Сетевой издательский проект ARISTEASСетевой издательский проект"ARISTEAS"

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение
   Обзор источников
   Обзор научной литературы
Глава I. Эволюция магии
   1. Магия вклассический период
   2. Магия по данным defixionum tabellae позднеклассического и эллинистического времени
   3. Магия эпохи римской империи по данным магических папирусов
   4. Появление теургии как особой формы магии
Глава II. Магия в социо-культурном контексте
   1. Тенденции эволюции отношения к магии в поздней античности
   2. Стоическая идеология у Цицерона
   3. Магия в художественной литературе эпохи Августа
   4. Трагедия и эпос во второй половине I-ого века: Сенека, Лукан, Стаций
   5. Магия в идеологии среднего платонизма.
       Плутарх Херонейский.
       Апулей из Мадавры.
       "Правдивое слово" Корнелия Цельса.

   6. Полемика Порфирия и Ямвлиха.
       Письмо Порфирия к Анебону.
       Трактат Ямвлиха De mysteriis.
Заключение
   Список литературы   
   I. Источники.   
       Издания папирусов, табличек и амулетов.
    II. Литература.   
Список сокращений



ПЕТРОВ Андрей Валентинович | Теургия: социо-культурные аспекты возникновения философски интерпретированной магии в античности

Монография составлена на основании диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Специальность 07.00.03 - Всеобщая история (История Древнего Рима/Древней Греции), защищенной на историческом факультете Санкт-Петербургского Университета в 1997 г. © 2001 г. А.В.Петров; © 2001 г. Центр Антиковедения СПбГУ

Глава II. Магия в социо-культурном контексте.
2. Стоическая идеология у Цицерона

Переходя с сочинению "О дивинации", отметим, что нас не должно смущать отсутствие в трактате терминов, обозначающих магию или колдовство. В сочинении Ямвлиха, например, полностью посвященном данной теме, термин goes употребляется лишь трижды (De myst., III, 25, 26; VII, 5), а mavgeia вовсе отсутствует. Даже то, что магические феномены в "De divinatione" упоминаются редко124 , не мешает нашему анализу, поскольку Цицерон, обсуждая гадание и суеверие, фактически задает рамки для более широкой сферы религиозной деятельности, в которые магия обязана будет войти, если захочет удовлетворить цицероновским критериям нормативности.

Итак, перейдем к самому трактату. Сочинение Цицерона "О дивинации", написанное во второй половине 44 г. до н.э. состоит из двух книг, первая из которых является речью его брата Квинта, защищающего существование дивинации, а вторая - ответом ему самого автора, оспаривающего его позиции. Квинт привлекает для аргументации стоическую философию, Марк - скептическую.125  Это не значит, что Квинт правоверный стоик, а Марк исключительно скептик. В первую очередь, они обыденные люди, с легкостью отличающие свою личную позицию от философской, как Квинт, который говорит: "Я и сам так считал, что мнения стоиков о дивинации слишком уж суеверны"126 (II, 100), или выбирающие из разных философских систем то, что им приглянулось, как Марк, не только близкий академическому скептицизму, но и не чуждающийся стоицизма, будь то стоицизм Посидония или Панеция, а также учения Эпикура, следуя в этом своему учителю Антиоху Аскалонскому127 . Выбор этих двух философских позиций вполне понятен - это две наиболее авторитетные школы того времени, на что и указывает Цицерон в конце трактата:

"Если бы Карнеад не оказал сопротивление произволу [стоиков], то, право, не знаю, пожалуй, только их и считали бы философами" (II, 150).

Предметом обсуждения является само существование предсказания будущего, на возможности которого настаивает Квинт, а Марк отрицает. Но позиции их в отношении предсказаний сложнее, чем простое утверждение или отрицание, что не всегда учитывается.128 Квинт, например, просто выкидывает из рассмотрения целый ряд религиозных феноменов, мотивируя это тем, что они лишь "случаи злоупотребления по невежеству, из тщеславия, из лукавства":

"я не признаю ни тех, которые гадают по жребию, ни тех, которые прорицают за деньги, ни тех, которые занимаются психомантией ... Ни во что я не ставлю также ни авгура из племени марсов, ни гаруспиков, бродящих по деревням, ни толкущихся у цирка астрологов, ни гадателей Исиды, ни толкователей снов. Всем им чуждо искусство дивинации, все они невежды в этом..." (I, 132).
Таким образом, видно, что у Квинта имеются критерии достойного и недостойного видов предсказаний, не выраженные в явном виде в его речи, ибо приведенный текст - всего лишь отрывочное замечание, без обоснования, без контекста. Также и Марк, отрицая предсказание будущего по существу, говорит о необходимости сохранения существующих государственных институтов дивинации, весьма цинично указывая на полезность таких институтов в целях управления:
"учитывая воззрения простого народа, и в коренных интересах государства необходимо поддерживать и нравы и религию, и учения, и права авгуров, и авторитет их коллегии" (II, 70; ср.: II, 28).
Итак, обратимся для более подробного рассмотрения сначала к речи Квинта. Он начинает с указания на реальность, повсеместную распространенность и важность предсказания будущего (I, 10-33); затем, он дает классификацию искусства дивинации, выделяя естественную и искусственную, как два ее вида (I, 34); в первый он включает прорицания оракулов (I, 34-38), в снах (I, 39-65) и в состоянии исступления (I, 65-71); во второй (I, 72-108) - гадание по внутренностям, по птицам, по чудесным явлениям, по звездам (I, 72, 90-92). Заключает он свою речь теоретическим резюме (I, 109-131) в котором он указывает три источника дивинации: бог, судьба и природа (I, 125-131), и обосновывает искусственную дивинацию ссылкой на опытным путем приобретенное знание примет, которое, в свою очередь, возможно благодаря симпатии - взаимной связи всех природных явлений (I, 109, 118-119), а естественную - через родство человеческой души с божественным разумом, с которым она как раз и общается, освободившись от уз тела во сне или исступлении (I, 110). А последней тирадой (I, 132) Квинт открещивается от целого ряда гаданий, в том числе и чисто магического, как не заслуживающих внимания.

План речи Квинта вполне здравый и не вызывает нареканий. Упрек, делаемый ему современной критикой, состоит в том, что он слишком иллюстративен.129 Его речь - сплошные примеры результативной дивинации. Эта иллюстративность, заменяющая доказательство, является сознательным принципом:

"я считаю, - говорит он, - что в этих вопросах факты имеют большее значение, чем поиски причин" (I, 12).
Такой стихийный эмпиризм Квинта, очевидно проигрывающий в сравнении с хорошо аргументированной позицией его брата, может, конечно, быть уловкой Цицерона, решившего облегчить себе задачу, заранее ослабив позиции противника. Однако и без этого допущения такая особенность речи Квинта объяснима. Квинт представляет здесь тип человека к которому Цицерон, видимо и адресовал свое сочинение: это культурный человек, с одной стороны, чувствующий себя не чуждым философии, или по крайней мере вынужденный считаться с господствующими философскими взглядами, а с другой, относящийся с глубокой симпатией к религии, особенно в том, что касается чудесного (стоит отметить, что это не обязательно человек религиозный). Вторая сторона его натуры может даже в некоторой степени преобладать, в чем его нередко упрекает Марк.

Речь Марка построена по сходному плану, выигрывающему, однако, в подробности и стройности, ибо Квинт, увлеченный приведением примеров, не всегда четко разграничивает обсуждаемые темы. Сначала Марк ставит вопрос о предмете дивинации (II, 9-26), показывая, что неясности возникают даже при определении того,что такое дивинация. Затем он переходит к классификации видов дивинации, также выделяя искусственную и естественную (II, 26-27). В описании искусственной дивинации он более подробен. Он разбирает по очереди гадание по внутренностям (II, 28-41), по молниям (II, 42-49), по чудесным явлениям (II, 49-50), дает небольшой очерк происхождения гаруспиций (II, 50-51), затем переходит к гаданию по знамениям (II, 53-69), ауспициям (II, 70-84), гаданию по жребиям (II, 85-87) и, наконец, к халдейской астрологии (II, 87-99). В речи Марка о естественной дивинации (II, 100-150) теоретическое и историко-философское рассуждение демонстративно противопоставлено иллюстративности Квинта. После вводного обзора и критики мнений стоиков (II, 101-109), Марк переходит к критике отдельных утверждений и примеров Квинта (II, 110-147). Завершается речь Марка о снах, и естественной дивинации в целом, теоретическим и программным резюме (II, 148-150), в котором он утверждает, что причиной живучести искусства предсказания будущего являются человеческая слабость (II, 148) и страх (II, 150), и что дивинация, по сути пустое и бессмысленное занятие, привлекает внимание лишь потому, что его защищают стоики. И именно вследствие убедительности их позиции он счел своим долгом против них выступить (II, 150).

Взглянем на позиции спорящих с самой общей точки зрения. На первый взгляд создается впечатление, что Квинт стоит на ультратрадиционалистских позициях, защищая древние религиозные институты, а рационалист Марк "потрясает основы" своей беспощадной критикой. Эти точки зрения формулируются участниками диалога в своего рода программных заявлениях.

"Я придерживаюсь того мнения, - говорит Квинт, - которое не только сложилось в глубочайшей древности, но и получило всеобщее признание у всех народов и племен" (I, 12).
Марк же, напротив, отрицает авторитет традиции:
"древность ошибалась во многих вещах, на которые теперь мы смотрим совсем по-другому, поскольку и опыта накопили, и знаний у нас прибавилось, и время прошло" (II, 70).
Однако, мы уже говорили, что Цицерон специфическим образом уточняет свою позицию: сразу после вышеприведенной фразы он замечает:
"При всем том, учитывая воззрения простого народа, и в коренных интересах государства необходимо поддерживать и нравы и религию, и учения, и права авгуров, и авторитет их коллегии" (II, 70).
Чуть раньше, он говорит то же о гаруспициях:
"Я утверждаю, что из уважения к государству и общественной религии к гаруспициям следует относиться с почтением" (II, 28).
Нам представляется необоснованным видеть в этом дань цензуре.130 Если мы обратимся к религиозному закону, который предлагает Цицерон в другом трактате - "De legibus" (II, 19), то увидим, что там выражается та же позиция, причем не в качестве оговорки, как здесь, но являясь стержнем религиозного законодательства. Не только в теоретическом рассуждении об идеальном государственном устройстве Цицерон раскрывает свою точку зрения как точку зрения традиционалиста, но и в реальной судебной практике он привлекает ее для борьбы с ненормативными религиозными действиями, обвиняя, например, Публия Ватиния (Vat., 14). Поэтому мы склонны видеть принципиальную позицию Цицерона именно в сохранении status quo в религиозной сфере вообще и в искусстве дивинации в частности. И следовательно, его заявление, служащее лейтмотивом ко всему диалогу:
"следует ведь опасаться, как бы мы, или, проявив к этому пренебрежительное отношение, не впали в нечестие, или, приняв [все на веру], не предались бабьим суевериям" (I, 7),
нужно понимать не как разумный компромисс между традицией и новаторством, но как использование рациональных методов в целях сохранения отеческих порядков в ущерб нововведениям.

Но если это так, то как же нам понимать позицию "традиционалиста" Квинта? Присмотримся к ней поближе. Что отличает его традиционализм от традиционализма Марка? Первое, что бросается в глаза, это равный авторитет, который Квинт приписывает разным народам. Галлы, персы, карийцы, халдеи, этруски, фригийцы, писидийцы, арабы, умбры фигурируют у него на равных с римлянами (I, 90-92). У Марка эти народы если упоминаются, то только как предмет критики и даже насмешки (II, 80, 83). Позиция Квинта создает опасное допущение: если дивинация по существу результативна, то у других народов может быть более авторитетная, за счет древности, например, традиция предсказания будущего, более действенная техника предсказания, чем у римлян. Подтверждение этому можно видеть в брошенном вскользь замечании:

"правда, римские авгуры ныне (не в обиду тебе будь сказано) стали невежественными в этом искусстве, которым хорошо владеют и киликийцы и авгуры Памфилии, и Писидии, и Ликии" (I, 25).
А отсюда уже один шаг до религиозных инноваций. И в любом случае, позиция Квинта настраивает на сравнительное изучение разных дивинаторных практик, то есть легитимизирует и стимулирует обращение к нетрадиционным системам. Позиция Марка, объявляющая дивинацию бессмысленной в своей сути, лишена такой опасности для государственной религии.

Итак, нам представляется, что оценивая позиции Марка и Квинта в их взаимном отношении мы должны видеть в Марке традиционалиста использующего философский скептицизм для борьбы с инновационными процессами в римской религии, а в Квинте - человека, чьи воззрения открывают путь нововведениям.

Итак, каковы требования, которые Квинт предъявляет искусству предсказания будущего. Начнем с позитивных моментов, то есть с того, чему Квинт симпатизирует. Во-первых, этодревность практики: и сам Квинт придерживается мнения, которое "сложилось в глубочайшей древности" (I, 11), и считает возмутительным не верить халдеям, которые "четыреста семьдесят тысяч лет сохраняют в своих памятниках познанное ими" (I, 36). Во-вторых, это наличие традиции. Критикуя мнение, согласно которому ауспиции были введены Ромулом для управления невежественным народом, он подчеркивает преемственность знаний основателя Рима (I, 107). Хваля своего современника авгура Аппия Клавдия, он отмечает, что тот, помимо того, что правильно предсказал событие, еще и "в продолжении многих лет сохранил в памяти не только авгурские заклинания, но и саму науку дивинации, в то время как твои коллеги, - обращается он к Марку, - насмехались над ним, называя его то "писидийцем", то "соранским авгуром" (I, 105). Таким образом, Квинт считает ссылку на традицию веским контраргументом обвинению в провинциальном бескультурии. Кроме того, он с уважением ссылается на книги, которые "составляют целую науку" (I, 72), что, конечно, не только подчеркивает существование традиции у этрусков и римлян, но имеет в виду некий профессионализм. К этому можно добавить и трудность науки предсказания будущего (I, 105) и роль опыта в дивинации: "опытные люди умеют верно предсказывать" (I, 78), что так же должно склонять того, кто решит обратиться к подобной практике, прибегнуть к услугам профессионала.

В случае с негативными характеристиками, информация, получаемая нами, не менее примечательна. Центральным здесь является неприятие невежества. Невежество повинно в неправильном толковании знамений (I, 118), невежество - причина, по которой Квинт отвергает целый ряд групп, практикующих дивинацию, в том числе и магов-психомантов (I, 132). Ведь что, собственно говоря, объединяет всех тех, прорицания которых отказывается признавать Квинт в заключительном пассаже своей речи? Что общего у этих гадателей по жребиям, прорицающих за деньги, психомантов, марсийских авгуров, бродящих по деревням гаруспиков, гадателей Исиды при всем их национальном разнообразии, при всем различии их дивинаторных практик? Чужесть римской культуре и принадлежность к социальным низам.

В этом отношении оба брата быстро находят общий язык. Марк возмущается, что благодаря естественной дивинации какой-то "безумный гребец" может лучше разбираться в политической ситуации, чем профессионалы, то есть он сам, Катон, Варрон (II, 114). Он утверждает, что толкование снов бессмысленно, ибо этим занимаются "люди самого презренного и невежественного типа" (II, 129). Желая подчеркнуть, что, принимая стоическое объяснение изменения происходящего в жертве во время дивинации, через непосредственное вмешательство богов, Квинт переступает границы здравого смысла, он усмехается: "ну уж в это, право, никакая гадалка не поверит" (II, 35-36). Здесь братья обретают общую платформу в своей элитарности. Более теоретичный Марк формулирует это в прекрасном программном заявлении:

неужели мы "будем считать открывателями этой науки писидийцев, или киликийцев, или фригийцев? Можно ли допустить, что открывателями божественного были те, кто лишен культуры (humanitas)?" (II, 80).
Итак, подведем итоги. Рассматривая сочинение Цицерона "О дивинации" как программное, идеологическое, задающее, вследствие влияния автора, определенные рамки для религиозной деятельности, можно выделить следующие положения.
В качестве идеального, наиболее предпочтительного стиля поведения в религиозной сфере предлагается спокойное, рациональное отправление культа в тех формах, которые сложились на данный момент (позиция Марка).

В качестве сомнительного, но допустимого стиля поведения рекомендуется обращение к древним, традиционным, элитарным религиозным системам, представляющим собой трудную, то есть требующую изучения и накопления опыта, профессиональную дисциплину (позиция Квинта).

А обычная магическая практика, как она осуществлялась в среде социальных низов, оказывается вовсе недостойной рассмотрения.

Прежде, чем переходить к идеологическим сочинениям так называемых средних платоников, формулирующих уже новые рамки для восприятия магии, обратимся к авторитетным сочинениям, имевшим еще более широкую аудиторию, чем философские трактаты Цицерона - к художественной литературе. Из её анализа видно, как, не меняя сути стоического подхода к религиозным проблемам, представители высшего общества накапливали, так сказать, фактический материал, постепенно обращаясь ко все более развитой магической практике и подготавливая почву для средних платоников.

Примечания

124 Дважды Цицерон упоминает "старух" - sagae - под которыми могут иметься в виду колдуньи: II, 36, 139; колдуна мы можем усматривать под названием "марсийского авгура": I, 132; II, 70, основываясь на том, что племя марсов для римлянина было таким же специфически-колдовским, как племя фессалийцев для грека; и безусловно магия имеется в виду под упоминающейся в конце речи Квинта психомантией: I, 132.

назад

125 Лучшими изложениями учения Стои остаются работы Полленца (Pohlenz ]. Die Stoa. Geschichte einer geistigen Bewegung. Bd. 1-2. Gottingen, 1948-1949) и Риста (Rist J.M. Stoic Philosophy. Cambridge, 1969). О скептицизме см.: Goedeckemeyer A. Die Geschichte des griechischen Skeptizismus. Leipzig, 1905. Наиболее полное исследование философских взглядов Цицерона см.: Suss W. Cicero. Eine Einfuhrung in seine philosophischen Schriften. Wiesbaden, 1966.

назад

126 Здесь и далее пер. М.И. Рижского.

назад

127 Майоров Г.Г. Цицерон как философ // Цицерон. Философские трактаты. М., 1985. С. 9-15; Pohlenz M., Die Stoa. Bd. 1. S. 208-238; Bd. 2. S. 104-122; Reinhardt K. Posidonios // RE. 2 Reihe. Bd. XXII. Hbbd. I. 1953. Coll. 820.

назад

128 См., например: Утченко С.Л. Цицерон и его время. М., 1986. С. 279.

назад

129 Майоров Г.Г. Цицерон как философ. С. 35; С. Л. Утченко (Цицерон и его время. С. 277) говорит о недоработанности речи вообще, что, на наш взгляд, неверно.

назад

130 Suss W. Cicero... S. 122; Майоров Г.Г. Цицерон как философ. С. 35; Утченко С.Л. Цицерон и его время. С. 277.

назад



дальше