Сетевой издательский проект ARISTEASСетевой издательский проект"ARISTEAS"

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение
   Обзор источников
   Обзор научной литературы
Глава I. Эволюция магии
   1. Магия вклассический период
   2. Магия по данным defixionum tabellae позднеклассического и эллинистического времени
   3. Магия эпохи римской империи по данным магических папирусов
   4. Появление теургии как особой формы магии
Глава II. Магия в социо-культурном контексте
   1. Тенденции эволюции отношения к магии в поздней античности
   2. Стоическая идеология у Цицерона
   3. Магия в художественной литературе эпохи Августа
   4. Трагедия и эпос во второй половине I-ого века: Сенека, Лукан, Стаций
   5. Магия в идеологии среднего платонизма.
       Плутарх Херонейский.
       Апулей из Мадавры.
       "Правдивое слово" Корнелия Цельса.

   6. Полемика Порфирия и Ямвлиха.
       Письмо Порфирия к Анебону.
       Трактат Ямвлиха De mysteriis.
Заключение
   Список литературы   
   I. Источники.   
       Издания папирусов, табличек и амулетов.
    II. Литература.   
Список сокращений



ПЕТРОВ Андрей Валентинович | Теургия: социо-культурные аспекты возникновения философски интерпретированной магии в античности

Монография составлена на основании диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Специальность 07.00.03 - Всеобщая история (История Древнего Рима/Древней Греции), защищенной на историческом факультете Санкт-Петербургского Университета в 1997 г. © 2001 г. А.В.Петров; © 2001 г. Центр Антиковедения СПбГУ

Глава II. Магия всоцио-культурном контексте.
1. Тенденции эволюции отношения к магии в поздней античности

Изучение отношения к магии в поздней античности представляет собой проблему вследствие трех причин.

Во-первых, из-за неопределенности фигурирующего в наших источниках понятия "магия".
Во-вторых, из-за тесного переплетения этого феномена с другими религиозными явлениями, как нетрадиционными для классической античности астрологией и пророческим движением, так и с традиционными формами дивинации.
В-третьих, из-за укорененности средиземноморской магии в синкретической религиозности, где выделение элементов вообще затруднительно.112 

Кроме того, отношение к магии в I-V вв. н.э. представляет собой динамический процесс, в ходе которого магия приспосабливается к нормативным формам культуры. В III веке происходит перелом и начинается создание элитарной магии - теургии, которая берется удовлетворить всем требованиям нормативного благочестия.113 Этот процесс является двусторонним. С одной стороны, сами маги предлагают новый язык, не шокирующий своими унижающими богов формулировками и в большей степени использующий понятия так называемого "философского койне", и переориентируют свои цели на более возвышенные. С другой стороны, религиозно-философская мысль все больше осознает, что магия нуждается в таком же рационально-этическом очищении, каким античная религия была некогда поднята на небывалую высоту. В этом процессе усиления интереса языческих философов к магии, видимо, не последнюю роль сыграла христианская апологетика, постоянно подчеркивавшая, что магия, с одной стороны, является неотъемлемой частью языческой религиозности, а с другой, находится в противоречии с философской идеей единого трансцендентного Бога.

Философская работа над взаимным приспособлением философии и магии открывается работами Порфирия ("О философии из оракулов") и Ямвлиха ("О мистериях египтян"). Магия же к этому времени стала достаточно развитой, чтобы быть удачным строительным материалом для философов, что мы пытались показать в предыдущей главе. Но работа над превращением магии в элитарное культурное явление не сводилась к диалогу философов и магов. Предложенная философами трактовка должна была иметь свою аудиторию.

В связи с этим прежде, чем обращаться к собственно философским теориям, ассимилирующим магию, необходимо проследить, насколько была подготовлена почва для восприятия такой идеи, как идея нормативной и даже элитарной магии, в более широкой, чем философская, среде.

Прежде всего следует выделить две весьма влиятельных тенденции в вопросе о магии и магах. Первая не отличает магию от колдовства (Ovid. Ars., 2, 99-104; Lucian. Alex., 5) и склонна рассматривать ее как дурное, но привычное для римского государства явление, наказание за которое предусмотрено уже в законах XII таблиц (Apul. Apol., 47). Вторая, напротив, возводит магию к персидским магам, и старается отличить ее от колдовства и представить в виде элитарной традиции глубокой древности. Рассмотрим подробнее, что представляют собой эти тенденции.

Первая, которая характеризует магию негативно, наиболее широко распространена в литературе и может считаться типичной для времени рубежа эр. Нетрудно констатировать, что для Цицерона, Плиния Старшего, Тацита, Курция Руфа, Диона Кассия, магия является чем-то дурным. Однако, намного сложнее указать конкретные обвинения, выдвигаемые культурными людьми против магии. Мы попробуем это сделать. Прежде всего следует отметить интуитивное неприятие магии: характерно высказывание Курция Руфа (7, 4, 8), который, говоря об одном из своих персонажей, что тот уважительно относился к магии, добавляет, что несмотря на это, человек он был скромный и честный, следовательно обычно маг - человек наглый и бесчестный.

На общее неприятие магии указывает и та роль, которую играет обвинение в магии в судебных делах в Римской империи. Оно действует столь же безотказно, как и обвинение в оскорблении величия и прелюбодеянии. Обвинение в магии оказывается стержнем в деле Либона Друза (Tac. Ann., II, 27-28, 30, 32), открывшем в 16 г. н.э. череду громких дел по обвинению в laesa majestatis в среде римской знати, играет существенную роль в деле Мамерка Скавра (ibid., VI, 29) в 34 г., Лоллии Паулины (ibid., XII, 22) в 49 г., Статилия Тавра (ibid., XII, 59) в 53 г., Бареи Сорана (ibid., XVI, 30-32), казненного в 66 г. В делах, описанных Аммианом Марцеллином магия нередко оказывается центральным компонентом обвинения в оскорблении величия, как, например, в целой серии процессов, возбужденных Максимином при Валентиниане (XXVIII, 1, 5-56; см. особ.: 8, 10, 14, 19, 26, 27, 29, 50), в крупном процессе по делу нотария Феодора ведшемся в Антиохии в 371 г. при Валенте (XXIX, 1, 4 - 2, 6; см. особ.: 1, 5, 25, 29-32, 41; 2, 2, 3) или в расследовании, предпринятом по указанию Констанция в Палестине нотарием Павлом (XXIX 12, 1-16). Магия нередко является единственным составом преступления обвиняемых в оскорблении величия или в подготовке государственного переворота, однако она редко ложится в основу приговора, хотя римское законодательство предоставляет такую возможность: законы против магии древни и суровы.

Два древнейших антимагических закона входят в состав законов XII таблиц. Один из них при интерпретации не вызывает никаких сомнений, и его направленность против колдовства вполне ясна:

"Кто заворожит посевы..."
(Qui fruges excantassit...: Tabl. VIII, 8a = Pliny. NH, XXVIII, 18 (ср. также: Apul. Apol., 47; Verg. Ecl., VIII, 99; Tibul., I, 8, 17-22).
По контексту у перечисленных авторов мы можем судить, что этот закон карал смертью того, кто использовал заклинания или другие колдовские действия для похищения урожая у соседа. В отношении другого закона:
"Кто злую песню распевает..."
(Qui malum carmen incantassit...: Tabl. VIII, 1a = Pliny. NH, XXVIII, 17 (ср. также: Cic. De civ., IV, 10, 12),
до сих пор нет ясности. Научная интерпретация дошедших до нас свидетельств об этом законе колеблется между двумя положениями: или речь идет об использовании заклинаний для нанесения вреда кому-либо, или об оскорбительных речах в чей-либо адрес.114 Решить вопрос в пользу одного из положений при отсутствии дополнительных данных невозможно. В пользу магического содержания закона свидетельствует то, что речь идет только о песнях, а не о любых словах, как должно было бы быть, если бы закон был направлен против оскорблений личности; кроме того, стихи оскорбительного содержания пелись во время триумфа, как мы знаем из Светония (Aug., 49, 4), что в законе должно было бы оговариваться; наконец, сочетание malum carmen можно рассматривать как один из terminus technicus магии, означающий вредоносное заклинание, в отличие, скажем, от заклинаний любовных или медицинских.

В любом случае, первый ли только закон относится к колдовству или оба, мы можем констатировать весьма серьезное отношение римских властей к этой проблеме: в качестве наказания без альтернатив предписывается смерть. Оба вида запрещенных магических действий - власть над урожаем и вредоносная магия - древние и традиционные, они относятся к тем, что объединяют самые различные народы мира от индейцев Америки до современных европейцев.115 

Суровость, обнаруживаемая в следующем (81 г. до н.э.) дошедшем до нас в "Сентенциях" Павла (V, 23, 15-18) и "Дигестах" Юстиниана (48, 8) законе - Lex Cornelia de sicariis et veneficis - не только не уменьшается, но очевидно возрастает:

"Те, кто совершают нечестивые или ночные таинства с целью околдовать или заклясть кого-либо, должны быть распяты или брошены диким зверям. Всякий, кто приносит в жертву человека, или пытается получить предсказания с помощью его крови, или оскверняет святилище или храм, должен быть брошен диким зверям, или, если это человек высшего сословия, он должен быть наказан смертью.

В отношении тех, кто прибегает к магическому искусству, должно использоваться наивысшее наказание, то есть они должны быть брошены диким зверям, или распяты. Сами маги должны быть сожжены живыми. Никто не имеет права держать во владении книг по магическому искусству, и когда они обнаруживаются у кого-нибудь, они должны быть публично сожжены, а те, у кого они были, после ликвидации их собственности, если они высшего сословия, должны быть сосланы на острова, а если низшего - наказаны смертью, так как не только практикование этого искусства запрещено, но также и его знание".

Нельзя не отметить появление новых, по сравнению с законами XII таблиц, элементов. Во-первых, закон Суллы, заложивший, по словам Рамсея МакМаллена,116 фундамент антимагического законодательства, свидетельствует о проникновении магии в высшие слои общества. Затем, достаточно ясно различая профессиональных магов и их клиентов, ссылаясь на специальную магическую литературу и предписывая столь строгие наказания, этот закон заставляет сделать вывод о широком распространении и высоком развитии магии в начале I в. до н.э.

Перечисленные виды запрещаемых магических процедур показывают, что здесь мы, в отличие от XII таблиц, сталкиваемся уже со специфической, возникшей в эллинистическую эпоху, формой магии, где на первом месте находится получение оракулов, самыми действенными и, одновременно, самыми неприемлемыми для общественного сознания способами которого оказываются ночные таинства и человеческие жертвоприношения.

Видимо, на основании этого закона велись судебные процессы по обвинению в магии на протяжении конца республики и в первые три века империи. Во всяком случае, мы ничего не знаем о других законах такого рода до издания в 321 г. закона императором Константином. Вероятно, на основании закона de sicariis издавались постановления об изгнании магов из Рима, хотя такого рода наказание не соответствует тому, что законом предписано. Впрочем, подобного типа расхождения между формулой закона и его применением на практике не редкость, и не исключено, что обычно наказание за обращение к магии было более мягким117 .

Следующий блок законов принадлежит уже христианскому времени. 18-ый титул IX книги Кодекса Юстиниана и 16-ый титул IX книги Кодекса Феодосия содержат набор законов, относящихся к практикованию астрологии, магии, приготовления ядов и т.п. (De maleficis et mathematicis et ceteris similibus). Основным из них является закон Константина 321 г.:

"Жесточайшими законами по заслугам должна осуждаться и наказываться наука тех, кто прибегает к магическим искусствам или замышляет что-либо против здоровья людей, или пытается привлекать развратные души к похоти. Однако, никакие уголовные обвинения не должны возводиться за использование средств, предназначенных для лечения человеческого тела, или за произнесение без злого умысла в сельской местности заклинаний, чтобы спелый виноград не был попорчен дождем, или побит ветрами, градом или камнями, от которых нет вреда для здоровья или репутации кого-либо, но исполнение которых, напротив, содействует тому, чтобы дары богов и человеческие труды не разрушались" (CJ, IX, 18, 4).
На рубеже эр общественное мнение было вполне солидарно с законодателями (во всяком случае, мнение высшего общества), усматривая в магии опасное нарушение нормы (Cic. Vat., 14; Lucan. Phars., VI, 424-434). Указание на ненормативность и даже антинормативность магии ярко видно в советах Мецената Августу, которые вложил в его уста Дион Кассий (LII, 35-36), по мнению которого магия - источник смуты:
"никак не годится, чтобы существовали те, кто занимается магией, ведь они часто, иногда говоря правду, много больше - ложь, побуждают многих к переворотам (neocmou'n ejpaivrousin)".

Лживость магических действий, указанная в последней цитате, наряду с обвинением в корыстолюбии, весьма популярна у критиков магии. Даже Квинт Цицерон, защищающий близкие к магическим искусства от нападок своего брата Марка Цицерона, без обиняков обвиняет обыденные виды прорицаний, в том числе и магические (некромантию) в продажности и лживости (Cic. De div., I, 132). С ним соглашаются Проперций (IV, 81 sqq) и Ювенал (Sat., VI, 508-591; особ. 508-511, 548-552).

Другие обвинения, которые удается выделить в наших источниках, принадлежат в большей мере к эмоционально-моральной сфере и обращают внимание на нечестивость и бесчеловечность, противоприродность магии.

Маги не только ненормальны и ненадежны, они - злы, страшны, отвратительны. Во-первых, маги связаны с миром мертвых. Колдуньи Канидия и Сагана у Горация (Sat., I, 8, 17-22, 23-45; Ep., 5, 18-19; 17, 38-39), Медея у Овидия (Her., VI, 89-90) и Сенеки (Med., 799-800), Эрихто у Лукана (Phars., VI, 525-526, 533-537, 541-559), либо совершают свои действия на кладбище, либо используют погребальные атрибуты или самих покойников для колдовства.

Бесчеловечность магического искусства ярче всего изображается Горацием в пятом эподе, где мальчик подвергается мучительной смерти ради изготовления любовного зелья. Такую же тенденцию можно усматривать и в похищении ведьмами ребенка у Петрония (Sat., 63), и в описании колдуний-сипух Овидием (Fast., VI, 131-148), и в лукановском изображении ведьмы Эрихто (Phars., VI, 533-569).

Самый распространенный пример противоестественности магических действий - способность колдунов низводить луну (или звезды) с неба, что иногда дополняется способностью останавливать реки и поворачивать звезды вспять, менять порядок дня и ночи, времен года и пр. (Hor. Ep., 17, 4-5, 78; Tibul., I, 5, 45-52; 8, 20; Propert., I, 1, 19, 23-24; Seneca. Med., 752-770; Lucan. Phars., VI, 461-491, 499-506).

Культурный человек времен конца республики и императорского времени вряд ли мог избежать влияния современной ему художественной литературы. В связи с этим мы можем рассматривать художественное произведение как активную силу, создающую определенный культурный стереотип отношения к магии или, как минимум, задающую некий эмоциональный тон ее оценки. Доминирующей эмоциональной реакцией на магические сюжеты в VIII сатире I книги Горация, в "Сатириконе" Петрония (62 sqq) и отчасти в "Метаморфозах" Апулея (II, 20 sqq) является чувство страха. С другой стороны, V эпод Горация и уже упоминавшийся сюжет о сипухах, наполняющих свои зобы кровью ребенка, (Ovid. Fast., VI, 131-148) явно стремятся вызвать острое чувство жалости к жертве колдуний: Гораций подчеркивает детский возраст, растерянность, дрожащие уста ребенка, сушеная печень которого, когда он умрет от голода, пойдет на приворотное зелье. Подробности действий Эрихто у Лукана (Phars., VI, 538-569) имеют целью вызвать отвращение: она вырывает у трупа глаза, сгрызает ногти, откусывает язык, собирает гной и т.д.

Заключая характеристику негативной тенденции в оценке магии, укажем на одно из важных сопоставлений, в которые приводится магия в некоторых наших источниках. Мы имеем в виду сюжеты эротического характера. Дело не только в том, что любовная магия - весьма распространенное явление, на что указывают как свидетельства античных авторов, так и магические папирусы, но и в том, что сексуальная проблематика и магия оказываются иногда довольно тесно переплетены. Так, когда апологеты отвечают на обвинение, предъявляемое христианам, в так называемом "загашении светильников", весьма трудно понять, в чем все-таки состоит само обвинение: в половой распущенности, или в колдовстве (Tert. Ad nat., I, 7; Iust. Apol. I, 26).118 Концептуально не менее значимой представляется та параллель, которая проводится Горацием (Ep., 17), Тибулом (I, 8, 17-26) и Проперцием (I, 1, 19-24) между любовной страстью и магией, сопоставляемым на основании их непреодолимой силы, которую они имеют над волей человека.

Связь между магией и сексуальной ненормативностью констатируется как римским законодательством (CJ, IX, 18, 4), так и юридической практикой (Tac. Ann., III, 22; IV, 52; VI, 29; XII, 52; XII, 59; XVI, 8; XVI, 14). Таким образом, магия производит на культурного римлянина отталкивающее впечатление как занятие неприятное, злое, непристойное, страшное, противоречащее законам и обычаям, противоестественное вообще, связанное с насилием и жестокостью, с ужасами мира мертвых, с обращением к злым, нечистым силам, парализующее волю. К нему прибегают невежды и корыстолюбцы, наживающиеся за их счет.

Перейдем теперь к рассмотрению той тенденции, которая направлена на оправдание магии в глазах современников. Само существование такого рода тенденции на фоне столь яркого неприятия не должно вызывать удивления. Ближайшей и весьма любопытной параллелью к этому процессу является оправдание христианства апологетами II-III века.119 В обоих случаях насущной потребностью было показать, что магия или христианство, соответственно, имеют право на существование в контексте античной культуры, и что не каждый связанный с ними человек является маргиналом с девиантным поведением. И в обоих случаях результатом оказалось изображение предмета защиты как высшего достижения античной культуры. Христианство, будучи в первом - начале второго века явлением низовой культуры в глазах нормативного римлянина, характеризовалось как невежественное суеверие, как форма колдовства и вообще как дело уголовного характера (Pliny. Ep., X, 96, 8-10; Tac. Ann., XV, 44; Suet. Nero, 16, 2).120 Апологеты создают новый стереотип восприятия христианства как явления нормативного и даже элитарного, представляя новую религию как продолжение античной философии и как вершину развития античной культуры.121 Вторая часть их программы не получила дальнейшего развития и христианство не стало элитарным явлением, зато оно стало явлением нормативным. Магия, пройдя аналогичный путь, добилась противоположных результатов - не снискав успеха на стезях нормативности, она стала элитарным явлением.

Как мы уже говорили, оправдание магии по существу проводилось в философских произведениях и представляло собой взаимное приспособление платонической этики и метафизики, с одной стороны, и магического языка и действий, с другой. Об этом мы будем говорить ниже, здесь же нас интересуют в большей степени изменения в стереотипах отношения к магии, чем создание соответствующих, легитимизирующих это отношение, теорий или уже рассмотренное изменение магической практики.

Действенный способ оправдания чего-либо новосозданного или сомнительного, как в данном случае, заключается в придании значимости путем удревнения и возведения к авторитетным народам или сектам. Такова, например, система аргументации у иудеев и христиан. Для них их религия - иудаизм (Аристобул у Клемента Александрийского: Strom., V, 97, 7; Philo. Aet. Mund., 18-19; Abr., 98) или же христианство (Clem. Alex. Strom., I, 87, 2; V, 10, 1-2), древнеvе греческой мудрости, как философской (Пифагор, Платон), так и поэтической (Гомер, Гесиод) и является для неё источником. О том, что такая аргументация находила отклик у аудитории, свидетельствует позиция пифагорейца Нумения (Clem. Alex. Strom., I, 150, 4). Этот ход мысли не ограничивался средой евреев и христиан. Татиан в своей речи против эллинов, призывая последних уважать варваров, явно опирается на богатую литературную традицию, описывающую древность разных видов искусств и знаний:

"славнейшие из телмиссян изобрели искусство предсказывать по снам; карийцы - искусство предузнавать по звездам, фригийцы и древнейшие из исаврян по полету птиц, кипряне по внутренностям жертвенных животных. Астрономию изобрели вавилоняне, магию -персы, геометрию египтяне, письмена финикияне. Поэтому перестаньте называть своими изобретениями то, что переняли от других" (Adv. Hell., 1, пер. П. Преображенского).
Элемент эмоциональной критики греческой мудрости, очевидно, порожден апологетическим задором христианского автора; во всяком случае, у Диогена Лаэртского, представляющего ту же тенденцию, подобного настроения не обнаруживается.
"Занятия философией, - пишет он, - как некоторые полагают, начались впервые у варваров: а именно у персов были их маги, у вавилонян и ассирийцев - халдеи, у индийцев - гимнософисты, у кельтов и галлов так называемые друиды и семнофеи (об этом пишут Аристотель в своей книге "О магии" и Сотион в XXIII книге "Преемств"); финикийцем был Ох, фракийцем - Залмоксис, ливийцем - Атлант. Египтяне утверждают, что начинателем философии, хранимой жрецами и пророками был Гефест, сын Нила; от него до Александра Македонского прошло 48 863 года и за это время было 373 солнечных затмения и 332 лунных. А от магов, первым из которых был перс Зороастр, и до падения Трои, по счету платоника Гермодора (в книге "О науках"), прошло 5000 лет; по счету же Ксанфа Лидийского, от Зороастра до переправы Ксеркса прошло 6000 лет, причем после Зороастра следовал длинный ряд магов - преемников - и Остан, и Астрампих, и Гобрий, и Пазат, вплоть до сокрушения Персии Александром Македонским" (DL., I, 1-2, пер. М.Л. Гаспарова).
Оправдание магии - не исключение. Когда Апулею, обвиненному в том, что он магическими средствами очаровал богатую вдову, пришлось защищаться в суде, он среди разнообразных и не всегда корректных методов защиты произносит принципиальной важности речь, в которой разделяет магию, понимаемую толпой как колдовство, и магию персидских магов, представляющую собой
"науку, угодную бессмертным богам, обладающую знанием того, как чтить их и поклоняться им" (Ap., 25-26).
Наряду с этим фундаментальным разделением, которого не избежит никто, берущийся защищать магию в античности, Апулей предлагает и другие работоспособные аргументы:
1) ссылка на авторитет Платона,
2) возведение магии к Зороастру,
3) неспособность невежественного человека провести разницу между философом и колдуном.
Сопоставление 11 главы VI книги и 38-39 глав VII книги "Жизни Аполлония Тианского" показывает, что автора этого сочинения, Флавия Филострата, устраивает такое разделение, как и автора "Эфиопики" Гелиодора (III, 16). Оно было принято и в неоплатонизме, начиная с Порфирия (Aug. De civ. dei, X, 9) и вплоть до Прокла (по свидетельству Пселла: PG, 122, 876B).

Смысл дихотомии магического искусства, проводимой Апулеем, вполне понятен: "истинная" магия получала шанс отождествиться с многовековой традицией наставников персидских царей. О древности этой науки свидетельствуют ссылки у Диогена Лаертского (I, 2): Гермодор насчитывал пять тысяч лет от Зороастра до падения Трои, Ксанф Лидийский насчитывал шесть тысяч лет до переправы Ксеркса. С основами этого учения можно было познакомиться по прекрасному изложению Плутарха в его трактате об Исиде и Осирисе. С такого рода магией без труда мог быть связан и Пифагор, свидетельство чему мы находим в письмах Аполлония Тианского (Ep., 16).

"По-твоему, - пишет Аполлоний Евфрату, - магами надобно звать любомудров пифагорова толка, да заодно уж и Орфеева. А вот по-моему, магами пристало именовать философов какого угодно толка, ежели притязают они на святость и праведность" (пер. Е.Г. Рабинович).
Без такой дихотомии магические интересы Пифагора казались бы недопустимыми, как они представлялись Цицерону:
"Я хочу, чтобы ты, - обращается он к Публию Ватинию, - который обычно называет себя пифагорейцем и притягивает имя этого ученейшего человека к своим возмутительным и варварским обычаям, ответил мне, что за извращение ума тебя поразило, что за безумие, что ты, прибегая к неслыханным и нечестивым таинствам, вызывая подземные души, принося мальчиков в жертву богам, презираешь ауспиции, на которых основан этот город, которыми держится вся республика и власть" (Vat., 14).
Связь mageia - Magoi122 лежала на поверхности, и не удивительно, что на нее имеется ряд указаний в античной литературе. Так, Плиний Старший, давая в первых главах XXX книги обширный экскурс ее истории и существа, прослеживает, как она распространилась от персов по всему миру. Менее подробные, но явно указывающие на существование более обширной традиции, очерки истории магического искусства даются Аммианом Марцеллином (XXIII, 6, 32-36), Диогеном Лаертским (I, 2) и Апулеем (Apol., 27).

Стремление повысить авторитет магического искусства также за счет персов, не меняя его колдовского содержания, видно и в псевдоэпиграфии оригинальных магических документов: среди авторитетных фигур в магических папирусах фигурируют Зороастр (PGM, XIII, 967) и Остан (PGM, IV, 2006; XII, 122), известный нам как персидский маг по литературным источникам, и в частности по Плинию (XXX, 9) и Апулею (Apol., 90).

Видимо, тенденция оправдывать магию по существу была и в среде практикующих магов или близкой к ним, во всяком случае Минуцию Феликсу (Oct., XXVI) известна книга Сосфена, а Киприану (Quod idolae dii non sint, 6) книга Остана,123 вполне удовлетворительно, даже на христианский взгляд, характеризующие истинного Бога. Таким образом, тенденция связывать магию с элитарной персидской традицией констатируется не только в высших слоях представителей римской культуры, но и в самой магической среде.

Для более ясного понимания эволюции, приведшей к формированию элитарной, престижной магии, необходимо более подробно остановиться на некоторых её моментах. И прежде всего рассмотреть теоретические построения античных авторов, в которых определяется место магии, или на основании которых такое место могло быть определено. Важно отметить, что идеология этих сочинений отличается от философии, особенно от философии школьных традиций, которые работают для собственного, иногда весьма замкнутого круга, излагая идеи специфическим, профессиональным языком.

Сочинения же, которые мы избрали предметом нашего рассмотрения, предполагаютболее широкую аудиторию и являются утилитаризацией философии, включением ее в контекст культуры поначалу римской элиты, а позже и не только элиты. Именно как к таковым, то есть не философским, а пропагандистским, просветительским произведениям, мы и хотим обратиться к данным трактам. Мы хотим взглянуть на них глазами обыденного человека, интерпретировать их с точки зрения обыденного сознания, выяснить, какие возможности предоставляли эти теоретические построения для человека не являющегося ни стоиком, ни скептиком, ни платоником по своей философской позиции, да и вообще не имеющего философской позиции, а судящего о предлагаемых философией идеях по их убедительности, правдоподобности, приемлемости, но в силу своего социального положения вынужденного считаться с господствующим направлением мысли.

Примечания

112 О трудностях в определении магии как специфического, обособленного феномена религиозной жизни античного мира см. A.D. Nock. Paulus and Magus // A.D. Nock. Essays on Religion and the Ancient World. P. 313-318.

назад

113 То, что теургия генетически связана с магией, представляется нам бесспорным. См., в частности: Hopfner Th. Theurgie // RE. Bd. VI. Hbbd. 1. Coll. 258-270; Dodds E.R. Theurgy. P. 283-311; Eitrem S. La theurgie chez les Neo-platoniciens et des Papyrus Magiques // Symbolae Osloenses. Fasc. XXII. 1942. P. 49-79.

назад

114 Никольский Б.В. Система и текст XII таблиц. СПб., 1897. С. 30.

назад

115 Токарев С.А. Сущность и происхождение магии // Ранние формы религии. М., 1990. С. 438-454; 484-486.

назад

116 MacMullen R. Enemies of Roman Order. Cambridge, 1966. P. 125-126.

назад

117 Benko S. Pagan Rome and the Early Christians. Bloomington, 1984. P. 129.

назад

118 Подробный анализ этого сюжета см.: Benko S. Pagan Rome... P. 54-74.

назад

119 Об апологетах вообще см.: Плотников В. История христианского просвещения в его отношении к древней греко-римской образованности. Период первый. От начала христианства до Константина Великого. Казань, 1885; Майоров Г.Г. Формирование средневековой философии. М., 1979; Соколов В.В. Средневековая философия. М., 1979. С. 37-46; Бычков В.В. Эстетика поздней античности. М., 1981; Timothy H. The Early Christian Apologists and Greek Philosophy. Assen, 1973.

назад

120 Вообще см.: Harnak A. Die Mission und Ausbreitung des Christentums in den ersten drei Jahrhunderten. 4 Aufl., Bd. 1-2. Leipzig, 1924. Bd. 1. S. 281-289.

назад

121 Первым известным нам христианином, высказавшим эту идею, является Юстин (см.: Gilson E., Bohner Ph. Geschichte der cristlichen Philosophie von ihren Anfangen bis Nikolaus von Cues. Padeborn, 1952. S. 28), но наиболее выпукло мысль о христианстве, как высшей фазе развития античной культуры в целом, представлена у Клемента и Оригена (см.: Jaeger W. Das fruhe Christentum und die griechische Bildung. Berlin, 1963. S. 35). Эту тенденцию в христианстве вполне можно считать магистральной, выстраивая ряд, идущий от Филона к Юстину, а от него - к Клементу и Оригену (см.: Chadwick H. Philo and Beginnings of Christian Thought // Cambridge History of Ancient Greek and Early Mediaeval Philosophy / Ed. A.H. Armstrong. Cambridge, 1967. P. 160-162; 170; 184), а негативную позицию считать маргинальной (влияние представителей этой тенденции прослеживается, скорее, в понятийном богословии, а не в идеологических установках).

назад

122 О связи этих двух понятий см.: A.D. Nock. Paulus and Magus. P. 313-316.

назад

123 Причина разночтения Остан-Сосфен не ясна, но обоими авторами имеется в виду, очевидно, одно и то же сочинение. Ср.: Oct., 26: " Первый из таких магов по словам и делам своим Сосфен с подобающим благоговением говорит об истинном Боге, признает ангелов, служителей и вестников истинного Бога, и представляет их присутствующими перед его престолом в таком страхе, что они трепещут от мановения, от взгляда Господа" (пер. П. Преображенского) и Cypr., 6: "однако самый замечательный из них (sc. магов), Остан, отрицал, что можно видеть форму истинного бога и говорил, что возле его трона стоят истинные ангелы".

назад



дальше