертвой подземным богам: принесение в жертву черной овцы, возлияние вина и молока (vv. 244-246), тройное очищение огнем, водой и серой (v. 261) восходят к классической греческой традиции.133 Складывается впечатление, что любой человек, совершая традиционное жертвоприношения подземным богам, станет колдуном, попросив их вывести на свет душу умершего. Вряд ли это могло восприниматься всерьез после Горация. Не магической, но сказочной, является, по нашему мнению и цель действа - омоложение. Магическим, скорее, является способ омоложения - просьба к владыкам царства умерших не забирать душу, сопровождаемая жертвой и зельем. Элементом, придающим описываемому Овидием действию магический колорит, является место, где Медея собирает травы. Традиционной Колхиды для Овидия уже недостаточно, он предпочитает Фессалию, обращаясь, правда, тоже к литературной традиции, восходящей ко временам Аристофана (Nub., 748-751) и Платона (Gorg., 513 a). Для самих Аристофана и Платона традиция, повествующая о фессалийском колдовстве, была, конечно, фольклорной, происходящей из среднего слоя их полиса, но для Овидия она является литературной и иностранной. Он ведь не отправляет Медею к марсийским колдунам! Начало действия (vv. 180-183, 188-191) весьма впечатляюще - в полнолуние, распоясав платье, босая Медея простирает руки к звездам, трижды оборачивается назад, смачивает волосы водой и трижды воет. Всё перечисленное - вполне колдовские элементы, находящие свои параллели далеко за пределами римского померия. Особенное внимание здесь привлекает, конечно, троекратный вой, который, почерпнул ли его Овидий из неизвестного нам литературного источника или, в порядке исключения, обратился к народному мнению по данному вопросу, принадлежит, безусловно к сфере, выходящей за грань нормативной религиозной практики римлян первого века. Хотя мы не можем надежно классифицировать этот обычай как реальный магический акт, представляется, что для этого достаточно общего соображения о традиционной мифологической и культовой связи Гекаты и Артемиды (ипостаси трехликой Гекаты) с собакой.134 Магические элементы можно усматривать и в составе приготовляемого Медеей зелья: корни, семена, цветы и соки растений, камни с Востока, чистый песок, роса, собранная лунной ночью, крылья филина, внутренности волка-оборотня, кожа змеи, печень оленя-самца, голова вороны (vv. 264-274). Из этого набора выделяются своей осмысленностью собранная лунной ночью роса, которая могла впитать силу Луны-Гекаты, кожа змеи - символ омоложения, голова ворона - символ долголетия. Напротив, использование камней в качестве компонента варева было бы новостью для магов. Камни, конечно, использовались, но либо прикладывались к больным органам, либо применялись как амулеты. Однако, следует заметить, что упоминание восточных камней в качестве, очевидно, экзотики, весьма любопытно. Для данного периода, это, насколько нам известно, единственный пример связи магии с Востоком в римской художественной литературе. Таким образом, если Овидий хотел изобразить магический акт достоверно и на современном ему материале, то это получилось у него весьма неудачно. Однако, нам кажется, что это является лучшим свидетельством того, что Овидий к этому и не стремился. В какой-то мере это нежелание объясняется жанром произведения, но, как мы увидим дальше, даже высокий жанр эпоса не помешал ни Лукану, ни Стацию отразить в своем повествовании реальность повседневной жизни, не ограничиваясь опорой на литературную традицию. Вероятно, Овидий сознательно исключал из числа своих источников о магии представления современного ему среднего слоя.135 

В отличие от Вергилия и Овидия, для Горация, Тибула и Проперция колдовство в немалой степени является элементом повседневной жизни.

Когда мы обращаемся к теме магии у Горация, первое, что привлекает наше внимание, это то, что выводимые в его сочинениях колдуньи - его современницы и даже соседки. Канидия, Сагана, Вейа, Фолоя - не экзотические и вместе с тем традиционные Медея и эфиопская жрица. Они живут в Неаполе (Ep., 5, 43), совершают свои обряды на ближайшем кладбище (Sat., I, 8) и даже сам Гораций испытал на себе силу их чар (Ep., 17). От Горация мы узнаем, что колдуньи находятся в весьма тесном корпоративном общении - они учатся друг у друга, или как минимум покупают рецепты (Ep., 17, 50), вступают в конкуренцию друг с другом (Ep., 5, 71-72). Если Вергилий и Овидий совершенно индифферентно относятся к тому, в какой степени традиционными являются магические процедуры, осуществляемые их героями, и мы не можем найти указаний ни на глубокую, освященную веками древность, ни на новаторство, то у Горация позиция более выражена: он явно указывает на изобретение нового рецепта Канидией (Ep., 5, 74-75). Таким образом магия оказывается у него делом хотя и злым, но творческим. Благодаря этому, магия, описанная поэтом, производит впечатление занятия современного и вполне обычного.

Однако, на уровне отдельных элементов наблюдается немалое сходство с традиционной образностью Вергилия и Овидия. Молитвы (или заклинания) колдуний адресованы общеизвестным богам - Ночи и Диане (Ep., 5, 51) или Гекате (Sat., I, 8, 33); чуть более экзотичной является фурия Тизифона (ibid.). Жертвы их также сходны - Канидия с Саганой приносят черную ярку (ibid., 27-28), используют "травы ядом на лугах набухшие в Иолке и Иберии" (Ep., 5, 21-22), Сагана вокруг "кропит водой авернскою" (ibid., 25-26). Не новы и некоторые элементы внешности - Канидия идет босиком, растрепав волосы (Sat., I, 8, 24). Тема Медеи продолжает оставаться образцовой: Гораций говорит о колхидском пламени (Ep., 5, 24), а сама Канидия ссылается на Медею как на автора рецепта используемого ей яда (ibid., 61-68).

Но более чем сходство, обращают на себя внимание отличия. Хотя молитвы и адресованы традиционным богам (что, следует напомнить, вполне может быть частью реального колдовского действа), стиль их меняется. Канидия, правда, не угрожает своим богам, но явно натравливает их на свою жертву (ibid., 50-58). Жертвенное животное заклается не по правилам нормативной религии, как у Овидия, а демонстративно "диким" способом: Канидия с Саганой "теребили и рвали зубами черную ярку" (Sat., I, 8, 27-28).

Появление этих особенностей не является результатом обращения к практике повседневной жизни, но следствием идеологической переориентации. Здесь следует вспомнить о том, что мы говорили, характеризуя негативную тенденцию в оценке магии в первом веке в целом, а именно, о формировании отталкивающего образа колдуна. Гораций, создающий в 5ом эподе яркий образ человеческого жертвоприношения, ставя эмоциональный акцент не на ромаэтически страшной таинственности, как Овидий или Вергилий, но на чувствах сострадания, ненависти, отвращения, стоит на идеологически иной позиции, чем они, будучи более активным в своем отношении к магической практике, видимо, рассматривая ее как реальное зло, а не как любопытный сюжет, могущий придать остроту повествованию.

Впрочем, у Горация уже появляются некоторые элементы, заимствованные не из литературной традиции, но из обыденной жизни. К ним, по нашему мнению относится описание фигурок, используемых Канидией и Саганой в акте любовной магии (Sat., I, 8, 30-32):

Вынули образ какой-то из шерсти; другой же из воску. Первый был больше, как будто грозил восковому; А этот робко стоял перед ним, как раб, ожидающий смерти. (Здесь и далее пер. М. Дмитриева)
Параллель этому описанию, напоминающему кукольный спектакль, в предшествующей Горацию литературной традиции нам неизвестна, но в подлинных магических документах - греческих магических папирусах из Египта - мы обнаруживаем описание весьма близкое этому:
"взяв серу или глину от гончарного круга, вылепи два существа - мужское и женское; мужское сделай вооруженным как Арес, держащим в левой руке меч и поражающим правую подключичную область женского существа, а ее - обращенной лицом к нему и стоящей на коленях" (PGM, IV, 298-301).
Если добавить сюда текст из другого праксиса, содержащегося в том же Большом парижском магическом папирусе:
"взяв магнит, вырежи Афродиту всадницу, сидящую на Душе, правящую [ей] левой рукой, с перевязанными локонами, а под Афродитой и Душой - Эрота, стоящего на шаре, держащего горящий светильник и жгущего Душу, а в другой части камня - Душу и Эрота, схватившихся друг с другом" (PGM, IV, 1724-1740),
то будет видно, что описание данное Горацием соответствует некой реально существующей и разнообразной практике любовных магических действий, основанных на изображении противоборствующих сторон.

К этому, на наш взгляд, более, чем вероятному свидетельству об обращении Горация к современной ему реальной магической практике (не обязательно, правда, римской), можно добавить еще два. Мы имеем в виду, во-первых, указание на связь магии с покойниками и упоминание амулетов. О распространенности использования погребальных атрибутов, кладбищ, предметов связанных с казнями можно судить по тем ссылкам на авторов первого и второго века, которые приводились нами во вводной части этой главы , а также по роли некромантии (вызывании души умершего) в Греческих магических папирусах. Если связь магии с покойниками указывается Горацием несколько раз (действие Сатиры I, 8 происходит на кладбище, в 5ом эподе упоминается использование кладбищенских ветвей фиг и кипариса (vv. 17-18), в 17ом эподе говорится, что Канидия опытна в развеивании праха мертвых нищих (vv. 47-48), то амулеты упоминаются лишь однажды: когда колдуньи убегают с кладбища, испуганные треском расколовшейся статуи Приапа, у них

"попадали ... даже запястья с рук у обеих" (Sat., I, 8, 48-50).
В заключении характеристики темы магии у Горация укажем и на то, что у него мы находим и важную социальную характеристику современных ему колдуний. Обращаясь к Канидии, он вскользь замечает:
"тобой довольно я уже наказан был,
любимица матросов и разносчиков" (Ep., 17, 19-20).
Таким образом, характеризуя тему магии у Горация следует отметить
во-первых, его принципиальное отличие от Вергилия и следующего ему Овидия, архаизирующих и героизирующих магию, состоящее в том, что он рассматривает магию как явление повседневной жизни.

Во-вторых, Гораций в некоторой степени продолжает зависеть от той же литературной традиции на уровне элементов, от которой он отказался на уровне описания магических действий в целом.

В-третьих, для описания магических действий Гораций черпает материал из современной ему реальной магической практики.

В еще большей мере в обыденную жизнь погружены магические сюжеты у Тибула и Проперция. Все они без исключения являются частями бытовых сцен и может даже создаться впечатление, впрочем, не совсем верное, как мы попытаемся показать, что они лишены идеологической подоплеки.

Кроме того, они в еще меньшей степени, чем у Горация, связаны с литературной традицией, представленной у Вергилия и Овидия.136 Влияние этой традиции видно только в употреблении эпитета Cytaines137 (Prop., I, 1, 24), смысл которого еще не настолько размылся, чтобы обозначать просто "волшебный", так как он прилагается к рекам, а не к заклинаниям (Tunc ego crediderim vobis et sidera et amnes posse Cytaines ducere carminibus), и в характеристике магических трав, как трав Медеи (Tib., I, 2, 53).

О том, что, говоря о магии, Тибул и Проперций обращаются к современной им реальности, говорит, как и у Горация, помещение колдунов в низший социальный слой. Так, Тибул пишет (I, 8, 1-6):

Не утаишь от меня значенья любовных намеков,
Тайны, звенящей подчас в шепоте сдержанных слов.
Жребий, внутренность жертв, не нужны мне для их толкованья,
Я предсказаний судьбы в щебете птиц не ловлю:
Руки волшебным узлом, сама мне Венера связала, -
Мудрость я эту постиг, многими битый плетьми.
Почти такой же набор дивинаторных практик мы встречаем и в речи астролога, рекламирующего свой способ предсказания будущего, приводя примеры сбывшихся предсказаний, и в заключение противопоставляющего астрологию другим видам прорицаний (Prop., IV, 1 b, 103-106):
Так и Юпитера грот не вещает в ливийской пустыне,
Или те жилки, в каких видны решенья богов,
Или великий знаток движения крыльев вороньих,
Или волшебной водой вызванный призрак могил.
Мы видим близкое соответствие двух приведенных фрагментов - гадатели по жребиям (Tib.: sortes) и египетские жрецы (Prop.: Libyae antrum) остаются без параллели, но гаруспики, гадающие по внутренностям (Tib.: conscia fibra deorum; Prop.: sibi conmissos fibra locuta deos), авгуры, гадающие по птицам (Tib.: cantus avis; Prop.: motas cornicis alas) и колдуны (Tib.: magicus nodus; Prop.: magicae aquae) присутствуют в обоих текстах.

Все эти виды дивинации почти полностью совпадают с теми, которые брат Цицерона Квинт отверг как совершенно ничтожные (Cic., Div., I, 132):

"А теперь я хочу заверить, что я не признаю ни тех, которые гадают по жребию, ни тех, которые прорицают за деньги, ни тех, которые занимаются психомантией, в общем, никого из тех, к которым обычно прибегает твой друг Апний. Ни во что я не ставлю также ни авгура из племени марсов, ни гаруспиков, бродящих по деревням, ни толкущихся у цирка астрологов, ни гадателей Исиды, ни толкователей снов".
Если, доказывая литературную ориентированность магических сюжетов у Вергилия и Овидия, мы подчеркивали невыраженность у них специфически магических особенностей, то у Тибула и Проперция такие особенности обнаруживаются без труда.

Оба поэта подчеркивают специфический характер действий колдунов: их деятельность - magicum ministerium (Tib., I, 2, 44), их речь - magicus stridor (Tib., I, 2, 49), из заклинания - magicum carmen (Tib., I, 2, 64), их жертвенник - magicus focus (Prop., I, 1, 20), их вода - magica aqua (Prop., IV, 1b, 106). Кроме того, Тибул указывает на то, что колдуньи обладают особой, только для них характерной силой:

Ей лишь одной вручены волшебные травы
Медеи, Ей лишь дано усмирить лютых Гекаты собак.
Обращаясь к целям, которые преследуют описываемые Тибулом и Проперцием маги, мы обнаруживаем:
1) внушение любовного чувства (Tib., I, 8, 17-26; Prop., I, 1, 19-24; III, 6, 25-30),
2) освобождение от него (Tib., I, 2, 61-64),
3) заколдовывание враждебного человека (Tib., I, 2, 43-44; 56-60),
4) исцеление (Tib., I, 5, 9-12),
5) предсказание будущего, причем в явно магической форме - путем psycho- или nekyomanteia (Prop., IV, 1 b, 103-106).
Таким образом, намного менее обширные тексты этих двух поэтов дают нам примеры любовной (1, 2), агрессивной (3), медицинской (4) и дивинаторной (5) магии.

Если говорить о какой-либо идеологической нагрузке данной группы текстов, имея в виду не столько цели самих поэтов, сколько то впечатление, которое складывается при их чтении, то надо заметить, что, в силу, видимо, общей любовной тематики их сочинений, магия сопоставляется с любовью по силе и характеру воздействия.

Во-первых, воздействие, оказываемое магией на человека, адекватно тому, какое оказывает любовь:

Сердце моей госпожи склоните ко мне поскорее,
Сделайте так, чтоб она стала бледнее меня
- обращается Проперций к колдуньям (Prop., I, 1, 21-22).

Во-вторых, влюбленный человек по отношению к возлюбленному обладает силами под стать магическим (Tib., I, 8, 1-6), так же как и тот, кто является предметом любви - по отношению к влюбленному (Tib., I, 8, 24-26):

Нет, не нужна красоте помощь ночной ворожбы;
Чар и дурмана вредней - прикоснуться к любимому телу,
В долгом лобзаньи прильнуть, ноги с ногами сплести.
Наконец, указывается и принципиальное различие столь сходных сил - магической и любовной (Prop., III, 6, 25-28):
Не благонравием, нет, - ворожбой одолела злодейка,
Кружится, водит его нитью своею волчок;
Мерзостной жабы влечет раздутое чарами брюхо,
Косточек тайный набор из рассеченной змеи,
где видно, что, в отличие от любви, магия противоестественна, что подчеркивается и отвратительными подробностями. В этой характеристике магии, как действия, совершающегося вопреки природе, мы склонны видеть следы той стоической идеологии, которая создавалась просветительской деятельностью Цицерона.

Примечания

131 Можно добавить, что и сама цель действия - возвращение молодости - относится к сфере сказочного, а не магического.

назад

132 То, что под магом имеется в виду персидский маг, видно из V, 26, 5-6.

назад

133 Dodds E.R. Theurgy. P. 296. N. 109.

назад

134 Геката традиционно представляется в сопровождении собак (Luc. Philops., 24), иногда имеет вид собаки (Luc. Philops., 14).

назад

135 Исключение составляет лишь сюжет о сипухах, которые, по римскому народному представлению, являются колдуньями-оборотнями (Fast., VI, 131-148).

назад

136 Особое место, занимаемое характеристикой могущества магов, заставляет нас обсуждать этот сюжет отдельно. См.: стр. 126.

назад

137 Киты - родной город Медеи.

назад



дальше